Архивная крыса. Дело о пропавших девушках

И всё же здесь ещё теплилась жизнь: из-за двери танцевального класса доносилась музыка, в коридоре бегали дети с разрисованными лицами, а возле кассы висело объявление о наборе в студию эстрадного вокала «Приозёрочка».

– Интересно, где здесь гнездилась «Грация»? – бурчала Анна, блуждая по извилистому коридору в поисках костюмерной.

Галину Ильиничну Коровину она нашла в закутке за обитой рваным дерматином дверью. Хмурая жилистая женщина лет семидесяти, с короткими фиолетовыми волосами сидела между вешалок с бальными платьями и расшивала пайетками детский кокошник.

– Вам кого? – спросила она, не отрываясь от шитья.

– Здравствуйте. Мне рекомендовал к вам обратиться Сергей Петрович Громов. Я – Анна Плахтина, из архива.

Надрывно вздохнув, Галина Ильинична отложила кокошник и кивнула на стул рядом с собой.

– Ну, если Сергей Петрович… Чего тебе?

Анна скромно устроилась на краешке стула и призналась в том, что ей нужна информация о модельном агентстве «Грация».

– Да помню я эту шарашку, – фыркнула Галина Ильинична. – Такой балаган тут устроили, мама дорогая! Девки эти вечно толпами шлялись по дворцу, как цапли –длинные, тощие и вечно голодные. Думали, сейчас приедут Дольчи Габанны с Версачами и увезут их в Париж. Ага, как же!

– А Лариса Звонарёва? – осмелела Анна.– Она часто здесь бывала?

– Да она не вылезала отсюда: то кастинги, отборы какие-то, то модные показы. Девок этих вечно гоняла по сцене в одних купальниках. Председатель союза ветеранов потом полгода жаловался во все инстанции на разврат во Дворце культуры.

– А в ноябре девяносто шестого был какой-то особенный показ?

Коровина прищурилась.

– Это кто тебе сказал?

– Видела надпись от руки на программке, которую нашла у нас в архиве, – соврала Анна.

Старая костюмерша несколько секунд буравила её взглядом, будто решая, стоит ли откровенничать с этой архивной крысой.

– Был такой показ, – хмуро сказала она. – Но не для публики. Приехали какие-то люди из Москвы: мужики в красных пиджаках, бабы в мехах и золоте. Девчонок вывели, как кобыл на ярмарку. Разглядывали, крутили, заставляли улыбаться. Мне сразу это не понравилось.

– Почему?

– По кочану! – огрызнулась Коровина, обидевшись на тупость собеседницы.– Потому что это не на модельное агентство было похоже, а на отбор шлюх для борделя.

Анна почувствовала, что напала на след.

– Кто был из девушек, помните?

– Машка Медянова точно была. Анфиска Князева. Наташка… как её… Ковтун, кажется. И ещё пара, не помню имён. А вот Светки Беликовой уже не было: или уехала, или заболела.

– Организовывала показ Звонарёва?

– Ну, а кто ж ещё? И мужик один всё крутился, неприятный. С белыми волосами, хотя и не старый. В кожаной куртке. Его все Седым называли. Приходил, командовал, девчонок гнобил. А один раз с Анфиской Князевой ругались так, что думала, поубивают друг дружку. Она ему кричала: верни документы, козёл. А он ей: заткнись, тварь, или поедешь не в Италию, а в багажнике в лес. Я тогда ещё подумала: хорошие у них там, видно, контракты.

– И чем всё закончилось?

– Поорали и успокоились. Видно, договорились. А через пару недель «Грация» эта вдруг свернулась и Звонарёва слиняла в неизвестном направлении. И куда девчонки подевались, тоже не знаю.

Галина Ильинична помолчала, потом неожиданно добавила:

– Только ты, милая, зря в это полезла.

– Почему?

– Потому что большие люди очень не любят вспоминать, как они в эти люди вышли, – туманно ответила костюмерша.

Но Анна не сдавалась.

– Анфиса Князева… она же вернулась, да?

Галина Ильинична посмотрела на неё пристально.

– Кто тебе сказал?

– Просто…слышала.

– Слышала она! – фыркнула Коровина. – Тут у нас расскажут! И чего не было, выдумают. Анфиску я видела давно: где-то в году в двухтысячном, на рынке. Шла в тёмных очках, худая как палка, и рожа такая, будто сейчас укусит. Окликнула её, а она даже не обернулась. Хотя, может, это и не Анфиска была…

Анна задумчиво рассматривала мозаичное панно, красовавшееся за спиной у Коровиной. Картина изображала жизнерадостных девушек в сарафанах и кокошниках, которые плыли в томном хороводе. Вряд ли таких крепких щекастых красоток взяли бы моделями в девяностых. Хотя, может, это и к лучшему.

