Шейбани-номад. Милосердный халиф

— Новая наложница тайши Дурмен-Карамия велела, чтобы все это пили по четыре глотка три раза в день. Ты считать можешь? Больше нельзя, а то никогда на корточки больше не сядешь. — Здесь она улыбнулась и уже смелее сказала. — Я могла бы к тебе сегодня прийти. Ты же теперь приближённый тайши?

Сама девушка не очень-то хотела оставаться с этим парнем. Неискусным, грубым, болтающим без умолку и возносящим себя до небес. Но один мужчина намного лучше, чем каждую ночь разные. Если Карамия, бесплодная бездельница так вознеслась, почему бы и ей не постараться устроить свою жизнь удобнее. Этот будет больше болтать, главное, чтобы вовремя поддакивать и кивать головой, словно слушаешь…

Ночь в стойбище незадачливых победителей прошла почти спокойно, Редко кто выползал по нужде. Но к утру стало ясно — ещё долго эти воины никуда не двинуться. Оседлать лошадь они ещё могли, а вот сесть на неё было с зудящим задом довольно сложно.

Шахи-Бехт оплакивал свою мать и мертворождённую сестрёнку. Оплакивал без слёз. Все слёзы он выплакал, когда рассказывал дедушке и потере отца и своих друзей. Тогда его слёзы видел только грозный Абулхайрхан и его брат Бахтияр-султан. Они не осудили. Теперь же все старухи, да и родная эже* недовольно качали головами: мать умерла родами, сестрёнка родилась живая, но пискнув два раза, тоже ушла за кромку. А этот восьмилетний султан сидит, словно и не его это горе. Второй-то сынок так убивается — мать есть мать.

Мальчику было не страшно, он был среди родни. Постепенно начали прибывать спасшиеся соплеменники из разорённого поселения. Вьючные лошади были нагружены дорогим скарбом и крепкой одеждой. Джайляу всегда было местом не только сбора родов и откорма живности, но и тем местом, где проводились свадьбы. Лучшие акыны исполняли свои новые песни, проводились их состязания — айтысы*. Те садились напротив друг друга и действо начиналось. Всем было интересно, кто победит в этом состязании — молодой или старый, известный всей Великой степи акын или талантливый новичок? Джайляу — это бесконечные байги среди молодых джигитов. Это кыз куумай*, где прилюдно и без осуждения со стороны стариков, можно погнаться за понравившейся девушкой и поцеловать её. Но уж если та в ответ догонит, то отхлещет камчой.

Для маленького султана это была свобода носиться по степи со своими друзьями-нукерами. Теперь их нет. Хорошо, что Алейке-султан, его друг, почти брат, не поехал с кочевьем, а остался со своим отцом в Сыгнаке. Второй его друг Канбар-бий со своим отцом кочевал далеко на западе, почти рядом с ногайцами. Там были основные угодья семьи Карачин-бека.

Шахи-Бехту были не интересны игры кыз куумай, лишь иногда он начинал смеяться, глядя на невезучего парня, которого догнала девушка и отхлестала по плечам. Он не понимал, для чего парень рискует своим конём и плечами, чтобы поцеловать какую-то замарашку, прислуживающую в их юрте за дастарханом.

У мальчика в голове постепенно складывались планы мести разорителям родного аула. Он посмотрел в ту сторону, где его ата с друзьями, соратниками и слугами что-то громко обсуждали. Поминки по снохе не затронули заскорузлого сердца воина, ему важно было узнать, как ушёл из жизни его сын и есть ли надежда на его чудесное спасение. Но все девушки и подростки 10 –12 лет, кому удалось спасти свои жизнь и богатства Шахи-Бехта, в один голос утверждали, что их славный султан Шах-Будаг, остался в осаждённом ауле под градом стрел и мерзкой ругани ойратов.

Маленький султан не приближался к мужчинам. Он думал, как же ему подобраться к воинам и затесаться среди них? Они готовятся к героической вылазке? Ата не разрешит ему примкнуть к героям. Прямо не сказал, но даже его братишке Махмуду было понятно: Абулхайрхан боится потерять старшего внука. Шахи-Бехт скосил глаза на своего дядюшку, Кучкунджи, семилетнего шалопая. Тот безумно гордился, что его матушка дочь правителя Самарканда, Улугбека. А чем гордиться? Улугбека давно нет в подлунном мире, а его мать хоть и живая, но четвёртая, младшая жена его деда.

Шахи-Бехт как только начал говорить и понимать разумную речь, хорошо понял, что родство и его хитросплетения в жизни любого человека, особенно родовитого чингизида, имеет большое значение. Чем больше у тебя сильных родственников, тем лучше. Всегда прибегут, прискачут, приедут на помощь со своими воинами-нукерами. А если у тебя мало родных и род твой захудалый, то сильные, славные племена затопчут и имени твоего не останется. Не останется даже места твоего упокоения. Мальчик моргнул — лишь бы предательская слеза не показалась в уголках раскосых глаз! Кроме младенцев могут плакать лишь девчонки. Даже женщины стараются лишний раз не портить расположение духа своего мужчины.

На кошме возились его пятилетний братишка маленький Суюнчи*. Тоже дядя. Какое у него противное имя — Суюнчи. Это кто «радостная весть»? И кому? Так и будет всю жизнь ходить и всем говорить: «Вассалом алейкум, я радостная весть»! Глупость какая! Но дедушке этого не скажешь, это же он так назвал своего последнего сына. Но у него ещё будут дети. Мальчик видел свою эже, живот у неё был такой же большой, как у его умершей матери. Он не понимал, как ему называть четвёртую жену своего деда. По возрасту она была не старше его матери, а по положению куда выше. Поэтому назло называл её бабушкой. Он видел, что Рабия-беким сердится, но сказать ничего не может.

Потому что Шахи-Бехт её не обижает такими словами, а оказывает безмерное уважение. Но все взрослые сыновья от старших жён деда тоже взяли привычку к месту и не к месту называть молоденькую соперницу их матерей, бабушкой. Стоит взрослый, усатый и бородатый джигит и называет молоденькую девушку бабулей. Та хоть выросла во дворце своего отца в Самарканде, но степных привычек новых родственников не знала. Не все были довольны, что их хан породнился с извечными врагами кочевников — осёдлыми тимуридами. И не просто породнился, а помогает им по первому зову. Сейчас многие из них прикидывают, стоит ли ввязываться и начать мстить кочевым ойратам или улизнуть под шумок пока все разбрелись по своим летним джайляу?

Вчера вечером, после всех обрядов, Шахи-Бехт слышал разговоры за юртой двух неразлучных бэле*, Джанибек-султана и Гирей-султана, когда они опорожняли свои мочевые пузыри. Почему-то Гирей-султана все пытаются назвать Кирей-султаном, но мальчик знал, что это неправильно. Их разговор не понравился ему, но долго сидеть в сторонке от вонючих мужиков он не хотел и всего не слышал. Но главное понял.

— Брат! — даже голоса у этих неразлучников одинаковые. Одинаково противные. — Брат, вот удобный случай бросить этого гордеца и оставить ни с чем. Он потерял своего первенца. Я хоть и не любил Шах-Будаг-султана, но он был несравненно лучше, чем его отец.

— Кирей, надо немного подождать. Если ветер удачи отвернётся от Абулхайра, то мы с тобой воспользуемся его поражением и захватим земли его родов. А пока постараемся спрятать наши аулы подальше от этих дикарей. Я уже вчера послал гонцов к твоим и к моим родичам.

Рядом раздался кашель, пьяное мычание и журчание. Шахи-Бехт в темноте ловко увернулся от вонючей струи и отполз подальше. Надо дедушке рассказать. Но его дедушка хитрый, наверняка сам уже всё знает.

