Шейбани-номад. Милосердный халиф

Немного поодаль коротконогий Буйнта помогает своему отцу, раненому в грудь. Хорошо, что стрела прошла навылет и, судя по всему, если сразу не убила, то мужчина выживет. Именно Буйнта хотел пуститься в погоню, но Шургчи не хотел рисковать. Он часто слышал поговорку своей матери Агус — «Осторожность — не трусость, гордыня и спесь — глупость». Но если отец говорит, что женщины глупые, почему тогда у него так много жён и после каждого набега у него новая наложница? Правда, он с ними не разговаривает! Но для чего-то женщины нужны? Не только для того, чтобы пыхтеть на ней? Непонятно.

Отойдя подальше от горюющих родичей и друзей, Шургчи решил — «Я не буду делать, как отец приказывает, но буду говорить, что делаю так». Обойдя вокруг разорённого стойбища, мальчик заметил, что ни одной новой пленницы нет. Значит, мать не будет плакать, слыша сладострастные стоны отца, утешающегося с молодой рабыней. Он отошёл немного подальше, на триста-четыреста локтей и начал внимательно вглядываться в следы на земле. Их было множество. Отошёл ещё на двести локтей. Снова сделал круг. Следов было меньше, но всё равно трава была вытоптана копытами ойратских лошадок.

Ещё двести локтей и ещё один круг. Удача! Следов стало намного меньше. Вот отсюда прискакали они — множество неподкованных лошадей с небольшими копытами. Чуть к северу старые, двух- или трёхдневные следы небольших овечьих раздвоенных копыт. Огромная отара вытоптала широкую дорогу локтей в сорок. Шургчи вернулся в стойбище, влез на первую осёдланную лошадь, крикнул какого-то нукера и поскакал к обнаруженной дороге. Проскакав не меньше фарсага, они поняли, что отара разделились на три части и овцы побрели в разные стороны, но в основном на север, туда, где было больше кормов и воды.

Мальчик был доволен. Он скажет отцу, куда делось основное богатство разгромленного селения. Но тут его охватили сомнения. Овцы это хорошо, но есть ещё лошади и несколько кучек беглецов с золотом и богатыми одеждами. Надо повернуть на запад и сделать большой круг на расстоянии фарсага от селения.

Уже стемнело, когда голодный и усталый Шургчи с болтливым Илу вернулись к разгромленному стойбищу. Всю долгую дорогу, пока мальчик разглядывал следы и думал о том, кто бы мог проехать по степи в этом месте, худой, высокий и весёлый ойрат рассказывал мальчишке очень взрослые истории про женщин, сражения и многое другое. Ему ни разу в жизни не довелось разговаривать с кем-то из рода тайши или старейшин. Илу торчал за спинами других, боясь выходить в сражении в первые ряды. И только когда он выпивал три-четыре большие чаши трижды перебродившего кумыса, он становился смелее барса и хитрее лисицы. Но этого никто не замечал. Поэтому Илу начинал драться. Хотя драться он тоже не умел.

Чаще всего от его глупых слов страдали только его бока и голова. Но иногда парень понимал, что драться в это время нехорошо и начинал колотить правой, нужной рукой по жердям палатки или стучал кулаком по казану или дастархану. Рука потом болела неделю, а то и две, а все окружающие, зная его глупые повадки, смеялись:

— Илу, ты кого на этот раз убил? Казан Исена или шатёр Зияна? Что, ни того ни этого? У нас появился новый враг, и ты его смело поколотил? Тоже нет? Кому не повезло встретиться с тобой, ты же самый смелый и самый великий воин среди ойратов! Куда всем нам до тебя! — Хохот раздавался со всех сторон.

Жены у Илу не было, старшие братья лупцевали его за глупость и заносчивость и за то, что окружающие за кампанию смеялись и над ними. Поэтому найдя свободные уши, пусть и уши ребёнка, но сына тайши, Илу говорил не переставая. Мальчик когда-то слышал сплети про Илу, что тот хвастун и драчун. Слегка побаиваясь, что тот начнёт драться, Шургчи приготовил камчу, но трижды перебродившего кумыса рядом не было, поэтому его спутник ограничивался лишь хвастовством. Несмотря на эти свои недостатки, парень был неплохим следопытом и сообразительным воином. Он заметил, что строго на юг пролегают следы совсем небольшой группы, в восемь лошадей. Среди них конь с огромными копытами.