Информации у неё стало больше, но ясности не прибавилось. Закрытый показ в ноябре девяносто шестого всё-таки был. Его организовывали Звонарёва и Седой, с которым Князева ругалась из-за паспорта. Может, девушек удерживали в агентстве насильно? Из сериалов Анна знала о такой криминальной схеме: вначале обещали золотые горы, потом под удобным предлогом отбирали паспорт – и добро пожаловать в сексуальное рабство!

– Спасибо вам, – сказала она, вставая. – Вы очень помогли.

– Да на здоровье. Только если полезешь в эту историю, ходи да оглядывайся!

– Это ещё почему?

– Да потому что вчера про тебя тут уже спрашивали.

Анна почувствовала, как по спине ползёт холодок.

– Кто?

– Мужик какой-то. Сказал, из администрации. Интересовался, не приходила ли к нам архивистка, которая копается в истории модельного агентства. Конечно, я ему ничего не сказала. Но он мне не понравился.

– Что за мужик?

– В тёмной куртке. Лицо обычное, потом и не вспомнишь. Вроде вежливый, а глаза злые.

Озноб вдоль хребта тут же усилился.

– И что вы ему ответили?

– Что я ему не справочное бюро! И народ у нас тут толпами ходит, всех не упомнишь. Он, ясен пень, не поверил, но отвязался

Поблагодарив Галину Ильиничну за бдительность, Анна вышла из костюмерной на ватных ногах.

Во Дворце культуры шумела жизнь. Из актового зала доносился детский хор, где один из голосов отчаянно фальшивил. Наверху кто-то бренчал на гитаре. Мимо пробежала девочка в короне из фольги и белой пачке, похожая на маленькую, но очень решительную снежинку. На первый взгляд, вокруг ничего не изменилось, но где-то рядом бродила опасность.

– Давно мной не интересовались мужчины, – бормотала Анна, снова блуждая по коридору, теперь уже в поисках выхода. – Конечно, такое внимание мне льстит, но лучше я как-нибудь обойдусь...

На улице моросил дождь. Она раскрыла зонт и медленно пошла к площади. Мысли путались. Кто-то знает, что она расспрашивает про «Грацию». Кто-то представляется администрацией и следит за ней ещё со вчерашнего дня. Бывшие хозяева «Грации»? Или тот самый маньяк из девяностых?

Она приказала себе не драматизировать. В конце концов, это может быть кто угодно. К примеру, Оксана Геннадьевна решила проверить, чем она занимается. Или Маргарита Семёновна послала знакомого. Да та же Анфиса Князева нервничает и на всякий случай подстраховывается. Всё можно объяснить без мафии, убийц и торговцев живым товаром.

Проблема была в том, что ей самой всё меньше верилось в мирные объяснения.

На автобусной остановке Анна полезла в сумку за телефоном и обнаружила, что молния на боковом кармане расстёгнута. Сердце забилось и ухнуло куда-то вниз. Дрожащей рукой Анна зашарила в сумке. Телефон лежал на месте, кошелёк тоже. Ключи, упаковка влажных салфеток, чек из аптеки, даже позавчерашний пакетик с леденцами – всё было при ней.

Не хватало только одного. Фотографий, которые она раздобыла у Громова.

Анна лихорадочно пролистала галерею в смартфоне. Снимки исчезли. Она остановилась посреди тротуара, опустив зонт и даже не чувствуя, как холодные капли дождя затекают за воротник. Сама она удалить их не могла. В кабинете Громова телефон был при ней. Потом – в сумке, дома, в ДК. Значит, кто-то получил удалённый доступ к смартфону или…Или она сходит с ума.

Эта мысль Анне не понравилась. Чтобы успокоиться, она встала на цыпочки, подняла руки над головой, сделала глубокий вдох, затем выдох и повторила несколько раз. Именно такое упражнение для релакса практиковал красавец-сыщик в её любимом сериале. Однако приозёрские жители криминальных драм не смотрели и дыхательными практиками не увлекались. Поэтому очень скоро вокруг Анны собралась кучка прохожих, которые с интересом наблюдали за спятившей архивисткой. Опомнившись, она с невозмутимым видом выбралась из толпы и пересекла площадь. И лишь убедившись, что никто из зевак её больше не видит, уныло ссутулилась и побрела к дому.

