Размышления у картины. Часть вторая.

Праздник для всех — и отдельная история для одного человека

Любая свадьба существует как минимум в двух измерениях. Для гостей — событие. Еда. Шум. Поздравления. Музыка. Одежда. Веселье. Для двух людей в центре — изменение собственной жизни. Это совсем другой масштаб. Маковский окружает невесту роскошью, но её лицо от этого не становится праздничнее. Возможно, она смущена. Возможно, тревожится. Возможно, просто вынуждена выдерживать всеобщие взгляды. Мы не можем точно назвать её чувство. И именно поэтому оно интересно.

Можно приблизить лицо невесты

Если цифровая репродукция достаточно качественная, здесь стоит остановиться. Не на жемчуге. Не на вышивке. На лице. Оно написано мягче окружающих драгоценностей. Материя сверкает. Лицо живёт. Так возникает почти незаметное противоречие. Картина, знаменитая изобилием предметов, всё-таки удерживается человеком. Если бы не было этого внутреннего напряжения, перед нами осталась бы великолепная декоративная панорама.

Жених

Он находится рядом. Но эмоционально воспринимается иначе. Его костюм тоже богат. Поза включена в общий свадебный ритуал. Однако именно невеста сильнее притягивает зрителя. Возможно, потому что мужчинам вокруг позволено быть активными. Они поднимают чаши. Разговаривают. Смеются. У женщины справа движение более сдержанное. Она словно одновременно принадлежит празднику и немного отделена от него.

Кто все эти люди?

Маковский не писал конкретное историческое событие с известными государственными персонажами. Перед нами не свадьба, которую можно точно найти в летописи. Это обобщённый образ богатого боярского торжества. Hillwood описывает сцену как союз двух влиятельных боярских семей — социально и политически значимое событие московской жизни XVI–XVII веков. Поэтому нет смысла разыскивать:

— А как звали именно эту невесту?

У неё нет обязательной исторической биографии. Это тип. Но тип, которому художник дал индивидуальное лицо.

Так было или так хотелось видеть?

Очень важный вопрос. Во второй половине XIX века интерес к допетровской Руси заметно усилился. Архитекторы, художники, коллекционеры и заказчики обращались к древнерусским формам, орнаменту, костюму, предметам быта. В исследованиях «Боярский свадебный пир» рассматривается как одно из заметных произведений русского историзма и «русского возрождения», где прошлое предстает идеализированным, богатым и цельным. Hillwood также прямо связывает картину с русским возрожденческим стилем, обращённым к культуре допетровской Руси. И вот здесь становится ясно: Маковский пишет XVII век. Но смотрит на него глазами XIX.

После Петра Великого прошлое стало особенно заметным

Петровская эпоха традиционно связывалась с резким поворотом России к западноевропейским формам жизни. Через полтора столетия возник естественный вопрос: а что было до этого? Как выглядела «старая Русь»? Во что одевались? Как праздновали? Как украшали дома? Как выглядела национальная традиция до масштабной европеизации? Для части общества XIX века этот вопрос становился не только историческим. Он касался настоящего. Что считать «своим»? Что — заимствованным? Где искать национальную форму? Картины Маковского попадали точно в этот интерес.

Но Маковский не археолог

И хорошо. Потому что если смотреть на полотно исключительно как на учебную иллюстрацию: «Так проходила боярская свадьба XVII века», мы сразу попадём в ловушку. Это художественное произведение. Маковский выбирает. Усиливает. Комбинирует. Декорирует. Он хочет, чтобы прошлое было зрелищным. Поэтому правильнее воспринимать картину не как фотографию XVII века, которой быть не могло, а как представление позднего XIX века о красивом национальном прошлом. Это гораздо интереснее.

Слишком красиво?

Современники Маковского нередко именно за это и спорили с ним. Он был связан с передвижниками: являлся членом-учредителем Товарищества передвижных художественных выставок и участвовал в его выставках. Но со временем его живопись всё сильнее отходила от той социальной проблематики и сурового реализма, которые мы видели у Перова, Ярошенко или раннего Репина. Русский музей фиксирует Маковского как одного из основателей Товарищества и одновременно художника, чья выставочная деятельность охватывала академические, передвижные и международные площадки. Маковского всё больше интересовали эффектность, красота, исторический костюм, салонный портрет. И публика любила это.

Нужно ли за это ругать художника?

Не обязательно. Живопись не обязана постоянно быть суровой. В ней есть право на наслаждение цветом. На декоративность. На красивую материю. На праздник. Проблема появляется только тогда, когда мы начинаем путать разные задачи. Перов спрашивает: как живут бедные дети? Верещагин: что остаётся после войны? Ярошенко: кто эта новая женщина на городской улице? Маковский спрашивает иначе: каким прекрасным может выглядеть прошлое? Это тоже художественный вопрос.

Красное, золотое, белое

Попробуем на минуту перестать видеть предметы. Не кубок. Не кафтан. Не кокошник. А только цветовые массы. Тёплые красные. Глубокие коричневые. Золотистые. Белые пятна тканей и лиц. Чёрные и тёмно-зелёные участки, которые позволяют всему остальному загореться. Картина перестаёт быть каталогом старинных вещей. Она становится сложной цветовой конструкцией. Маковский прекрасно понимал, что богатство нужно показывать не количеством золота, а контрастом. Если всё сделать одинаково ярким, ничего не будет сиять.