Спрыгнув с коня, Шургчи узнал эту лошадь. Нет, не её внешний вид, он никогда её не видел. Узнал её подковы и ширину копыта. Так вот куда удрал неведомый соглядатай. А может быть это и есть Шах-Будаг-султан? Поэтому отцу и не удалось отыскать бия этого селения? Тот сбежал как последний трус! Сейчас они завершат полный круг и вернуться в аул. Мальчику не хотелось больше краснеть за свою незавершённую работу и получать незаслуженные упрёки.

Табун они тоже отыскали. Его следы шли почти в ту же сторону, но кони прошли на сутки раньше, чем небольшая группа лошадей. Их следы нигде не пересекались, значит шли в одну сторону, но не знали друг о друге. Мальчик посмотрел на солнце, клонящееся к закату, на уставших лошадей и притихшего Илу. Тот наконец-то понял, чем занимается сын тайши — не просто скачет по степи в угоду своей дурости и слушает его сплетни, он занят мужским делом. Выискивает следы сбежавшего богатства. Ойрат с уважением поглядывал на худого, но рослого мальчишку, не побоявшегося отъехать достаточно далеко ото всех, пусть с соплеменником, но почти незнакомым. Смелый у тайши сын. И нисколько не заносчивый. А то, что неразговорчивый, так мальчишка следы искал, не до болтовни ему было. За такой подвиг, что нашли отару и табун, да и остальных беглецов, Уч-Тымур и наградить может.

Тайши недовольно грыз кости молодого барашка из захваченной неделю назад отары. Барашек был вкусный, косточки мягкие, хрустели на зубах, словно диковинный сахар. Его как-то Уч-Тымур попробовал, но не полюбил. Мёд ему нравился намного больше. Но сильнее всего ему нравилось вино. Кумыс это привычно, но неудобно. От кумыса его всегда тянуло за юрту и громко бурчало в животе. Вино было сладким, вкусным и опьянение приходило намного раньше, чем от кислого кумыса. Оно было лёгким, благородным и невесомым. Наутро не болела голова, тайши чувствовал себя палваном*, на плечах которого лежит небесный свод.

В самой большой юрте были обнаружено десятки бурдюков с вином. Тайши удивился: мусульмане не должны пить вино, Аллах не велит. Но находке порадовался. Когда опьянение достигло благородного очертания, появился Шургчи с каким-то долговязым молодым ойратом. Сквозь лёгкий туман Уч-Тымур понял, что его мелкий недоумок отыскал следы отары, табуна и того огромного коня. Так вот куда делся Шах-Будаг! Сбежал, трус несчастный! Какой же он жалкий! Совсем, как его отец Абулхайрхан!

Когда показались стены Сыгнака, мать из последних сил удерживалась в седле. Её тело сотрясала судорога. Но это так думал Шахи-Бехт. На самом деле у Ак-Кози начались предродовые схватки. Саклаб ехала теперь не позади маленькой группы, а рядом с госпожой и с тревогой вглядывалась в её искажённое гримасой боли лицо — а вдруг госпожа не доедет до города и начнёт рожать в степи? Сама девушка несколько раз помогала при родах и знала, что делать. Но Ак-Кози растрясло в дороге, и чем закончатся роды, неизвестно.

Возле открытых ворот города их встретили воины грозного деда Абулхайрхана. Некоторые узнали внука правителя, многие помнили его сноху Ак-Кози. Нукеры косились на светлых спутников маленьких султанов. Никак беда приключилась, если беременная женщина верхом по степи скачет. Шахи-Бехт, не боясь, как на это посмотрят нукеры, закричал:

— Ворота закрыть. На стены поставить воинов. За нами гонятся, ойраты, страшные враги! — Совсем тихо добавил подошедшему батыру: — Моего отца убили. И всех остальных тоже.

Десятник резко мотнул головой: «Нет, нет, не может быть!» но смолчал и грустно взглянул на мальчишек. Сироты. Выживет ли мать?

— Лучезарный Шахи-Бехт, как долго вы ехали?

— Почти три дня. Я боялся, что матушка не доедет. — Он следил глазами за удалявшейся лошадью матери и Саклаб. Теперь всё будет хорошо. Ей помогут, а у него появится ещё один братишка. Или сестрёнка.

Он решил остаться у ворот. К дедушке уже послали гонца. Как только Шахи-Бехт расскажет всё, что произошло в степи, то он сможет поплакать. Но только когда спрячется в самый дальний угол, который найдёт во дворце своего деда. Хорошо, что братишка не хныкал в дороге. Да, ему было страшно, но Махмуд показал себя смелым и сильным. Наверное, весь зад себе отбил об спину его Лачина.