У подъезда, конечно же, сидела тётя Зина с подругами. Вид у тройки сплетниц был такой, словно они только что коллективно раскрыли масонский заговор.

– Ань! – окликнула тётя Зина. – А мы тут как раз про тебя говорили.

– Надеюсь, только хорошее? – бледно улыбнулась архивистка Плахтина.

– Смотря что считать хорошим, – ответила Нелли Петровна. – К тебе сегодня днём мужчина приходил.

Анна замерла на полпути в подъезд.

– Какой мужчина?

– Не местный, – сказала с удовольствием Люся. – На машине. Такая большая, чёрная. Солидная. Он сначала спросил, дома ли ты, а потом постоял, посмотрел на окна и уехал.

– И вы, конечно, спросили, кто он и зачем? – без особой надежды уточнила Анна.

– Само собой, – оскорбилась тётя Зина. – Мы что, не понимаем? Только он не признался. Улыбнулся и говорит: «Старый знакомый». А я сразу поняла, что врёт.

– Это как?

– А так! Старый знакомый не спрашивал бы у нас, на каком этаже ты живёшь.

Анна медленно кивнула.

– Спасибо большое.

–Ты бы поосторожнее, Анечка, – неожиданно серьёзно сказала тётя Зина.– Не понравился мне этот мужик. Вежливый слишком. А от вежливых мужиков, которые интересуются посторонними женщинами, добра не жди.

Дома Анна первым делом проверила дверь, потом окна, потом снова замок. Не успокоившись, она подтащила к двери массивную обувницу и заблокировала вход в квартиру. Затем затаилась в прихожей, с опаской поглядывая в тёмный проём гостиной.

Опасность стала почти осязаемой и караулила её где-то за стенами дома. Защитить Анну было некому. Кроме разве что Филимона.

– Вся надежда на тебя, – сказала она коту, который нарисовался в прихожей и с интересом наблюдал за спятившей хозяйкой.

Анна потянулась его погладить, но Филимон ловко увернулся и нырнул под обувницу: больше всего на свете кот ценил собственный покой и не собирался потакать нервным женщинам.

Пригибаясь, как под обстрелом, Анна прокралась в гостиную, задёрнула шторы и дрожащими руками снова пролистала галерею в смартфоне. Фотографии не появились. Зато смартфон разразился надрывным звонком, от которого она подпрыгнула. Но тревога оказалась ложной: звонила мать и долго жаловалась на ведущих новостей, которые «мямлят, как будто каша во рту». Успокоив Нину Павловну, она обессиленно опустилась на диван и с отчаянием уставилась в стену: её маленький и такой неприхотливый мир начинал трещать по швам. Может быть, окружающее правы, и она просто лезет в не своё дело?

Но потом Анна вспомнила залитый солнцем двор, запах сладких духов и тонкую руку, протягивающую ей жвачку в ярком фантике.

– Я всё равно узнаю, что случилось, – пообещала она кому-то невидимому. – Хотя бы ради твоей памяти…

Поздно вечером Анна засела на кухне с чашкой чая, перебирая факты. Если агентство развалилось, когда им заинтересовались силовики, и даже через тридцать лет люди нервничают при одном упоминании «Грации», искать нужно не только пропавших девушек, но и тех, кто за этим стоял.

Она открыла заметки в смартфоне и вбила туда фразу: «Где Звонарёва»?

И тут же телефон завибрировал. На экране высветилось сообщение от Князевой. Всего три слова: «Она не Звонарёва».

Анна обалдело уставилась на экран. Перечитала сообщение дважды, потом трижды. Всё это слишком походило на мистику, но архивистка Плахтина верила не в телепатию, а в здравый смысл. И он подсказывал, что за Анной следят через вирусное приложение. Это было неприятно. Ещё неприятнее было отсутствие версий, как и когда оно попало на смартфон. Не Филимон же его установил!

Анна покосилась на кота, и тот ответил ей возмущённым взглядом.

– Ладно, ладно, – сказала она примирительным тоном.– Я знаю, что котики на такое не способны.

Накрыв телефон подушкой, Анна решила завтра же отнести его ремонтникам, чтобы те поискали в нём вредоносные программы.

Словно издеваясь над ней, смартфон снова звякнул. Анна опасливо заглянула под подушку и ахнула, увидев новое сообщение: «Если хочешь узнать настоящую фамилию Ларисы, завтра в 11:00 приходи на старое кладбище. Одна».