На другой день поутру, пока Шахи-Бехт размышлял о способах затеряться среди нукеров, два брата, потомки Урус-хана, в группе воинов старались ничем не выделяться. Они стояли вполоборота, чтобы их не зацепил пронзительный взор недруга. Мальчик не спускал глаз с грозного сборища. Все кричали. Не потому, что не слушали Абулхайрхана, а потому что он разрешил приближенным поорать. Частенько ата говорил:

— Если туго заткнуть бурдюк с трижды перебродившим кумысом то можно потерять и бурдюк, и кумыс. Время от времени надо приоткрывать пробку, чтобы все лишние газы вышли наружу. Тогда будешь всегда пить крепкий кумыс. Так и с людьми. Если не давать им покричать, не разрешать пограбить и найти женщин для утех, то очень скоро они тебя бросят, разорвут бурдюк твоей власти и утекут сквозь дыры…

Не всё понимая, мальчик старался запомнить слова деда. Если он вопреки многим людям столько времени верховодит, а его все слушаются, значит от прав? Конечно, прав. Но всегда есть недовольные. Что с ними делать? У Шахи-Бехта вспотели руки и он почти не слушал, что говорит Кучкунджи, его дядя. А надо было бы слушать внимательнее.

— Мой эке опять был всю ночь в нашей юрте! Я же тебе говорил, что моя ана самая главная во всей Великов степи. И я потом стану великим султаном и ханом. — От гордости за свою мать и от предчувствия власти у мальчишки блестели глаза и он забыл, что надо смахнуть соплю, медленно ползущую из носа по верхней губе.

Шахи-Бехт, несмотря на кочевые привычки, ненавидел некоторые вещи. Он не мог видеть без отвращения сопли на лице взрослого человека, а Кучкунджи было семь лет, значит тот уже взрослый. И ненавидел грязные ногти. У его дяди было и то и другое. В груди у него медленно копилась злость, готовая вылиться не только на слабоголового дядюшку, но и на его маленького брата.

— У тебя в голове кроме овечьей шерсти ничего нет! У моего ата много взрослых сыновей, они мои амаки*! Неужели они позволят сопливому мальчишке занять их трон? Ну и пусть он ночует в вашей юрте. Ханом ты никогда не станешь!

— Я-то стану, а вот ты будешь кости подбирать с моего дастархана. У тебя теперь нет ни отца, ни матери…

Одни из самых жестоких существ на свете — люди. Детёныши людей это не львята или волчата, это ещё более гадкие существа. Они готовы не просто укусить, оцарапать или разодрать кожу, не просто оторвать руку или оттяпать ногу, они готовы глумиться над несчастьями и неудачами. Чужих не жаль, но больше всего достаётся своим — родным по крови и по духу людям. Кучкунджи понимал, что у Шахи-Бехта горе, но завидовал ему. Того все жалели. Отца с матерью никогда нет рядом и то, что они умерли, ничего не значило. Голодным тот никогда не останется и в его юрте всегда будет тепло. А вот то, что его жиёна* все чуть ли не на руках таскают, Кучкунджи возмущало.

Вот если бы его мать умерла так же! От родов. Мальчику не хотелось ещё одного братишку, тогда мать совсем про него забудет, как забыла его ради маленького Суюнчи. Будет ещё один и никто, кроме вонючей служанки в его сторону и не поглядит лишний раз. А вот если умрёт отец, станет совсем хорошо! Все те люди, что толпятся возле хана, немедленно будут жалеть и сочувствовать ему, Кучкунджи. Не понимал малец, что стоит его отцу уйти в сады Всевышнего, как его самого постараются прирезать или аккуратно придушить. Как можно быстрее. Множество претендентов на престол никому не нужны.

Не по злобе, а в силу соперничества и зависти сказал Кучкунджи противные слова. Но не таков был Шахи-Бехт, чтобы прощать обиду. Он знал один способ — за обиду бить первым и как можно больнее. Что он и сделал. Драка завязалась нешуточная. Никто не кинулся разнимать детишек. Если дерутся, значит, что-то не поделили. В драке станет ясно, кто прав, а кто виноват. Прав победитель. И неважно, что по возрасту и стати они разные — щуплый Кучкунджи и крепко сбитый Шахи-Бехт. Из-за пустяка более рослый не станет бить маленького. Значит, Кучкунджи провинился и его ждёт наказание.

Давно из разбитого носа младшего мальчишки текла кровь, он уже заплакал, размазывая неприглядное месиво на лице, но второй не унимался, добивал. Свалил на землю и два раза пнул по согнутой спине. Среди мальчишек степей было неписанное, но всегда соблюдаемое правило — упавшего на землю, даже если он не просит пощады, бить нельзя. Вдруг несчастный что-то повредил или сломал? Потом греха не оберёшься. Кучкунджи громко рыдал, на что Шахи-Бехт ответил, скривив лицо наподобие деда:

— Да, я сирота. У меня нет ни отца, ни матери. Но не тебе об этом говорить. У меня есть ата, он самый смелый и сильный в степи. Я и сам могу за себя постоять. Я поеду с нукерами громить ойратов.

Абулхайрхан был недоволен старшим сыном от любимой младшей жены. Тот был тихоней. Пока был один, с материнских рук не слезал. Появился второй ребёнок и старший потерялся. Стал плаксивым, но в то же время заносчивым. Хан редко замечал его, слишком много взрослых сыновей и многочисленных бэле занимали мысли Властителя степей. Драки среди мальчишек дело пустое. Но что говорит его внук? Неужели Кучкунджи позавидовал несчастью своего жиёна*? Плаксив и глуп, до сих пор по земле катается, ждёт служанок. Малышне на кошме тоже надоели вопли их старшего дяди, они недовольно поглядывали в сторону хнычущего мальчишки.

На сером плотном войлоке стояла разукрашенная разными цветами деревянная лошадка. Никогда в степи не бывало розовых или зелёных лошадей, но для детской игрушки это было впору. Махмуд гордо восседал на ней, уперев в бок игрушечную камчу. Когда ему исполнится семь лет, тогда он получит настоящего коня и настоящую камчу. А сейчас он упирался короткими ногами в брюхо деревянный игрушечного коня. Двухлетний Суюнчи держался за плетёную узорную уздечку игрушки и плохо выговаривая слова, пытался отобрать свою забаву у внезапно появившихся родичей. Он пока ни о чём не думал, он хотел вернуть своего коня. Копыта игрушечного коня упирались в выгнутые полозья, позволяя игрушке раскачивался. Суюнчи нравилось это раскачивание. Но сейчас вместо него на его лошади резвился совсем большой мальчик. Это Суюнчи не нравилось

Малец резко дёрнул в очередной раз за уздечку, лошадка тюкнулась раскрашенной мордой в кошму, а незадачливый наездник покатился через её голову. Потирая коленки и голову, Махмуд скривил лицо, но видя суровый взгляд своего старшего брата, передумал реветь. Он вспомнил, как три дня, не давая лошадям хорошо отдохнуть, скакали они по степи, спасаясь от неведомой опасности. Брат ни разу не отругал его и сам ни разу не заплакал. Махмуд видел, что рабы боятся и в страхе оглядывают степные просторы, а мама плачет. Сейчас мамы не стало. Он уже взрослый, а начал играть как младенец. Мальчик покраснел и подошёл к валяющемуся в пыли Кучкунджи.

— Если сюда придут ойраты, как ты будешь защищать своего брата? Видишь, он отобрал у меня свою игрушку и он прав. — Мальчик учил своего старшего по положению и возрасту родственника. — А ты разве прав, издеваясь над моим старшим братом, который нас всех спас? Ты глупый или злой? Да ещё плачешь, как обиженная девчонка! Вокруг воины стоят, неужели тебе не стыдно?…

Абулхайрхан услышал слова младшего внука и мысленно удивился. Как у такого мягкосердечного сына, как Шах-Будаг-султан родились и выросли смелые джигиты? Вид валяющегося сына раздражал его. Он кивнул аталыку сына — допускать такого неприглядного поведения нельзя, глядя на его сына многие подумают, что и отец такой же. Сейчас важно повести за собой все войска, какие есть и отомстить за первенца.

Глава пятая

На пологом берегу Сейхуна, возле мавзолея красного кирпича, Кок-Кесене, на подступах к Сыгнаку, разбил свои шатры Абулхайрхан. Другого пути из степи до Сыгнака не было. Он решил дождаться врагов здесь, а на три стороны света разослал лазутчиков на резвых скакунах. Его первые доглядчики, посланные из Сыгнака больше десяти дней назад, привезли неутешительные известия. Нападающих много, больше тьмы. Но все они сиднем сидят в разорённом ауле и носа за ограду из повозок не высовывают. Непонятно это. Почему не устроили погоню за сбежавшими девушками? Куда делись все воины, старики, старухи и дети? Никого не видно, только курились над стойбищем серые дымные столбы, то ли от догорающих юрт, то ли от неумело разведённых обеденных костров. Не всегда два человека, видевшие одно и то же одинаково передают свои наблюдения. Так и здесь. Наиболее зоркие соглядатаи зачастую по-разному рассказывали об ойратах.

Адилет-батыр, приземистый, широкоплечий и молчаливый нукер, скупо выдавливая из себя слова, словно обрубил безудержный поток словоохотливого спутника, с кем вернулся из далёкой вылазки:

— Болеют многие мужчины. Почему так думаю? Сильно воняет возле стойбища. Возле стойбищ всегда крепко воняет, но здесь особенно. Да откуда я знаю, почему воняет сильнее? Может они все обожрались даровой жирной баранины и животы скрутило. Мы летом на джайляу часто за юрту заглядываем. А у них верхом только мальчишки выползают за ограду, и те редко. Женщины воду таскают, да на берегу травы рвут. Они траву жрать начали? Думаю, что снадобья варят. Болеют.

Никто, кроме Адилет-батыра этого не говорил. Все наперебой твердили, что в стойбище не заметно никаких особых изменений. И вроде никакой вони нет. Батыр морщил свой короткий чувствительный нос. Эта его особенность часто помогала ему избегать опасности, но мешала в жизни ужасно. Он мог по запаху понять, когда доили кобылицу и какое у неё на вкус молоко. Спать со своей женой, когда та кормила грудью очередного ребёнка он не мог, запах женского молока вызывал у него тошноту. Зато запах жареной баранины, если он был голоден, сводил с ума. Презирая все условности, батыр мог подсесть к любому костру, где эта баранина жарилась. Его друзья знали об этом. Знал и Абулхайр, недаром Адилет сидел рядом с ним и нюхал всю его пищу. Так хан спасался от яда. Пока помогало.

Адилет-батыр упрямо склонил голову и, глядя на хана, напряжённо молчал. Поэтому правитель поначалу хотел добраться до стойбища, но два самых крепких султана не согласились. Джанибек и Гирей поначалу прятались за спины других султанов и биев, а когда было уже почти решено скакать через степь, заартачились, заспорили и отказались: «…ломать ноги коней зазря. Пусть враг сам подойдёт поближе и на заморённых конях обязательно потерпит поражение». Без этих двух султанов идти против тьмы воинов, пусть и больных, было рискованно. Теперь до схватки не больше половины дня. Орда ойратов медленно двигается в сторону Кок-Кесене.

Султан разглядывал мавзолей и пытался понять, кто же там захоронен? Такие постройки больше похожи на строения Моголистана, где раньше обитали сельджуки. Над четырьмя стенами возвышался купол, похожий на шалаш, его грани, покрытые голубой поливой* сверкали на солнце. На поминках по сыну и снохе один из акынов спел новую песню. Они всегда что-то новое сочиняли, но эта история была захватывающей. После поминок многие просили повторить акына, но тот заартачился и только после приказа Абулхайрхана решил повторить. Но один раз. Хану эта песня не понравилась, поэтому акына наградили не так щедро, как всегда.

В ней говорилось о том, что зякет* нельзя брать с равных по положению султанов и биев.

Родичи мои, подайте мне совет!..

Я несчастный раб, нет утешенья мне.

Стал пришельцем жалким я в родной стране!

Чтоб родному брату брат платил зякет, —

Так ведь не бывало ни в одной стране!2[1]

После старика-акына эти слова в Сыгнаке мог безошибочно повторить любой мальчишка, но чаще всего их нараспев произносили султаны Джанибек и Гирей. Эта песня была такая длинная, что запомнить её с двух раз было невозможно. Но эти змии в людском обличии ухитрились запомнить. Сам Абулхайрхан с детства обладал странной выборочной памятью. Он не всегда запоминал, что видел сам или читал, но намертво помнил то, что слышал. Малейшие изменения в интонации и перестановке слов, сказанные походя, он помнил до конца жизни. В дастане* описывался спор двух братьев, что не поделили власть в степи. Но не в этой Великой степи, а в южных странах. Каким-то чудесным образом акын переносит события дастана в Великую степь и связывает его с ойратами, о которых до прошлого лета никто и не слыхивал. На этом строилось недовольство Абулхайрхана. Именно на этот мавзолей указывал акын в своей песне — якобы жена богатыря Алып-Манаша красавица Барчин похоронена в этом месте.

Зайдя внутрь для святой молитвы, Абулхайрхан и его приближённые увидели единственное надгробье. Старик-смотритель ничего разумного сказать не мог. Лепетал, что место святое и здесь нельзя бряцать оружием. Хан не собирался слушать глупые речи безумного старика, питающегося подаяниями паломников, но про себя решил, что святой, лежащий в мавзолее, должен помочь своим детям. Все воины расположились перед мавзолеем, изредка поглядывая на мазар в надежде на ту же помощь.

Правитель решил разлучить своих недругов-султанов и оправил одного с воинами по правую руку от себя, а второго по левую. Джанибек и Гирей не смогут договориться о предательстве и будут вынуждены защищать свою жизнь и жизнь близких людей.

К вечеру, уже в сумерках на горизонте появилась широкая тёмная полоса — приближались враги. Многие подумали: «Сегодня битвы не будет, никто не сражается в темноте. Там и своих порубить можно». Султан поставил дозорных и в раздумье остановился возле своего шатра. Заходить внутрь пыльной затхлости не хотелось, а на воздухе свирепствовали тучи комаров. Заболоченные берега Сейхуна, заросшие камышом и осокой были рассадником этой заразы. Спасал от них лишь дымный костёр.

Уже в темноте блеснули далёкие костры ойратов. Их число напугало малодушных. Цепочка костров заняла степь от края и до края горизонта. Султан велел своему верному Адилет-батыру в одиночку пробраться поближе к стоянке ойратов и попробовать сосчитать, сколько же там скопилось воинов. Конечно, всех не пересчитать, но возле каждого костра собирается не больше десяти мужчин. Такие котлы в степи, десять-двенадцать воинов накормят, а четырнадцатый-пятнадцатый останутся голодными. Поэтому великий предок Чингизхан делил свои войска на десятки, сотни, тысячи и тьмы. Удобно. Собирали армию по семьям, родам, племенам. За своего родича, брата, отца, сына или бэле, каждый будет сражаться как за самого себя. Сегодня ты спас жиёна, завтра он тебя без помощи не оставит.

Звёзды, занявшие своё место на небе по воле Всевышнего продолжали свой вечный круговорот. Абулхайрхан редко смотрел на небо. Но сейчас, отпустив своих биев отдыхать и ожидая опытного лазутчика, он разглядывал мерцающие точки и напряжённо думал. Для чего Аллаху столько звёзд на небе? Почему одни совсем крохотные, едва мерцают, словно гаснущий светильник, а другие светят ярче Луны? Зачем Луна на небе? Толку от неё мало, не греет и почти не светит! Но если она есть, то это кому то надо…

Рядом завозились стражники, к костру приближался Адилет.

— Ну что, мой батыр? Чем обрадуешь? А может, огорчишь сверх меры? Не бойся, рассказывай всё как есть. — Батыр обстоятельно разместился возле костра, протянув к огню руки. Вроде и не холодно в степи, но руки у воина были холодные.

— Повелитель! Эти дикари такие хитрые… — он замолчал, продолжал греть руки, потирая их друг о друга.

— В чём их хитрость и чем они тебя удивили? — Абулхайрхану не терпелось узнать всё быстрее — утром не поговоришь, утром воевать надо.

— Возле костров никого нет, кроме мальчишек. Те саксаул и кизяк подбрасывают, чтобы жарче горели. Я оставил своего коня возле их табуна. Мне всё равно, на каком коне скакать. Я без седла отправился, чтобы по нему не узнали, если я попадусь. Мальчишки… — повторил батыр и скривился. Такая длинная речь его утомила. Он опять потёр руки и продолжил. — Ойратов не тьма, мужчин-воинов не больше полутора тысяч. Много женщин. Наших женщин, узбекских и кипчакских племён. Пленницы.

— Я доволен. Теперь я спокоен. Мы их разгромим. От них не останется даже воспоминания. Мы развеем их пепел по степи. — Абулхайрхан хотел продолжить славную речь, но перевёл глаза на нукера и осёкся. Глаза батыра и без того узкие были полузакрыты и сквозь едва заметные щёлочки выливалось недоумение и недоверие.

Рядом с ханом сидели его старшие сыновья — Шейх-Хайдар, Ахмад-султан, Мухаммад-султан, Ибрахим-султан. Младшему, Ибрахиму, едва исполнилось пятнадцать лет. Поодаль располагались бии племён — Гирей-султан со старшим сыном Бурундук-султаном, Джанибек-султан с двумя биями. Дальше в темноте было не рассмотреть, кто ещё подсел к ханскому костру. Ближе всех к правителю сидел его брат и самый надёжный друг Бахтияр-султан, если у правителей вообще бывают друзья. Все они настороженно слушали, что за вести принёс лазутчик. Вести были утешительные, но сам пластун был недоволен. Он ворохнулся и тихо проговорил:

— Мальчонку я привёз. Он у меня к коню привязан. Рот я ему заткнул. По дороге не выспрашивал, боялся, орать начнёт. Сейчас притащу. — Адилет одним махом поднялся с корточек и на несколько мгновений исчез.

Буйнта и Хату, друзьям сына Уч-Тымура, достался самый дальний костёр от стоянки. Они были этому рады. Никто не станет приставать со своими советами, как зажигать костёр, как поддерживать его, сколько саксаула и кизяка подбросить, и почему нельзя возле костра громко смеяться и разговаривать. Они должны были разжечь четыре костра и следить, чтобы те горели до рассвета. Чего проще? Сиди, подбрасывай ветки, можно свежий конский навоз кинуть, от него не такой противный запах, как от овечьего. Можно зажарить на костре кусок мяса. Перед сражениями ойраты-воины почти не едят ни мяса, ни другой еды. Они могут выпить крепкий, наваристый бульон. Мальчишки знали — всякий воин опасается стрелы в живот. Не каждый после такого ранения выживает. А вот тому, у кого кишки пустые может и повезти. Проще поголодать сутки, зато в живых останешься.