Шейбани-номад. Милосердный халиф

От берега Чу ойратская орда отошла на десять дней конного пути. Зная персидские меры длины, тайши предполагал, что это чуть больше восьмидесяти фарсагов. Считал Уч-Тымур хорошо. Часто ему приходилось делить добычу. Всегда при делёжке были недовольные. Поэтому зная счёт, он легко затыкал глотки недовольным. По дороге им удалось захватить несколько стоянок, так что мужчины были довольны, а женщины сыты. Появилось много молоденьких рабынь. Но их тоже пришлось учить, некоторые хотели сбежать. Далеко не ушли. Степь гладкая до горизонта, как латунный поднос, найденный в одной из богатых юрт.

— Что вы сделали дальше?

— Сначала мы хотели погнаться за теми людьми, что следили за нашей кочёвкой, но потом решили… Я решил, что нужно обо всём рассказать вам и старейшинам. — Увидев злобную ухмылку отца, Шургчи испугался, но решил сказать правду. — Осторожность не трусость, если бы там были взрослые воины, нас бы убили и вас бы никто не предупредил об опасности.

— Ваши никчёмные мёртвые тела предупредили бы нас. — Все мальчишки, как один втянули головы в плечи. Но никто не заскулил, прося пощады.— Я подумаю, как вас наказать.

Они надоели тайши. Он не собирался наказывать мальчишек, но в следущий раз пусть думают, что если полезли в какое-то непонятное дело, то надо доводить его до конца. Взмахом плётки он отпустил ребят, и тут же забыл о них. Он пинком прогнал от себя молоденькую девчонку, которая старательно чесала ему ноги. Её захватили только вчера. Удивительно, но по её словам она была замужем. Мужа она не видела среди убитых, значит, успел сбежать в круговерти боя. Девчонка не сильно сопротивлялась и понравилась тайши своим молодым, гладким телом.

— Скажи всем, что ты моя рабыня. Чтобы никто тебя не трогал. Иди к моей старшей жене Агуе и скажи, чтобы дала тебе работу попроще. — Мужчина понял, что жители стойбища, куда они направляются, будут предупреждены о приближающиеся чужаках. Ну что ж. Тем лучше. Некоторые молодые воины совсем потеряли осторожность.

Немного позже он оповестил своих чинсанов, что впереди их ждёт богатая добыча, но взять её будет не так-то просто.

Шах-Будаг-султан переговорил со своими старейшинами и строго наказал, чтобы все арбы и повозки поставили вокруг стойбища на кипчакский манер. Пробраться сквозь строй повозок нападавшие никогда не могли, таким образом кипчаки спасались от врагов. Никто не хотел торчать возле высоченных повозок, из-за бортов которых вылетают стрелы. Хороший лучник из составного лука может уложить бездоспешного воина на расстоянии в тысячу локтей. Таких в окружении султана было достаточно. Он долго думал, что делать с женой и сыновьями. Поздно вечером, когда солнце давно спряталось за горизонт и Великую степь освещали лишь крупные звёзды, султан ещё раз допросил сына. Шахи-Бехт отвечал уверенно, только иногда путался. Но так всегда бывает, когда на что-то не обращаешь внимания и безуспешно пытаешься вспомнить какую-то мелочь.

Наконец под утро, когда звёзды начали бледнеть и край неба на востоке порозовел, Шах-Будаг решился. Он разбудил спящую рядом Саклаб и приказал:

— Оседлай Лачина Шахи-Бехта. И ещё семь лошадей. Да побыстрей. Но сначала позови госпожу. Нет, я сам к ней пойду.

На джайляу никто не спал в юрте. Жена с детьми спала по одну сторону юрты, рабыни по другую. Позади юрты на расстоянии шагов двадцати можно было гадить. Если кто-то снимал штаны ближе, мог нарваться на хлёсткий удар камчи.

— Хозяйка! Ак-Кози, проснись, сердце моё!— жена тут же зашевелилась, перекатилась на спину, выставив к небу круглый живот. — Если сегодня я увижу опасность для вас, то вы немедленно садитесь в сёдла и скачете что есть духа в сторону Сыгнака. Саклаб седлает коней, а ты собери драгоценности. Тряпки не бери, не нужны они тебе. Скажи Шахи-Бехту, чтобы еды собрал на три дня для пяти человек. И за братом последил…

Мальчишка давно не спал. Он сердито сверкнул глазами и строптиво проворчал:

— Отец, я никуда не поеду! Я с тобой останусь. Я воевать буду!

— Султан! Твоя работа будет тяжелее моей. Ты должен защитить мать и братишку. И того ребёнка, что родится. Хочешь — оставайся. Но тогда они погибнут вместе с тобой. Табуны вчера отогнали в сторону Сыгнака, не знаю, сколько их доберётся до дома. Они будут идти по степи, путая след. Не думаю, что вы их догоните. Да и не следует этого делать. Враги кинутся за множеством следов, а не за малым табуном. Отары быстро бежать не могут, я их приказал отогнать, но не на юг, а на север. Если через три дня после вашего приезда в Сыгнак вестей не будет, то молитесь за меня и за всех остальных Всевышнему и Кок-Тенгре.

Впервые отец назвал своего сына султаном, словно сам уже умер. И впервые в жизни мальчишка не стал спорить и пререкаться. На его плечи опустился весь страшный мир, который будет с ним всю жизнь, полную битв, потерь, предательства, обмана и многочисленных смертей друзей и врагов.

Солнце поднялось над горизонтом на две ладони. Далеко на востоке, там, где небо касается земли, появилась тёмная полоса. Она простиралась от края и до края широкой степи. Постепенно увеличиваясь и становясь крупнее, стали различаться лошади и всадники на них. Двигались они так быстро, что не успеет солнце дойти до полудня, как вся эта туча будет возле стойбища.

Шах-Будаг кивнул жене и махнул рукой. Он поступил так, как считал нужным. В стойбище остались его родственники, многочисленные племянники и племянницы, старейшины и дети. Для некоторых из них он придумал другое спасение. А сейчас на глазах у всех его семья спасётся постыдным бегством. Султан не думал о стыде или предательстве всех остальных людей. Он и о себе не думал. Он надеялся, что его женщина и сыновья будут в безопасности.

Все смотрели на восток, никто не смотрел на юг. В узкий проход между двумя арбами протиснулись кони, небольшая группа пустилась наутёк. Первым на Лачине скакал Шахи-Бехт. Позади него, держась за пояс, сидел пятилетний Махмуд, младший братишка. Сзади на коротконогой лошадке двигалась их мать, Ак-Кози. Ей было тяжело, мешал живот. Она с ужасом думала, что за три дня пути растрясёт ребёнка. Хорошо, если здоровый родится, но она может и скинуть его до времени.

Немного в отдалении двигался один из нукеров Шах-Будага, раб с младенчества, приставленный к султану ещё в детстве. У того никогда не было жены и детей. Султан называл его Урус. Не потому, что тот был славянских кровей, просто этот раб был немного светлее смуглых, и даже тёмных кочевников. Рядом с ним скакала Саклаб. Она не выспалась, но хорошо понимала, как ей везёт в жизни. А всё потому, что она молится христианскому богу, которого едва помнит, Аллаху и Кок-Тенгре. Первый раз повезло, когда госпожа прекратила её страдания от бесконечного насилия и выкупила бесполезный кусок мяса. Второй раз, когда Шах-Будаг заметил её и приказал явиться на своё ложе. Она так хотела забеременеть, но видимо что-то случилось с её телом и оно не отзывалось на его обильное семя.

Третий раз повезло сейчас, когда султан отослал её со своей женой и сыновьями к грозному Абулхайрхану. В степи не так страшно, как в стойбище, на которое нападают неведомые враги. Она вчера слышала бесконечные разговоры о нападении. Но никто не боялся, все надеялись, что за повозками им ничего не угрожает, и ни одна стрела их не пронзит. Саклаб думала иначе. Если бы не было опасности, господин беременную жену через всю Великую степь в неизвестность не послал. И сыновьями не стал бы разбрасываться. Её сердце слегка сжалось от предчувствия неминуемой беды и гибели тех людей, с которыми она худо-бедно прожила бок о бок восемь зим. Считать она научилась от султана, тот на пальцах показал ей, что на ладошке есть пальцы, и их можно сосчитать. Всего пальцев на руках и на ногах двадцать, господин даже каждый палец называл по-особому. Саклаб это стало в новинку, да запомнить смешные названия было совсем просто.

Не то, чтобы он учил её чему-то, ему было скучно, говорить об овцах и лошадях не хотелось, вот и научил считать. Саклаб в прошлой жизни звали Гасавой, и она хорошо запомнила то, что султан говорил. Она и Аргун это рассказала. Но та отмахнулась — ей господин тоже говорил про числа, но она не удосужилась запомнить ни одного. А когда султан в очередной раз делил с ней ложе и спросил про цифры, она ничего не смогла ответить и только хихикала, словно от щекотки. Хозяин вроде был недоволен.

Небольшая группа в намёт летела прочь от аула. Долго лошади не могут выдержать эту бешеную скачку, Полфарсага, не больше. Это слово Саклаб тоже узнала от господина, и быстро поняла, что это три версты. Она так радовалась, что он не только развлекается с ней, но и разговаривает. И никому из мужчин селения не разрешает их с Аргун трогать. Очень хороший господин, добрый и ласковый. Только никогда её не целует.

Саклаб внимательно смотрела на удалявшегося Лачина. Несмотря на незначительный возраст Шахи-Бехта, девушка его боялась. Пугалась страшных историй, опасалась злых глаз и резкого, недетского голоса. Но больше всего она остерегалась Абулхайрхана, к которому они направлялись. Что там будет с ней и с Урусом? Не понадобятся они, продадут на торжище и что будет дальше одному Кок-Тенгри ведомо. Оба понимали, что если не довезут беременную женщину и мальчишек до их деда, то закончится их жизнь в страшных мучениях. Про такие говорят — «смерть стала для него спасением». Поэтому Саклаб и не спускала глаз с Лачина, попутно успевая поглядывать на госпожу и Уруса. Назад никто не оглядывался. Нечего богов гневить, захотят они, отведут беду. И так они расщедрились выше самой высокой меры.

Шахи-Бехт кроме степи ничего не видел. Он не плакал, хотя хорошо понимал, что отца больше не увидит. Слишком много врагов двигалось к их стоянке. Братишка крепко держался за его пояс и едва слышно поскуливал. Будет смена лошадей, надо будет треснуть его по спине, чтобы вёл себя как мужчина. Мальчик беспокоился за мать, но привык к тому, что женщины не самое главное в жизни. Сколько он себя помнил, он всегда с почтением относился к отцу и с благоговением к дедушке Абулхайрхану. Мать была слишком доброй, ласковой, заботилась о его еде и одежде, но мешала становиться воином. Эта женщина всё время ахала от страха за его жизнь. Он не подъюбочник, он сильный воин, а эти бабы вечно путаются под ногами.

Зная, что Саклаб и Урус скачут последними, он надеялся, что за ними в погоню никто не кинется, пока не разорят становище. А до него ещё добраться надо. Шахи-Бехт видел повозки, плотной стеной опоясавшие стойбища и надеялся, что эта преграда хотя бы ненадолго задержит врагов. Возле костра, сидя вечерами за спинами мужчин и старейшин в первом ряду мальчишек, Шахи-Бехт всегда очень внимательно слушал их рассказы о битвах. О нападениях, обороне стойбища, погонях и дележе добычи. Не всегда он сочинял глупые истории, чаще всего они нужны ему были для того, чтобы проверить, глупый человек или умный стоит рядом с ним.

Аргун была глупая, Саклаб немного умнее. Она так же ахала, как все остальные, всплёскивала руками, но мальчик замечал недоверчивый блеск её глаз и ехидную складочку возле губ. Маленький Махмуд был слишком мал, чтобы не верить старшему брату, поэтому и хныкал от страха. Разговоры возле костра тоже не всегда были правдивы. Шахи-Бехт видел, как косятся на некоторых воинов старики, кряхтят, и иногда обрывают хвастуна и задиру. А то, что все так же относились к его отцу, приводило мальчика в бешенство. Он был уверен, что никогда в жизни не будет трусом, и не верил, что его отец трус. Быть осторожным человеком не означает быть трусом.

Если бы отец боялся врагов, то ночью бросил бы всех своих родичей и отправился с семьёй к Абулхайрхану. Но неизвестно, как бы дед встретил труса, бежавшего от напавших неведомых врагов.

Отъехав на три фарсага от стойбища, Шахи-Бехт решил сменить лошадей. Каждая из них везла перемётные сумы. В них мальчик напихал всего, что можно было отыскать в полутьме начинающегося утра: вяленого мяса, два круга иримшика*, три казы*, несколько шельпеков* и четыре бурдюка с кумысом. Искать воду в степи не будет времени. Хотя на пути два-три колодца они должны встретить. За пазуху Махмуду сунул несколько шариков курта. Ко времени привала Махмуд притих и самозабвенно грыз кусочек курта. Соскочив с коня, Мальчик весело оглядел своё невеликое воинство, задержав взгляд на матери, потом озорно свистнул, подзывая вьючную лошадь с припасами, и приказал Саклаб:

— Быстро дастархан, времени у нас лишь на то, чтобы лошадей перепрячь, да госпожа должна немного отдышаться. Потом опять на коней, но уже не в галоп, а рысью и шагом. Если лошадей загоним, то нас пешие или хромые догонят.

Урус ни слова не говоря, начал перепрягать лошадей. Сёдла у кочевников были высокие, даже если захочешь, с лошади не свалишься. Спереди и сзади оно поднималось на две ладони. Ак-Кози было особенно неудобно сидеть в таком седле, живот поднимался к груди и невыносимо болел. Она неловко сползла с лошади и с помощью Саклаб легла на расстеленный кусок кошмы, вытянула ноги и затихла. Она ничего не съела, однако попила кумыса прямо из бурдюка. Не до китайских церемоний, надо торопиться.

Махмуд присел рядом с матерью и потёрся об её руку, прося обычной ласки. Шахи-Бехт прикрикнул:

— Ты чего скулил, сидя за моей спиной? Тебя что, уже поймали и в казан сунули? Ты мужчина или слабосильный младенец?

Мужчина пяти лет от роду сжался в комок — обычно за грозными словами, сказанными грубым голосом следовал тяжеленный подзатыльник, несмотря на то, что рядом находились взрослые. Старший брат отвешивал тумаки с лёгкостью зимней вьюги и с неизбежностью восхода солнца на востоке. На этот раз удара не последовало, но суровый тон брата и неодобрительный взгляд матери слегка подбодрили малыша. Он не один, рядом мать и брат, они не отдадут его в руки адовой нечисти. Он ещё не понимал, что это только первое в его жизни испытание и впереди их будет неисчислимое множество.

Глава третья

Уч-Тымур-тайши был недоволен. Но ругал не себя, что не послушал вчера старшего сына. Проклинал своих чинсанов. Не смогли обложить стоянку плотным кольцом нукеров, поэтому половина людей утекли сквозь широкие щели в осаде. Ладно бы утекли старики, которые никому не нужны. Утекли молодые красавицы и крепкие подростки. Их за воинов никто не считает, но когда это семя подрастёт, пощады от него не жди. Сбежали они не с пустыми руками, с навьюченными лошадьми. Понятно, что не шерсть была во вьюках, а кое-что подороже. Но теперь этого не узнать. Их след давно простыл в Великой степи.

Когда с дикими криками его воинство приблизилось к непонятной стоянке, тайши увидел не беззащитные юрты, а ощетинившиеся пиками арбы, покрытые серым войлоком. В нём застревали не только стрелы, увязали и сабли. Говорить о копьях даже не стоило. Близко подобраться к юртам, видневшимся за повозками, было невозможно. Молодому тайши как-то приходилось слышать глупое выражение — «дождь из стрел». Мало того, что дождь был редким явлением в Западной Монголии, видеть множество летящих навстречу его воинству стрел ему никогда не доводилось.

Четверть, если не треть воинов были убиты или ранены. Стрела, застрявшая в теле, приводила к нагноению. Тайши поморщился. Он по совету Цецена понюхал наконечник и злобно сплюнул — тот был обильно смазан дерьмом, то ли человеческим, то ли собачьим. Попади такая стрела в живот и поминай как звали. Да что в живот! Хоть в руку, хоть в ногу. Дерьмо оно и есть дерьмо! Те, кого достали эти вонючие стрелы, вряд ли выживут.

Поэтому не получилось обложить аул со всех сторон. Привыкли его воины к лёгким победам, привыкли получать жирное мясо на большом лягане. Радовались, когда на каждого воина приходилась молодая пленница. Чуть не пели, видя тучные отары, многочисленные табуны и юрты, полные всякого добра. Теперь некоторые злобно косятся на него, недобро усмехаясь в жидкие усы…

Не предупредил, не подготовил, не наставил! А чего их наставлять, сами не маленькие, не меньше четырёхсот фарсагов прошли вместе с ним, всякое бывало. Но такой жалкой победы и таких унылых трофеев не было никогда. Они впервые увидели стену из повозок. Когда солнце победы стало клониться в сторону ойратов, то из селения с западной и южной стороны выскочило несколько небольших групп верховых. Этого никто не ожидал, все его нукеры предвкушали запах жареной баранины и податливые тела молодых пленниц. Почти никто не бросился в погоню. Зачем скакать за двумя — тремя девчонками, когда в селении их не меньше сотни.

По зрелому размышлению тайши погоня бы ни к чему не привела. Они до света сели на лошадей и сменяя их в пути несколько раз мчались, не снижая скорости. Лошади у ойратов были уставшие, беглецы очень скоро скрылись с глаз преследователей, оставив их глотать степную пыль. После этого его воины озлобились и наконец-то подошли вплотную к юртам. Стрелы у защитников кончились, захватчики и защитники, побежденные и победители, сошлись врукопашную. Здесь преимущество было на стороне орды Уч-Тымур-тайши. Когда защитники аула поняли, что проиграли сражение, они сами бросались на копья и умирали на них. Те, кто не мог уже поднять саблю, падал под ноги коней, стремясь закончить жизнь, не визжа от бесконечной боли сдираемой кожи, а от удара жёсткого копыта ойратского коня.

Женщин в стойбище было на удивление мало, да и те израненные, истекающие кровью старухи. Их распущенные седые волосы развевались на летнем ветру белыми полотнищами несгибаемого духа, не давая захватчикам насладиться победой в полной мере.

Победители долго искали старейшин селения и бия. Но не нашли. Каждый мужчина, что ещё не умер и не ещё впал в беспамятство от тяжёлых ран, твердил, что именно он Шах-Будаг-султан, и за смерть сына, его отец, Абулхайрхан, жестоко отомстит захватчикам. Уч-Тымур-тайши мести изнеженного дашти-кипчаксого правителя не боялся. Был бы тот ханом, давно вылез из своего Сыгнака на честный бой. Уч-Тымур уже второй год гуляет по его землям, а тот и не шевелится. У тайши не было желания называть этого недоумка ханом, выше бия или просто старейшины тот в глазах сына Эсен-хана не поднимался.

Всех ещё шевелящихся людей воины Уч-Тымура стащили в одну кучу, а сами кинулись искать богатства захваченного поселения. Каково же было их изумление и беспредельная злость, когда ни отар, ни табунов они не обнаружили. В юртах были хорошие, даже ценные вещи, но они были очень крупные — ковры, паласы, кошмы. Делить на всех такие ковры невозможно, а резать на части жалко. Но ни золота, ни украшений, ни шёлковых платьев и бархатной одежды захватчики не нашли. Злость их росла по мере того, как завершался разгром очередной юрты. Вопли и проклятья стояли над стойбищем густым столбом, более плотным, чем дым от лесного пожара или выгорающей степи.

Тайши решил закончить всё это костром. Всё, чего не было жаль и что могло гореть стащили в центр аула и подожгли, обливая маслом. Туда же стали мерно швырять ещё живых воинов, женщин и даже детей, невзирая на то, девочка это или мальчик. Никто из воинов не стал насиловать раненых старух. Для утех у них ещё оставались молодые девушки из селений, захваченных несколько дней назад. Уч-Тымуру не удалось узнать, кто же из мужчин был Шах-Будаг-султаном. Да ему и не хотелось это знать. Но он твёрдо верил — не пройдёт и дня, как он повернёт морду своего коня в сторону Сыгнака и накажет строптивого бия этого паршивого городишки.

Сидя за арбами, окружавшими селения, чтобы не вдыхать смрад от сгорающих заживо тел, Уч-Тымур приказал привести Шургчи. Вслед за ним притащилась Агус, его старшая жену и мать мальчишки. Тайши скривился. Если бы пришёл какой-то воин без его зова и позволения, он бы приказал отогнать его плётками, но женщина… Тем более мать первенца. Можно только кривиться и плеваться. Потом он её накажет. Но сейчас надо что-то делать с Шургчи. Бить его нельзя, сам тайши виноват, что не прислушался с должным вниманием к словам мальчишек. Но и хвалить не за что — не проследили до конца за лазутчиками, вот и нахлебались сегодня бульона от сваренных яиц. Жиденькое получилось варево, невкусное.

— Теперь ты видишь, собачье отродье, к чему привело твоё неумение и недомыслие? Ты мог послать трёх-четырёх человек за лазутчиками, а сам вернулся в стойбище с известием о врагах. А ещё лучше сам бы проследил и доехал до их стоянки. Воины недовольны и они ещё не знают, что ты во всём виноват. — Так быстро и с лёгким сердцем тайши свалил всю вину на мальчишку, что сам порадовался.

Он не собирался обвинять своего сына перед воинами, но и брать на себя ответственность на неудачное нападение не собирался. Всегда есть тот, на кого можно свалить собственное недомыслие. А если нет человека, можно свалить неудачу на северный ветер, на тусклое солнце, многодневный осенний дождь, зимний глубокий снег или что-то другое. А уж если и стихия не помогала выкрутиться из неловкого положения, всегда есть вредные, злые духи, что мешают его гениальным замыслам. Это не было изобретением Уч-Тымура. Так делали все, а его отец чаще других.

Шургчи стоял перед отцом, не поднимая головы. Он видел убитых отцов своих друзей и клял себя самыми страшными проклятьями. Из-за него, его трусости погибли все эти люди. Теперь он был уверен, что не предусмотрительность, а трусость привели к такому трагическому концу. Его друзья навсегда изгонят его из своего круга и будут плевать ему вслед. Несмотря на то, что он был мал, мальчик знал, что повернуть время вспять нельзя. Надеялся на то, что кто-то забудет его проступок, невозможно. Но тут подала голос его мать, Агус, из уйгурского племени, дочь чингизида Кучу от наложницы. В преданиях ойратов не сохранилось известий об этой женщине, но жена Уч-Тымура, ширококостная и массивная женщина гордилась своим чингизидством, словно драгоценной короной на голове.

— При Шургчи я не буду говорить, кто виноват в неудаче. Все это знают. Виноват в ней тот, кто вовремя не спохватился и не пустил смелых, сильных багадуров по следам соглядатаев. Кто прилип к подолу полонянки и сутками чесал свой блуд без конца и края? Чем провинился твой наследник, что ты валишь вину на него? — Уч-Тымур даже не взглянул в сторону жены и не ответил ей. Обратился к сыну.

— Никогда не слушай женщин. У них волосы длинные, а мысли короткие, как мышиные какашки. Они думают, что умнее всех, потому что они рожают нас. Твоя мать родились от чингизидова семени, все её предки до оглана Кучу гордятся этим сверх меры. Если бы не женская способность рожать, то можно было обойтись без них. Мужчины могут удовлетворить себя сами. Или друг друга… Но сейчас не об этом. Ты виноват, но наказывать тебя я не стану. Достаточно смертей и боли. Люди устали от крови. — Он повернул плоское раскосое лицо с жиденькой бородёнкой и обвислыми усами в сторону жены. — Никогда не лезь в мужские дела. Ты плохо воспитала сына, теперь мне тяжело с ним приходится. Остальных мальчиков стану забирать от тебя в шесть лет. Пошла вон! — втянув голову в плечи, женщина медленно развернулась и побрела в сторону своей юрты.

— Отец, я виноват и нет мне прощения. Сейчас я оседлаю лошадь и поскачу туда, куда скрылась самая большая кучка беглецов. Пусть они меня убьют на радость шакалам и стервятникам. — Ровным голосом сказал мальчишка, увидя, что мать ушла от костра. Он даже не посмотрел ей вслед, хотя лишь она защищала его от грозного отца.

— Трижды дурак! Ты должен был все мои обвинения отрицать, кричать, что ты всё сделал правильно и ни в чём не виноват. Виноват любой, кто угодно, только не ты… За какие грехи у меня такой глупый сын? Никогда, слышишь, никогда не признавай своей вины!

— Матушка говорит…

— Тогда иди к бабскому костру, надевай юбку и слушай их, дур долгогривых!

— Я всё понял! Отец, но те убитые?...

— Это сражение. Или ты убил, или тебя подстрелили. Третьего нет. Это та истина, которая будет сопровождать тебя всю жизнь. А теперь иди и найди виновного среди своих друзей. Нет, друзей у тебя быть не может. Ты сын тайши. Среди своих подчинённых.

Отойдя от костра и невольно вдыхая отвратительную вонь горелого мяса, слыша последние задушенные вопли сгорающий людей, мальчик понуро побрёл от костра. Не понимая, чего от него хочет отец, он смутно догадывался, что тот неправ. Кто из друзей Шургчи виноват в неудачном нападении? Никто. Они все были с ним рядом в той неудачной вылазке. Едва сдерживает слёзы друг Хату, его отец погиб. Вон его мать стоит на коленях с распущенными волосами и воет дикой волчицей. Рядом с Хату его братишка и маленькая сестрёнка Улан. Она совсем маленькая, но действительно красивая. Теперь им будет непросто. Самый старший в семье теперь их дед, противный Арзгир. Он заставит мать Хату выйти замуж за своего младшего сына.