Мальчик ласково потрепал своего коня по брюху, он шеи не доставал. Повернувшись к Урусу, приказал:

— Знаешь, где дворец хана? Поезжай туда, возьми с собой султана Махмуда. Пусть его покормят и уложат спать. Он очень устал. Я тоже скоро приеду. Как только увижу хана. Ты сам поешь, но от Махмуда не отходи. И комнаты чтобы у нас были рядом. — Окинув взглядом Уруса, медленно, растягивая слова, чтобы их смысл вошёл в его мозг. — Я тобой доволен. И дедушке скажу. Саклаб тоже молодец. Батыр, проводи моего брата и нашего слугу до дворца и прикажи, чтобы его слушались. Он всю дорогу вёл себя как истинный мусульманин и узбекский батыр. Я одязательно прикажу наградить его.

Что ещё не сделал мальчик? Он сосредоточенно сморщил лоб, стараясь не думать о людях, оставшихся в стойбище. На всё воля Всевышнего. Кому-то наверняка удалось спастись. Или отец что-то придумал, чтобы даже после смерти отомстить врагам. Шахи-Бехт ждал деда и надеялся, что ничего в дороге не забыл и всё сможет правильно рассказать. Глаза его, и так узкие, были полузакрыты от усталости и горя от потери отца. Он чувствовал незнакомую слабость в ногах и странную дрожь в груди. Никогда с ним такого не было. Правда, никогда на их селение никто не нападал. Баранта не в счёт, она была осенью, всегда можно было отбиться.

Наконец Шахи-Бехт увидел деда. Сорокашестилетний Абулхайр немного поседел, редкая борода стала ещё реже. Сухощавый в отличие от своих упитанных спутников. Он спрыгнул с коня и на одном вздохе выкрикнул:

— Где Шах-Будаг-султан? Где мой первенец, где моя надежда? — Шахи-Бехт был ему по пояс. Он поднял глаза на деда и тихо сказал:

— Вассалом алейкум, великий хан! Боюсь, что мой отец и все мои друзья-нукеры в садах Всевышнего. Мы три дня скакали от своего кочевья в сторону Сыгнака, путая следы. На нас напали ойраты. Я устал. Можно мне немного поесть? Матушка рожает, а братишку увёз мой раб. Я хочу наградить его. — Здесь мальчик медленно завалился на спину и потерял сознание.

Никто не успел подхватить щуплого ребёнка. Но Абулхайр, услышав про три дня и погоню за первыми внуками, внутренне вздрогнул. Если его сын не успел прислать гонца и не прибыл вслед за сыном сам, то его уже нет в подлунном мире. Горевать он станет после, когда всё узнает. Глядя на внука, лежащего без движений на конской попоне, он подивился — такие испытания выпали на долю его внука… Тот не сломался в дороге, всех довёз и даже рабы не воспользовались тем, что везли детей и беременную, беспомощную женщину. Да, их надо наградить. Но сначала узнать, что случилось.

Шахи-Бехт никогда не терял сознания. Даже когда в учебном бою получал удар по голове или по спине. Открыв глаза, он первым делом ощупал свои штаны — он часто видел, что дети, потерявшие сознание мочились и от них противно воняло. Хорошо, всё сухо. Дедушка рядом. Его склонённое лицо выражает скорбь и недоумение.

— Встать можешь? И на коня сесть?

— Конечно, могу. Я устал, но я всё расскажу, а потом посплю, если вы позволите. Сейчас рассказывать или потом? — внук сообразил, что всем приближённым хана не обязательно знать тайны ханской семьи.

— Махмуд-султан уже во дворце. Вот и мы туда поедем, поешь, а за едой расскажешь, что случилось.— Хан поднял голову. — Два десятка нукеров по следам Шахи-Бехт-султана на фарсаг от Сыгнака. Десять из них пятью парами до стоянки. Посмотрите, если всё спокойно, вернётесь обратно. Если есть опасность, в бой не ввязывайтесь, возвращайтесь в город. Сейчас каждая сабля на счету.