Глава 5

Если бы архивистку Плахтину кто-нибудь спросил, какие места в Приозёрске она считает самыми неподходящими для встреч, Анна, не задумываясь, назвала бы три: районную поликлинику, овощной павильон у вокзала и старое городское кладбище.

Поликлиника пугала очередями, овощной павильон – запахом гнилой капусты и выражением лица продавщицы Аллы, а старое кладбище – общей атмосферой и слухами об оживших покойниках. Туда и предлагали явиться к одиннадцати утра. Да ещё и одной.

Анна прочитала анонимное сообщение раз десять. Потом удалила, потом восстановила из корзины, потому что внезапно поняла: настали времена, когда даже самый невинный текст нельзя удалять без скриншотов. С этой разумной мыслью и смартфоном в руках она и уснула.

Спала Анна плохо. Ей снились мокрые от дождя надгробия, длинные коридоры архива, в которых кто-то её караулил, и Лариса Звонарёва – почему-то в белом плаще и с лицом Маргариты Семёновны.

Утро не внесло ясности, зато принесло моросящий дождь и стойкое ощущение, что ничего хорошего из затеи с кладбищем не выйдет. Такого же мнения придерживался и Филимон. Нервно мяукая, он путался под ногами, а затем уселся перед дверью, перекрыв выход.

– Ну, хоть ты-то не начинай! – взмолилась Анна.

Она отпихнула кота, отправила Маргарите Семёновне сообщение с просьбой об отгуле, взяла зонт и, задавив тревогу, которая с утра сидела в груди тяжёлым комом, вышла из дома.

Во дворе, разумеется, дежурила боевая троица. Тайный совет Приозёрска расположился под навесом, вооружившись семечками, пледами и намерением пережить даже конец света.

– Ань, ты чего такая бледная? – окликнула тётя Зина.– Заболела, что ли?

– Нет, просто жизнь интересная.

– Это плохо, – авторитетно заявила Люся. – Если у женщины интересная жизнь, значит, у неё или любовник, или кредит, или проблемы на работе.

– Или всё сразу, – мрачно заметила Анна.

Нелли Петровна немедленно ухватилась за самое перспективное:

– Любовник-то хоть симпатичный?

– Эх, Нелли Петровна! Был бы у меня любовник, я не шла бы сейчас под дождём на кладбище, – ляпнула Анна и только потом поняла, что какую глупость только что совершила.

Три пары глаз загорелись таким восторгом, словно она объявила о намерении станцевать стриптиз на заседании городской думы.

– На кладбище? – переспросила тётя Зина, понизив голос до трагического шёпота.– А зачем?

– За острыми ощущениями, – буркнула Анна и ринулась прочь со двора, пока они не начали крестить её вслед.

Она почти физически ощущала, как за спиной рождается новая городская легенда. К вечеру весь Приозёрск узнает, что архивистка Плахтина бродит между могилами в дождь, вызывая покойников, чтобы приворожить любовника, а если повезёт – ещё и собирает там компромат.

Анна относилась к кладбищам без суеверного ужаса, но и без особой нежности. Ей казалось, что души умерших вряд ли проводят вечность под гранитной плитой. А вот живые на кладбищах часто ведут себя очень странно.

Часы на телефоне показывали без десяти одиннадцать, когда она толкнула заржавленную калитку. Впереди, среди зарослей ольхи и сирени, вилась узкая каменная дорожка. Вдоль неё из влажного сумрака выступали резные металлические оградки и блестели чёрные гранитные плиты. Пахло мокрой землёй, прошлогодней листвой и чем-то сладковато-гнилым, как пахнут старые сады в дождь.

Анна остановилась посреди дороги, огляделась и почувствовала себя дурой.

И зачем, спрашивается, она сюда притащилась? Никаких указателей в сообщении не было. Ни участка, ни фамилии, ни хотя бы какого-то ориентира вроде «третьего поворота, потом налево у ангела».

Словно в ответ на её мысли пискнул смартфон.

«Южный сектор, возле белого камня», – скомандовал неизвестный.

– Ну, хоть что-то, – хмыкнула Анна.

Белым камнем называли памятник из девяностых, который вдова одного из криминальных авторитетов воздвигла на могиле мужа после его гибели на разборке. Огромный кусок белого мрамора торчал, как прыщ на благообразном лице кладбища, зато служил отличным ориентиром для посетителей.

Анна медленно пошла вперёд, проваливаясь ногами в прикрытую травой мокрую землю. Зонт мешал смотреть по сторонам, но без него за шиворот тут же заливался дождь. Телефон она держала в кармане куртки – на случай, если аноним решит позвонить или написать. Но тот упрямо молчал. Только дождь шуршал в кронах деревьев и капал слезами с покосившихся крестов и каменных стел.

– Ну и где ты? – пробормотала она, злясь на себя за то, что вообще сюда пришла.

В ответ что-то затрещало в кустах. Анна вздрогнула так, что едва не выронила зонт. Из-за сирени выскочил тощий рыжий кот, посмотрел на неё, как на дуру, и с достоинством удалился между могил.

– Отлично, – сказала Анна вполголоса. – Ещё немного, и я начну бояться флоры и фауны.

Она отважно зашагала дальше, свернув на боковую дорожку, потом ещё на одну. Здесь уже не было даже тропинки, а в густых зарослях травы торчали старые памятники, покосившиеся кресты и таблички с полустёртыми буквами. И Анна поняла, что заблудилась. Деревья заслоняли обзор, дождь всё усиливался, а смартфон, как назло, показывал одно деление сети и никак не помогал хозяйке сориентироваться на местности.

Подавив первый приступ паники, она попыталась вернуться назад, но вместо центральной аллеи вышла к южному сектору, где могилы теснились, как зубы в акульем рту. Между ними, метрах в пятидесяти, виднелся белый камень. В этом заросшем дикими яблонями месте было особенно тихо. Даже дождь звучал глухо, оставшись где-то далеко снаружи.

И именно здесь она увидела памятник.

Он был слишком новый для этого кладбища. Чёрный полированный гранит, металлическая ограда и ещё не успевшая зарасти мхом плитка. Из овальной рамки на Анну смотрела молодая женщина с очень светлыми волосами, высокими скулами и тем мечтательным взглядом миндалевидных глаз, который Анна уже видела в детстве и на старой фотографии в папке Громова.

Сердце у неё ухнуло.

МЕДЯНОВА МАРИЯ ВИКТОРОВНА

1978–1997

Анна застыла под дождём, глядя на портрет.

Та самая Маша Медянова из соседнего подъезда, одна из пяти девушек со старой фотографии, красавица, которая уехала по контракту и не вернулась.

Под именем шла короткая надпись: «От любящих мамы и брата»

Никаких подробностей, только дата: 1997 год.

Она медленно провела пальцами по мокрому граниту. Если Маша официально похоронена, почему мать искала её столько лет? Почему на надгробии дата смерти – девяносто седьмой, ведь Медянова тогда ещё считалась пропавшей без вести? И кто привёз тело в Приозёрск, если Маша умерла за границей?

Рядом с памятником стояла маленькая каменная ваза. В ней лежали белые гвоздики, совсем свежие. На мокрых лепестках ещё блестели капли дождя. Значит, кто-то сюда ходит. Приглядывает за могилкой. И этот кто-то был здесь совсем недавно.

Анна быстро огляделась, словно он мог стоять у неё за спиной. Никого. Только мокрые кусты, покосившиеся ограды и дождь. На плите у подножия памятника что-то белело. Анна наклонилась. Это была фотография, вымокшая и прижатая к подножию камешком. Старый любительский снимок размером с ладонь. На ней три девушки стояли на сцене в одинаковых блестящих платьях, а за их спинами висел баннер с едва читаемой надписью «Грация». Одной из девушек была Маша. Вторую Анна тоже видела на «полароидном» снимке. А вот третья…

Третья была подписана на обороте. Чернила поплыли, но прочесть было можно:

«Маша, Анфиса, Наташа. Сентябрь 1996. Последний показ»

Анфиса… Князева?

Анна выпрямилась так резко, что закружилась голова. Затем быстро защёлкала камерой смартфона. И сразу же попыталась отправить снимки на почту, чтобы они не исчезли, как фотография, сделанная у Громова. Но смартфон упрямо сообщал: нет соединения. Она закружила вокруг памятника, пытаясь поймать сеть.

– Ты что тут вынюхиваешь?

Голос раздался совсем близко. Анна обернулась и чуть не закричала: в двух шагах от неё, между мокрых кустов сирени, стоял мужчина, если слово «мужчина» вообще подходило к этому существу. Длинный, сутулый, в грязной армейской куртке, с одутловатым лицом и клочковатой бородой. Волосы свалялись, в бороде торчали крошки, под глазами набрякли мешки, а от самого несло так, будто он много лет жил в бочке из-под самогона.

