Шейбани-номад. Милосердный халиф

Кости уже не обгладывали до последнего волоконца мяса, а отбрасывались в сторону с сытым рыганьем и неизменными ругательствами. Характер захватчиков не становился лучше. Они все считали, что завоёванные народы должны им выделять дань каждую луну. Захватив аул, победители выгребали всё, вплоть до последнего зёрнышка. Если не съедали сами, скармливали отборное зерно лошадям. Женщины натягивали на себя по три-четыре платья, красовались сорванными с пленниц браслетами и кольцами. Они прокалывали в ушах лишние дырки, чтобы нацепить все серьги, что приносили их мужья и добытчики.

Конечно, не все блаженствовали от изобилия. Многие, потеряв главу семьи, перебивались тем, что выбрасывали более удачливые соплеменники. Хорошо, если отец был ранен, а потом выздоровел, как отец убитого Буйнта. А если как у несчастного Хату? В юрте у его отца-дяди Жанабиля были свои дети, ему кроме новой женщины никто не был нужен. Дети его новой жены ели после всех — что останется. Двоюродные братья Хату были похожи на отца как две капли воды, такие же хитрые и ленивые. Если бы не Шургчи, Хату помер бы с голода. В юрте старшая женщина следила, чтобы новая жена поменьше ела и побольше работала.

Уч-Тымур всё своё внимание перенёс на второго сына, Зренджена. Тому было всего лет пять, ойраты никогда не считали ни свои года, ни возраст своих детей. Его новая наложница Дурмен-Карамия гордо выпячивала на глазах полнеющий живот. Никогда тайши не думал, что ему так ляжет на душу эта худенькая девчушка, захваченная весной в одном из аулов. Хорошо, что никому её не отдал. Теперь у него в голове зрела мысль: после рождения ребёнка сделать её третьей женой. Это смотря по тому, кого она родит. Будет мальчик, станет наложница женой. Появится девочка, пусть так и остаётся наложницей. Низводить Дурмен-Карамию до положения рабыни он не собирался. Сама Карамия, несмотря на то, что её тошнило и нещадно рвало тягучей слюной по утрам, успевала везде. Она поглядывала в сторону старших жён и никогда не перечила им. Жизнь со сварливой свекровью приучила молчать и благодарить за науку. Этот её мужчина был ласковый. Под этими словами молодая женщина понимала простые вещи.

Не бьет, не таскает за волосы, не попрекает куском лепёшки и жирного мяса, значит ласковый. Не кричит при всех и не обзывает пустоцветом или пустым брюхом, значит заботливый. Дарит время от времени то платок, то колечко, то платье, значит щедрый. И неважно, что это колечко содрано с руки убитой старухи и платье снято с непокорной рабыни. Была бы умная, не перечила победителям, была бы сыта и устроена. Как Дурмен-Карамия. Та давно перестала думать о муже и остальных соплеменниках, теперь её жизнь связана с тайши.

Агус, строгая жена Уч-Тымура смирилась с новой наложницей и с тем, что та понесла от её мужа. Всё равно её сын старший среди детей. Но это не радовало. Как Шургчи не старался, отец всегда косился в его сторону. Быть жестоким и злобным у него не получалось. Поэтому Шургчи чаще всего крутился возле Илу, слушал его россказни, учился держать саблю и натягивать лук. Тот был рад, что мальчишка тянется к нему, не у каждого воина такой смышлёный ученик. Мальчишка научился держать в руках тесак, изображающий саблю, мог наносить удары. Правда ещё слабые и неточные.

К ним присоединились ещё несколько осиротевших мальчишек. Правда, ойраты, как и все кочевники, сажали своих сыновей на коня года в три-четыре, давали детскую саблю в руки в пять лет, а уж кто как научился, об этом никто не думал. Учить никого не учили, смотри и учись сам. Не научился — в первом же бою тебе снесут голову или оттяпают руку. А безрукий ты никому не нужен. Илу с детства получающий затрещины от старших братьев, вынужден был присматриваться и учиться защищать себя. Шургчи ему помог в своё время, теперь Илу помогал мальчишке, как мог.

Упражнения были не сложные, они были на выносливость и терпение. Илу велел своим ученикам брать в руки топорик, если удавалось найти подходящий, толстую дубинку и махать ею крест-накрест перемежая резкими тычками. Через некоторое время рука немела и оружие падало на землю. Надо было подбирать его и махать другой рукой. Илу мог рубиться одинаково правой и левой рукой. Как-то это «баловство» увидел Уч-Тымур, понаблюдал, хмыкнул в чёрную редкую бороду и одобрительно кивнул. На походе многие мальчишки ехали рядом с Илу. Он никому не разрешал махать «саблей» без толку. Он объяснял это тем, что к руке всё время должна притекать кровь и в нужный момент она могла совершить сильный удар.

Для примера подростки делились на две группы. Одна в дороге размахивала саблями и палками, а другая двигалась с опущенными руками. Потом по команде Илу сшибка и плачевный результат для любителей помахать оружием. К ребятам присматривались взрослые воины. Некоторые посмеивались над Илу, другие давали дельные советы. Третьи молча поправляли тех, кто неправильно что-то делал. К осени вся орда стала более собранной. Мужчины между собой устраивали что-то вроде потешных боёв. Уч-Тымур хвалил победителей и дарил им подарки, вроде как победителю противника. Как-то подарок перепал его сыну Шургчи.

Радость парнишки была беспредельной. За время летних набегов он привык к крови, меньше смотрел в сторону матери и всё время крутился возле молодых воинов. Те понимали, что подрастает смена. Теперь редко кто посмеивался над Илу. Но заменить его в обучении мальчишек никто бы не смог. Те признавали только своего учителя, со всеми своими болячками и обидами бежали к нему. Илу давно перестал пить трижды перебродивший кумыс и без толку размахивать кулаками. Он присматривался к особо знающим воинам, которые не только саблю знали, но и хорошо стреляли из лука. Знания и умения в бою нужны всякие. Они сохраняют жизнь и здоровье.

Лето в Сыгнаке было унылым и хмурым, несмотря на приветливую погоду и возможность переправляться на левый берег Сейхуна. Туда отогнали оставшиеся отары и табуны. Но места были давно заняты другими племенами и родами, пришлось договариваться и платить. Воевать на две стороны Абулхайрхан не мог. Гирей и Джанибек со своими людьми откочевали на юг. В Сыгнаке стало просторней, но меньше осталось людей для защиты города.

Что-то надо было делать с осиротевшими внуками. Хан мог своей властью назначить учителей, но не хотел нарушать обычаи и созвал курултай. На курултае почётным гостем был уйгур Бай-Шейх-кукельдаш, тот в прошлом был воспитателем Шах-Будаг-султана.

Бай-Шейх отличался от всех остальных длиной седой бородой, опускающейся на грудь светлыми серебристыми волнами. Голова его, так же как и борода над верхней и нижней губой были тщательно выбриты. Само лицо было изрыто глубокими морщинами. Кустистые брови нависали над ясными и живыми, почти юношескими глазами. Нос с чуть заметной горбинкой был совсем не похож на носы узбеков, приплюснутые и совсем незаметные. Смуглая коричневая кожа на лице была выдублена ветром пустыни и аскетической жизнью правоверного суфия. Большие уши, прижатые к черепу, улавливали малейшие изменения в интонации говорившего человека. Мочки ушей, толстые и мясистые, утопали в белой бороде.

Сколько помнил себя Абулхайрхан, столько Бай-Шейх ходил в одной и той же тюбетейке, синем шерстяном халате и белой рубахе. Как кукельдаш ухитрялся всё время иметь чистую белую рубаху, хану было непонятно. Штаны такого же синего цвета и простые юфтевые ичиги были неизменно чистые. От Бай-Шейха всегда исходил запах райхона* и каких-то пахучих степных трав. Создавалось ощущение, что он не потел, так как никогда от него не доносился затхлый запах старика. Более знающего и сведущего человека в толковании Корана в окружении хана не было. Возможно Шах-Будаг-султан, наслушавшись человеколюбивых проповедей своего учителя, стал таким мягкотелым?

Ближнее окружение Абулхайрхана относилось к кукельдашу с должным уважением, но особой, горячей любви и привязанности к нему никто не испытывал. Да и кто любит камчу, что каждое мгновение может опуститься на твои плечи? Некоторое время бии шушукались, каждому лестно было стать воспитателем сирот. Не потому, что любили мальчишек, а потому что стремились выслужиться перед их дедом. Награда за такую работу была внушительная.

— Тяжкая утрата постигла меня и моих внуков. Три луны прошло с того времени, как погиб мой сын Шах-Будаг-султан и моя невестка Ак-Кози-бийим. Они оставили после себя двух лучезарных и достойных отпрысков. Их надо оберегать от дурного влияния, проявляя особое усердие, ибо взойдут они на самую вершину власти и будут управлять миром. — Эта короткая речь на открытии курултая показала всем, что Абулхайрхан собирается не только опекать своих внуков достаточно долго, но и жить почти вечно.

Некоторые бии пригорюнились от этих слов, понимая, что любое их поучение наследников и движение будет проверять сам хан, так что не приведи Всемилостивый Аллах нарушить хоть какую-то из его заповедей. Кому-то в тот же миг захотелось оказаться подальше от курултая, пойти на конюшню или отправиться в южные кочевья. Зоркий взгляд хана приметил шевеления и нотки недовольства в тихом бормотании присутствующих. В то же время он заметил, что самым безмятежным был Бей-Шейх, знаток Корана и хадисов. Его смуглое лицо выражало подлинную готовность немедленно взять на себя такую тяжкую ношу. Без ложной скромности он ответил правителю:

— Припадая к ногам вашей справедливости и прозорливости и помня, что я воспитывал безвременно покинувшего нас, их отца, я мог бы… — высокое собрание заколыхалось, очень многие вздохнули с облегчением и приготовились ожидать продолжения. Дождавшись тишины, кукельдаш продолжил. — Я мог бы, несмотря на свои преклонные года, взять на себя драгоценную ношу их воспитания.

Первым опомнился Шейх-Хайдар-хан, ставший наследником Абулхайрхана. Зная неуёмный и резкий характер своего племянника, он с готовностью поддержал старого учителя.

— Нет в мире никого более достойного этого места, чем Бей-Шейх. Надо проявить полнейшее сострадание к участи сирот и оказать кукельдашу честь, поручим их заботам знающего человека. — Одобрительный шум был ответом на пламенный призыв наследника.

Теперь каждый хотел высказаться и одобрить старого кукельдаша, лишь бы взгляд хана не остановился на нём. И Абулхайрхану не пришло в голову повесить этих проказников на его многострадальную шею.

Виновники курултая в это время на хорошо утоптанном дворе устроили борьбу с двоюродными братьями. Хуш-Хайдар, щуплый мальчишка лет девяти со своим братом Хуш-Надиром, боролись на поясах с Шахи-Бехтом и его братишкой Махмудом. Силы были примерно равны. Рядом с кошмой, на которой возились мальчишки, стояло несколько молодых воинов. Бывший раб Урус не отходил от наследников. Он получил обещанную свободу, но не знал, что с ней делать.

По виду он был чистокровный славянин, с зелёными глазами и русыми волосами. Скроен ладно, руки и ноги у него были длинные, поджарые. Лицо неприметное, но не противное. Получив свободу и место рядом с наследником, Урус научился улыбаться. Теперь никто не смел ругать его, бить или заставить работать сверх сил. Они с Саклаб жили в коморке рядом с комнатой спасённых ими детей. Девушка давно сказала Урусу, что её зовут Гасавой, и начала учить его славянской речи, но Урус только отмахивался.

— Всё равно никогда нам не вернутся на Русь. Да я там никогда и не был. Никто не знает, кем была моя мать и мой отец. Сейчас мой отец Абулхайрхан, а мать его старшая жена. Он мне сам так сказал, когда узнал, что именно мы с тобой спасли его внуков. Хан разрешил нам вместе жить и сделал свободными. Конечно, мы не ровня всем остальным, но и не рабы. — Гасава за время рабства привыкла слушаться и молчать. В ответ на слова Уруса она тоже промолчала.

Но всем, кто спрашивал, говорила, что зовут её по-славянски, и учила всех желающих славянским словам. А ещё она могла считать и помнила многие интересные и смешные вещи, что рассказывал ей повелитель, Шах-Будаг-султан. Рассказывал он много. Ему нравилось, что девушка его слушает. Здесь Гасава всплакнула и отерев слёзы, занялась обычными делами — прясть шерсть. Это она умела делать очень хорошо. Нитки выходили из-под ее пальцев тонкие, ровные по всей длине, крепкие. Затем она сматывала нити с веретена в клубки и относила ткачам. Она хотела научиться ткать ткань из шерсти, но ткачеством занимались только мужчины, а как устроен станок, она не понимала. Вот и сейчас она сидела с куделью и веретеном и без устали вытягивала тонкую нить. Глаза здесь были не нужны и она поглядывала в открытое окно. Внизу шла борьба…

Правила борьбы на поясах были строгие и если кто-то пытался их нарушить, то взрослые тут же делали замечание. Меньше замечаний — больше одобрения со стороны взрослых. А те разделились на две кучки, где одна поддерживала Шахи-Бехта с Махмудом, а другая Хуш-Надира с Хуш-Хайдаром. Те и другие старались не нарушать правила и сосредоточенно пыхтели, топочась в пыли. Махмуд начал одолевать Хуш-Надира, а Хуш-Хайдар оказался более ловким, чем Шахи-Бехт. Хотя в такой борьбе главной была даже не победа, а возможность показать свои умения и навыки перед взрослыми воинами.

Из широкой двустворчатой двери вышел Абулхайрхан со своими сардарами и биями. Он посмотрел на копошащихся мальчишек, на воинов, окружавших их, и поднял руку. Все затихли. Мальчишки опомнились. Вскочив на ноги, отвесили вполне приличные поклоны высокому собранию.

— Шахи-Бехт, и ты, Махмуд. Вот ваш учитель и наставник в жизни. Вы его знаете, этот учёнейший улем учил ещё вашего незабвенного отца. Я хотел показать курултаю, что вы не бездельничаете, а занимаетесь борьбой. Это похвально. Отдаю вас обоих на попечение Бай-Шейх-кукельдаша. Он научит вас всему тому, что знает сам. — Абулхайрхан был грамотным человеком, сочинял стихи на тюркском и фарси, знал арабский, но учиться не любил.

Сам он никогда не писал никаких документов, для этого были мунши*. Даже когда сочинял стихи, то не записывал их. Но и не запоминал. Но если слышал, как их пересказывают другие, уже не забывал. В своё время учение далось ему очень тяжело. Его всегда больше привлекали военные игры, точно так же, как его любимого внука Шахи-Бехта.

Глава седьмая

Приближалась осень, а вслед за ней холодная зима. Уч-Тымур вспомнил, что прошедшая зима была довольно мягкой. Так говорили все рабыни, оставшиеся в живых. Хотя они предостерегали, что бывают зимы, когда люди замерзали на ходу. Но такое бывало редко. Перед тем, как отправиться на зимовку, тайши решил ещё раз пощипать своего врага Абулхайрхана. Вся орда Уч-Тымура, разжиревшая на богатстве убитых или ограбленных даштикикипчакцев, утомлённая обжорством, ленью и излишествами утех, лениво подкатывалась к многострадальному Сыгнаку. Тайши рассудил, что ему и его людям не помешают тёплые вещи, меховые шубы, ватные шапаны*, одеяла и многое другое. Подойдя почти вплотную к закрытым наглухо воротам города, он послал туда уважаемых седобородых стариков.

Если их прикончат, не жалко, они и так старые. А если смогут договориться о дани, то честь им и хвала. Кучка стариков, медленно передвигая негнущиеся ноги, добралась до ворот. Хоть и старыми были люди, но им тоже хотелось жить. Молодые плохо понимают всю прелесть и удовольствия жизни. Они не думают, что если тебя перестали привлекать утехи с пленницами, то больше ничего уже не нужно и осталась одна дорога — на погребальный костёр. Такую несусветную глупость трудно представить. Чем больше человек живёт, чем длиннее нить его жизни, тем больше он знает и тем больше есть вещей, которые он боится потерять

У стариков есть внуки и правнуки. У молодых есть дети, но они сами ещё дети и не понимают того, как сладок смех внука, как радостен первый его писк в бешике и первый шаг по земле. Как можно гордиться первый удачным набегом своего внука! Отец горд своим сыном не потому, что ценит именно его! Нет, он в сыне видит себя и тешит свою гордость. А дед гордится именно внуком, его подвигами и успехами.

Старики сожалеют об утраченной молодости, они занудливо наставляют молодых, чтобы те смогли избежать их ошибок. Но молодые сами с усами, пусть даже те короткие и редкие. Они стремятся набить те шишки, от каких их упорно предостерегают старики. И делают это с завидным постоянством. Убелённые сединами мужчины сетуют на свою молодость: «Почему не слушались, почему поступали по-своему и попадали в ямы легкомыслия»? Но ответа на эти простые вопросы у них не было. Видимо, таким является круговорот жизни, и если не набить своих шишек на глупую голову, то ничему не научишься? Но это же больно и бесполезно! Попробуй, убеди своего любимого внука, что в чужого надо стрелять не раздумывая, а лишь потом интересоваться, зачем он нарушил пределы твоей земли?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Алпамыш. Узбекский народный эпос. Стр. 3.

2

Великая Яса. Право Золотой Орды XIII—XIV вв.