За дастарханом мальчик, забыв о том, что собирался плакать в тёмном углу, глотая слёзы и размазывая их по смуглым щекам, рассказал деду во всех подробностях о трагическом событии. Тот слушал, не перебивая. В обеденном покое кроме них был только двоюродный брат дедушки Бахтияр-султан, отец Алейке-султана. Тот тоже внимательно слушал и так же внимательно смотрел на мальчика-султана. От сына Бахтияр знал, что мальчишка любит приврать и приукрасить любое, пусть и незначительное событие. А тут такое. Но видя слёзы ребёнка и зная, что заставить плакать восьмилетнего непоседу невозможно, понимал — пришла большая беда. Такая большая, что не только Шах-Будаг-султан стал потерей для ханского рода, но ещё много жертв будет у киятов. И не только у них. Вздрогнет вся Великая степь!

Глава четвёртая

Наутро Уч-Тымур проснулся от странного урчания и резкой боли в животе. Он едва успел вскочить на ноги и разорвать завязки штанов, как из него тугой струёй вылетела вся вчерашняя еда. Она вырывалась с жуткими, отвратительными звуками и сопровождалась непереносимой вонью. Опомнившись после первых самых неприятных мгновений, тайши увидел, — рядом с ним сидят его соратники. Чинсаны, батыры, старейшины, все, кто был удостоен чести присутсвовать на поминальном ужине и пить сладкое вино. Если вчера над стойбищем стоял запах горелого мяса, то теперь воняло дерьмом. Ладно бы сидел один мужчина, или даже десяток, но не сотня! Мужчины не стеснялись, лучше напоказ снять штаны, чем вонять ими в кругу собратьев.

Поняв, что он очистил желудок, тайши привстал, но опять сел на корточки. Рядом с ним сидел Цецен и громко ругался, выплёвывая гнусные слова сквозь зубы:

— Я с рассвета здесь сижу. Никогда не думал, что во мне столько дерьма. Я весь состою из дерьма. Я успел выпить пиалу чая, так и она не задержалась, тут же вылетела наружу. — Он сидел, раскорячившись, под ним растекалась зловонная лужа. Старик сделал несколько движений, отодвигаясь от испражнений и продолжил. — Это не ты нас отравил, славный тайши? Вдобавок к разгрому ешё и это?

Уч-Тымур ничего не понимал. Никогда с ним такого не происходило. И он никогда не слышал, чтобы всё мужчины стойбища страдали мерзкой болезнью. Конечно, бывали поветрия, но чаще всего среди детей или стариков. Молодые, сильные мужчины умирают от ран, реже от болезней, но от такого?...

В голове его медленно складывалась картина изощрённого издевательства слабоумного труса Шах-Будага. Он нарочно отравил вино. Он мог их всех убить, но не захотел. Часто друзья, враги и родственники травили на пирах своих соперников, травили так, что пирующие умирали, держа чашу с кумысом в руке. Никто и пикнуть не смел в таком случае. А здесь изощрённое издевательство. Кто будет бояться воина, извергающего потоки дерьма? Даже дети, стоящие живописными кучками поодаль нет-нет, да и прыскают в кулак. Дал бы им тумака посильнее, но встать во весь рост не позволяла гнусная хвороба.

— Цецен, я бы скорее всех кастрировал, или отрубил голову, но чтобы такое придумать? Не, это не я. Это тот мерзкий кият. Поймаю его, буду срезать по кусочку кожи каждый день и сажать на него мясных мух. — Он опять напрягся. До чего же противно ощущать себя беспомощным. Если на них нападут пятьдесят воинов, пусть подростков, они их всех перестреляют за то время, которое он будет натягивать штаны.

— Ты сначала его поймай! — возразил старик, привстав на ноги, и опять усаживаясь в прежнюю позу.

Пытка продолжалась до полудня. Не успевал один батыр встать, как его место занимал другой, или он сам опять присаживался. И стоная, опорожнял совершенно пустой желудок смердящей водой. На грозных воинов было страшно смотреть. Они были озлоблены, но ничего не могли поделать. Если раненый воин может держать саблю в руке, может натянуть тетиву лука, то испражняющийся воин, не может ничего. Любое усилие приводило к новому потоку нечистот.

После полудня тайши заполз в юрту и обессиленный болезнью, прилёг на курпачи. Мыслей в голове не было. Не было желания шевельнуть ногой или рукой. Да что там желания — не было ни одной мысли о том, что делать дальше. В голове было лишь одно — только бы не потянуло его опять за юрту. Старшая жена, ни слова не говоря, подала ему пиалу с тёмным отваром. Она всё утро с хорошо скрытым удовольствием наблюдала за мужчинами-воинами, приближёнными её мужа. Как же их корчило и коробило! Услышали боги её молитвы, наказали за пренебрежение. Не она одна рыдала от бессильной злобы по ночам, когда эти батыры утешались с пленницами. Зато и наказание было неслыханным. Если бы муж был ранен, она бы так не радовалась, когда через щёлку в двери подсматривала за всеми этими палванами, сидящими враскоряку.