Но самым жутким были глаза – цепкие, злые и при этом совершенно трезвые.

Этот человек был не простым забулдыгой. И пришёл он сюда явно не случайно.

– Я…– Анна сделала шаг назад. – Просто ищу могилу родственников.

– Врёшь, – спокойно сказал он.

Он говорил негромко, почти лениво, но от этого голоса по спине побежали мурашки. Так мог бы говорить мясник, натачивая нож.

–Ты, крыса архивная, – продолжил страшный человек.– Шляешься, людей беспокоишь. Думаешь, самая умная?

Стараясь не стучать зубами от страха, Анна осторожно попятилась и упёрлась в оградку соседней могилы.

– Вы кто?

Он оскалился. Зубов у него было немного, и оставшиеся выглядели так, будто вот-вот выпадут.

– Не твоё дело.

– Если вы сейчас не уйдёте, я закричу.

– Кричи, – согласился страшный человек. – Тут тебя только покойники услышат.

Он сделал к ней шаг.

Анна попятилась, поскользнулась на мокрой плитке и лишь чудом удержалась на ногах. В голове, как назло, не возникло ни одного умного плана: детективы, которые она когда-то смотрела, дружно испарились из памяти. Осталось только примитивное животное желание – унести ноги.

– Про Медянову забудь, – сказал бомж, и в голосе его зазвенела ярость.– Или тебя закопают. Рядом. Ты поняла?

Он схватил её за рукав. И тут Анна врезала ему зонтом. Удар получился неловкий, но металлический наконечник угодил бомжу прямо в глаз. Тот взвыл, разжал пальцы, и этого хватило. Анна рванула в сторону, перескочила через низкую ограду, чуть не влетела в памятник с мраморным ангелом и бросилась бежать, не разбирая дороги.

Позади раздалась грязная ругань.

– Стой, сука!

Она лишь ускорилась. Старое кладбище мгновенно превратилось в лабиринт из мокрых дорожек, крестов, кустов и скользкой травы. Зонт где-то потерялся. Ветки собирались выколоть ей глаза. Один раз Анна споткнулась об чью-то плиту, ободрала ногу об чугунную ограду, но всё-таки выпрямилась и понеслась дальше.

Сзади слышались тяжёлые шаги. Бомж не отставал.

Сердце Анны колотилось, в ушах шумела кровь, дыхание давно сбилось, но страх заставлял её упрямо бежать вперёд. Из последних сил, она перепрыгнула через какую-то лужу, нырнула между двумя склепами, выскочила на каменную дорожку и вдруг увидела впереди ворота.

Она вылетела к калитке почти вслепую, толкнула её плечом и буквально вывалилась на размытую грунтовую дорогу. Позади что-то громыхнуло: похоже, её преследователь налетел на какое-то препятствие. Пробежав ещё метров двадцать, Анна согнулась пополам и несколько секунд просто хватала ртом воздух. Дождь лил уже всерьёз. Куртка промокла, волосы прилипли ко лбу, ладонь саднило, колени дрожали так, что хотелось сесть прямо в грязь и больше не шевелиться.

Отдышавшись, она обернулась. Калитка была закрыта. За ней виднелись только мокрые кусты и темные аллеи. И вдруг между деревьев мелькнула чья-то тень.

– Нет, – взмолилась Анна. – Нет, нет, нет!

Телефон в кармане чудом уцелел. Руки тряслись так, что она разблокировала экран только с третьей попытки. Позвонить в полицию? И что сказать? На меня на кладбище напал бомж и запретил расследовать дела тридцатилетней давности?

Спотыкаясь, Анна припустила по дороге, пытаясь собрать мысли в кучу.

Всё, что произошло с ней, это не случайность. Кто-то знал, что она придёт на кладбище и найдёт могилу Маши Медяновой. И этот кто-то специально оставил там для неё фотографию. А потом натравил на неё злобного урода.

Но чего добивается этот таинственный кто-то?

Когда она добралась до автобусной остановки, кроссовки хлюпали, зубы стучали, а вид такой, будто она только что плотно пообщалась с вурдалаком. В известном смысле так и было: кладбищенский бомж, напавший на Анну, тоже жаждал её крови.

На остановке не было ни души. Только у скамейки валялась бутылка из-под водки и куриные кости – стандартный набор культурного досуга приозёрских жителей.

Анна села в подкативший заляпанный грязью пазик, и через силу заставила себя открыть галерею в смартфоне. Сети по-прежнему не было. Может быть, поэтому фотография с могилы сохранилась.