— Выпей, хозяин! Этот отвар приготовила Дурмен, с ней ты спал последнюю неделю. Я у неё выспросила, чем вас могли отравить, а она сказала, чем вас можно вылечить. Но я не знаю, можно ли ей верить? Это ты с ней спал, тебе решать, доверять ей или нет. — Голос у старшей жены был сочувствующий, с незначительным налётом недовольства. Да и кто будет радоваться, когда муж с начала набега к ней ни разу не прикоснулся. А она совсем молодая, её едва минуло двадцать пять лет.

— Позови Дурмен, я сам её спрошу.

Долго ждать не пришлось. Девушка, что чесала ему пятки и была так услужлива, несмотря на гибель всей семьи, появилась через мгновение.

— Повелитель, я немного знаю о тех травах, что растут в Великой степи. Табибов у нас нет, раны и болезни лечат знахарки-ведуньи. Моя мама была знахаркой, но она жила в другом ауле, может быть и жива осталась. Она меня учила, пока я была меленькой. Я помню травы, чтобы кровь останавливать, могу нарывы вскрывать, знаю травы, что жар снимают. Вас отравили тунгусским ревенем. Его полно возле запруды. В наших родах его заготавливают летом. Детишки часто маются и не могут опорожнить желудок, особенно когда объедаются на джайляу мясом. Это мне понятно. От этого есть другая трава — зверобой. Так она называется. Я когда утром увидела, что с вами приключилось, пошла в степь и нарвала этой травы. Вы все быстро на ноги встанете.

— Если я завтра поднимусь, то отпущу к семье, даже награду дам.

— Не принято девушке говорить такое, но если вы оставите меня при себе наложницей, я буду рыдать от счастья. — Дурмен, которая осталась жива благодаря прихоти тайши, совсем не улыбалось притащиться к матери с пузом от ойрата. А так она родит сына и неизвестно, кто станет тайши после его смерти.

Можно и соврать, сказать, что ребёнок от её мужа. Но уж слишком разными были эти мужчины — её муж и этот кривоногий и плоскомордый урод. Но лучше жить с уродом и кататься как баурсак в масле, чем погибнуть от злобы соплеменников. Поэтому Дурмен, или Камария, так звали девушку, решила помочь своему пленителю. Не всем девушкам их аула повезло, как ей. Видела она беглянок, вернее то, что от них осталось. Зрелище было за гранью человеческого понимания.

Карамию выдали замуж в прошлый сезон свадеб. Её саукеле* был высотой с локоть, украшен не только жемчугом и кораллом, но и другими блестящими камушками и бусами. На нём было нашито столько золотых и серебряных бляшек, что голова клонилась к земле от этой тяжести. Почти год она носила это украшение, выполняя работу молодой невестки. Вскоре она должна была поехать в гости к родителям, но отправляться к ним было стыдно. К этому времени все молодки уже имели младенцев или были беременны, и лишь она одна оставалась праздной. Қайын ене* жрала её поедом, каждое утро смотрела в сторону неплодной невестки и недовольно ворчала:

— Десять верблюдов-наров, сто джылкы*, пятьсот овец, и всё впустую. Я в первую ночь понесла, а эта бездельница только жрёт в три горла. А толку нет. — Қайын ене была неграмотной, но считала, словно мулла или проходящий с большим караваном торговец.

Карамия привыкла к её ворчанию, но понять, почему она не беременеет, не могла. Перед замужеством её мать много говорила, как надо себя вести в семье мужа, чтобы её с позором не вернули обратно. Девушка к заходу солнца выбивалась из сил, полумёртвая от усталости доползала до лежанки в конце юрты и еле сквозь сон отвечала на ласки мужа. Тот целыми днями гонял коня по степи, объезжая отары, принадлежащие отцу. С виду её муж был сильный и здоровый, но как мужчина не стоил и одного вздоха. Мужские силы его пропадали после первого раза. Он пыжился, распускал павлиний хвост, но как-то признался жене, что маленьким болел странной, непонятной болезнью и теперь ему больше нравится его двоюродный брат, а ещё джигит из соседнего аула. А жена так, для соблюдения приличий.

Посоветоваться девушке было не с кем, пожаловаться тем более. Про таких мужчин она слышала от матери. Та скорбно поджимала губы и даже сплёвывала сквозь зубы, что было у неё верхом расстройства и явного презрения. Пожилая женщина говорила о наказании богов и Всевышнего. Никто и подумать не мог, что Карамию постигнет такое счастье. Когда на аул ее мужа напали ойраты, того в селении уже не было, уехал к отарам. Несчастная Карамия видела гибель мужчин, стариков и старух. Старалась не смотреть на утехи победителей с сёстрами и невестками мужа. Она сама приглянулась тайши. Впервые она почувствовала себя женщиной. Не желанной и любимой, а просто женщиной.

Тайши отделил её от остальных и не позволял никому её трогать. Это было хорошо. Карамия поняла, что от этого кривоного Уч-Тымура она сможет родить ребёнка. Никто больше не станет орать, что она сухая ветка саксаула. Судя по всему, она понравилась тайши. Работать её не заставляли, и всё, что она делала — вышивала цветными нитками простые ойратские узоры на тонкой коже. Это была не работа, развлечение. Поэтому когда утром она увидела вонючее воинство, изрыгающее рвоту и кал она поняла — надо сделать так, чтобы вылечить их и стать необходимой их вождю. О том, что это враги, она даже не думала. Врагом была ей свекровь и младшие сёстры мужа — вредные, замечающие все её огрехи. Жаль конечно их, но что поделаешь, не нужно было убегать.

Карамия нашла мелкие кустики засохшего прошлогоднего зверобоя, сделала отвар и теперь с вежливой улыбкой передала отвар старшей жене Уч-Тымур-тайши. Тот выпил, крякнул и приказал Агус:

— Если я не сдохну до захода солнца, то сделать отвара на всех. Дурмен не трогать, пусть отправляется в степь и ищет нужную траву. Отравленных больше ста человек. Пошли с ней вчерашнего парня и Шургчи. Ох, Илу тоже пил вино. Хорошо, что сыну не налил. — Тайши просто-напросто было жаль тратить вкусный напиток на этого недомерка.

Он повернулся на бок. Зад горел огнём. Воспоминание о том, чтобы ещё раз опорожнить кишечник приводило в ужас. Он не боялся боли, но то, что испытывал сейчас, было самым отвратительным ощущение в жизни.

Илу так же, как и все остальные, сидел за юртой и вонял на всю округу. Но его вонь смешивалась с остальными не самыми приятными запахами, витавшими над стойбищем. Как же его угораздило попасть на поминальный пир? Сквозь туман боли и недовольства собой, он вспомнил, как уже в сумерках вернулись в разорённый аул. Как Шургчи рассказал отцу об их поисках. Как тайши благосклонно кивнул головой, приглашая к своему костру. Илу был безмерно счастлив. Его отметил сын и наследник Эсэн-тайши, великого правителя ойратов. Его братья впервые в жизни завидовали Илу. Впервые в жизни, после выпитых чаш, ему никого не хотелось ударить. Ему даже не хотелось ни к кому придраться и помахать кулаками.

После пира удалось заманить за юрту одну из пленниц. Она казалась парню менее помятой, чем остальные. Весёлое продолжение пира было таким же радостным и приятным, как сам пир. Он отпустил пленницу лишь когда зарозовел край неба, откуда появлялось солнце. Илу не помнил, спал он или нет. Ему показалось, что он задремал и тут же открыл глаза навстречу ужасу. Творилось что-то непонятное. Братья, что вчера завидовали ему чёрной завистью, теперь опять насмехались над ним. Но не громко: сам тайши сидел в сорока шагах от их изнывающего неудачника.

Рядом с Илу стоял Шургчи. Он не пошёл искать траву вместе с новой наложницей отца. Её мальчик ненавидел больше всех остальных женщин, с которыми развлекался тайши. Улыбается, а сама очень себе на уме. Понадобится ей — она и отца отравит. В степь он отправил своих друзей, чтобы сильно не тосковали об убитых родных и забылись в поисках нужной травы. Шургчи держал в руках клочки мягкой шерсти с брюха молодой овцы. Подтираться им было удобно, но дорого. Сам парень никогда не стал бы тратить на свою задницу тонкую шерсть. Обычно он подтирался травой, а среди жителей Великой степи, начал делать это кусочками мягкой глины. Но не это было главным. Стонущее воинство во главе с тайши не скоро встанет на ноги и двинется к новым победам.

К вечеру к его жалкой палатке пришла давешняя девчонка с бурдюком в руках. Она наполнила кувшин для воды на одну треть и пролепетала: