Бывшие. До передачи ключей

Она засмеялась, отложила листы, взяла снова. Мне понравилось, что он признал свою ошибку так буднично. Не стал доказывать, кто устал больше, и не превратил извинение в событие.

Олег пододвинул мне стакан.

На стене за ним висела афиша любительского хора. Люди на фотографии стояли неровной линией: крайний мужчина заметно отстранился от остальных, чтобы не задеть плечом высокую женщину. Надпись внизу сообщала, что запись сделана в этой студии.

— Это у вас все поместились? — спросила я.

Олег посмотрел на афишу.

— Нет, мы к ним ездили. Здесь потом собирали. Это они нам прислали благодарность с фотографией, а Андрей повесил.

— Большой заказ?

— Обычный. Просто им было важно. Руководительница уходила, захотели сохранить программу, которую много лет пели вместе.

Я подошла ближе. Один мужчина прятал руки за спиной, другой держал раскрытую папку, хотя фотографировали, очевидно, уже после выступления. Женщина посередине смеялась, поворачиваясь к соседке. Снимок выбрали не самый торжественный.

— Они присылали несколько, — сказал Олег, заметив мой взгляд. — Андрей этот оставил. На остальных у всех лица такие, будто им сейчас скажут результат проверки.

Я вернулась на стул.

— Вы часто выезжаете?

— Бывает. В театры, в залы, к коллективам. Не всё человек может принести к нам в эту коробку. Потом приезжаем и разбираем, что привезли. Иногда слушаешь три часа, прежде чем поймёшь, что надо было передвинуть один микрофон на полшага.

— Обидно.

— Очень. Поэтому Андрей и ездит заранее смотреть помещение, если есть возможность. Не любит выяснять всё в момент, когда люди уже готовы петь.

Я представила его в незнакомом зале, среди стульев, кабелей и людей, у которых совсем другой повод нервничать. Обычно я знала только, во сколько он ушёл и когда обещал вернуться. Между этими часами теперь появлялись лица.

— Они уже второй час. Кусок маленький, а связывает половину спектакля. Режиссёр вчера снова поменял переходы.

— И вы сегодня всё переделываете?

— Не всё. Мы согласились на конкретные фрагменты. Иначе до ночи не выйдем.

Я посмотрела на расписание на стене — то самое, которое видела на фотографии. Вблизи оно оказалось ещё плотнее. Несколько окон обведены красным, другие перечёркнуты. Возле одного было написано «не двигать». Я знала этот язык. У любого творческого дела находилось место, где обычный календарь становился последним оборонительным сооружением.

Из внутренней комнаты донеслась новая попытка. Женщина запнулась в середине длинной строки и остановилась.

— У меня тут воздуха не хватает. Можно поделить?

— Сейчас глянем, — сказал Андрей.

Он вышел с листком, достал из висевшей у двери куртки ключи и протянул мне. Третий комплект был без синей метки, на простом металлическом кольце.

— Вот. Извини, заставил ждать.

— Ничего. Я и сама слушала.

Он заметил мой взгляд на листе.

— Что?

— Ничего. Профессиональная болезнь.

— Скажи. Если по тексту, я только за. Нам его сейчас всё равно возвращать на согласование.

Я взяла лист. Предложение начиналось с «несмотря на», потом делало ещё два поворота, прежде чем сообщало главное. Его действительно было трудно произнести одним дыханием, и актриса не имела к этому отношения.

— Здесь бы две фразы, — сказала я. — Сначала что она сделала. Потом почему всё равно ждёт. Смысл не меняется, но человек успеет услышать.

Я показала место карандашом, не перечёркивая чужие слова. Андрей посмотрел, кивнул.

— Спросим режиссёра. Просто без его согласия менять нельзя.

Олег сфотографировал предложенный вариант и отправил сообщение. Я вернула лист, чувствуя себя немного самозванкой. Пришла за ключами и за десять минут уже редактировала чужой спектакль.

— Могла бы промолчать, — сказала я.

— Ты сначала промолчала, — ответил Андрей. — Я спросил.

Он посмотрел на меня спокойно, без прежней готовности услышать в любом замечании оценку его способностей. Мне пришлось принять это как настоящее положение вещей.

Олег получил ответ: разделить можно, слова сохранить. Андрей вернулся внутрь. Актриса прочла два предложения, и я услышала разницу не потому, что участвовала, а потому, что наконец поняла, чего ждёт её героиня. Андрей попросил сделать ещё дубль с другой паузой. Даже хороший текст не отменял его работы.

Пока актриса отдыхала, он включил два варианта подряд. Из динамика донеслось то же «я подожду», сначала поспешное, потом с небольшой остановкой перед последним словом. Во втором женщина будто оставляла собеседнику возможность передумать.

— Вот этот, — невольно сказала я.

Андрей посмотрел через открытую дверь.

— Почему?

— В первом она уже решила, что он не вернётся. Во втором ещё спрашивает.

— Тамара, слышишь? — сказал он в микрофон. — Попробуем эту возможность оставить. Но чуть спокойнее, чтобы в зале не потерялась сама фраза.

Она прочла ещё раз. Андрей прослушал запись, сохранил нужное и отметил что-то у себя. Я ожидала, что он попросит снова, однако он снял наушники.

— Есть. Больше не мучаем.

— Точно? — спросила Тамара.

— Точно. Дальше я начну искать разницу там, где её нет.

Он бросил на меня короткий взгляд. Я вспомнила нашу стену и обеими ладонями прикрыла улыбку. Тамара ничего не поняла, но заметно расслабилась и поставила листы на подставку.

Мне было приятно знать причину его улыбки. И одновременно приятно, что почти всё остальное в этой комнате не имело ко мне отношения. Я могла просто смотреть, не исправляя происходящее и не спрашивая, какое место мне в нём отведено.

Я собралась уходить, но женщина вышла в наружную комнату, потирая шею, и заговорила со мной. Андрей представил нас по имени, без объяснения, кем я ему приходилась. Она поблагодарила за предложение и попросила Олега показать новую версию следующего фрагмента.

— Мы пять минут отдохнём, — сказал он. — Потом последний кусок, и всё. После вас другой человек.

— Я уже сама хочу быть другим человеком, — ответила Тамара и ушла к раковине.

Андрей убрал наушники на крючок, налил себе воды. Он выглядел уставшим. На виске осталась тонкая красная полоска от оголовья, голос стал ниже. Мне хотелось сказать что-нибудь привычное о том, что он опять себя загоняет, но я не знала, как часто он так работает. И знала, что сегодня пришла на двадцать минут.

— У вас долго ещё? — спросила я.

— До двух эта запись. Потом обработка. Олег с трёх принимает другого клиента, я перейду за соседний стол.

— Если мы наконец перестанем вдвоём присутствовать на всём, ты сможешь иногда не переходить, а уходить, — сказал Олег.

Он говорил без злости, но по тону было слышно: разговор начался не сегодня.

Андрей потер ладонью шею.

— Давай после Тамары.

— После Тамары будет сверка. После сверки — клиент. Я не прошу сейчас всё решить. Дай время, когда мы сядем и распишем.

Я взяла свой пакет. Не хотелось становиться слушателем ссоры, в которую меня никто не приглашал. Олег заметил движение.

— Извини, Марина. Это не секрет. Мы просто давно делим работу вслух, а расписание остаётся прежним.

— Я могу уйти.

— Ты можешь остаться, — сказал Андрей. — Ничего личного. Олег предлагает разделить запись и часть обработки между нами. Чтобы не делать всё по очереди на одном месте.

— И не ждать друг друга, когда это не нужно, — добавил Олег. — Местные сессии я могу вести сам. Ты лучше собираешь большие проекты и чистишь сложные куски. Не обязательно сидеть у меня за спиной, пока человек читает два часа, если мы заранее договорились, что именно пишем.

— Не с каждым проектом получится, — сказал Андрей.

— Конечно. Я про конкретные. Те, которые мы уже обсуждали.

Он показал две строки в календаре. Андрей посмотрел на них, задал вопрос про сроки передачи материалов, Олег ответил. Разговор, который Андрей собирался отложить, занял всего несколько минут. Теперь у них хотя бы были два названия и конкретные сроки, о которых можно спорить.

— У тебя же и свои договорённости есть, — сказала я Олегу. — Если местных записей станет больше, ты всё возьмёшь?

Он усмехнулся.

— Вот. Нет, не всё. Мне нельзя отдать вообще весь город, а потом звонить и удивляться, почему я не ответил. Какие-то дни оставлю под свои заказы. И плату нужно считать по работе, а не по дружбе.

— Это никто не оспаривает, — сказал Андрей.

— Хорошо. Тогда перестанем обсуждать как идею и попробуем на двух проектах.

Тамара вернулась, неся пустую кружку. Олег отодвинул календарь. Андрей посмотрел на часы, потом предложил завтра к десяти обсудить эти два проекта. Олег записал.

— Я напомню.

— Напомни, — согласился Андрей.

На календаре появилась новая строка. Олег дважды подчеркнул время и положил ручку.

Я попрощалась. Андрей проводил меня до лестницы и на ходу уточнил время завтрашней работы в квартире. Я предложила после шести; он сказал, что освободится к половине седьмого. Мы согласились на половину седьмого, не проверяя, кто кому уступил.

— Как вчера помещения? — спросила я уже у перил.

— Один вариант отпал. Слишком много нужно вложить, а места в итоге почти столько же. Другой ещё смотрим.

— Расстроился?

— Немного. Я успел поставить туда тот самый хороший стул.

Он улыбнулся, но усталость никуда не делась. Я узнала эту способность — представить готовую комнату раньше, чем выяснить, можно ли ею пользоваться. Только теперь не стала объяснять, как нужно было поступить.

— Стул пока подождёт, — сказала я.

— Он терпеливый. Скрипит другой.

Мы улыбнулись одновременно. Из студии Олег позвал Андрея. Он повернул голову, отозвался и снова посмотрел на меня.

— Спасибо за текст.

— Там работы было на минуту.

— Всё равно.

Я спустилась. Манекен внизу теперь был без пальто, зато с белым воротником. Женщина за машинкой спросила, записалась ли я удачно. Я сказала, что ничего не записывала, забирала ключи, и она совершенно не заинтересовалась объяснением.

На улице я остановилась под навесом, потому что начинался мелкий дождь. Нина ждала от меня сообщения; я позвонила, договорилась передать комплект по дороге и убрала его в отдельный карман. С ним всё было просто. Намного сложнее оказалось разложить по местам увиденное.

За пять лет у Андрея появилась жизнь, о которой я почти ничего не знала. Не пауза перед моим возвращением, не набор отговорок для сообщения «занят». Там были люди, которым он помогал, задачи, с которыми справлялся, и решения, которых по-прежнему избегал. Я не получила ни оправдания ему, ни нового обвинения. Только возможность увидеть больше, чем успевала из нашего квартирного чата.

Я передала ключи Нине у соседнего дома. Она проверила бирку, поблагодарила и побежала дальше. А я дошла до остановки пешком, прикрыв пакет с ковриком от дождя.

Вечером, готовя материалы к рабочей встрече, я разделила одно тяжёлое предложение на два. Потом снова соединила: здесь пауза меняла смысл. Работа не стала легче оттого, что у меня был повод улыбнуться. Но улыбка всё-таки осталась.

Глава 7. Кто здесь жил

Седьмого сентября я принесла в квартиру ноутбук и два конверта: один для чеков, второй для бумажек, которые выглядят как чеки, пока не попробуешь что-нибудь по ним проверить. Андрей явился в половине седьмого с пакетом креплений и сказал, что конвертов мало. По его мнению, требовался третий: для бумажек, которые точно понадобятся сразу после того, как их выбросишь.

— Их место в баночке, — ответила я.

Баночка из-под кофе стояла возле стены. Шурупы постепенно приобретали компанию, хотя квартира, судя по списку, должна была избавляться от лишнего.

Мы сели за складной стол. Я открыла таблицу, Андрей выложил чеки и мелочь, которую достал вместе с ними из кармана. Один чек свернулся в тугую трубочку. Я придавила его телефоном.

— Этот не наш, — сказал он, глядя на экран.

— Из магазина третьего числа?

— Да, но вот эту строку убери. Кабель я себе брал, для студии. На соседней кассе, случайно сфотографировал вместе.

Я сверила снимок, поправила сумму. Потом обнаружилась моя пачка мусорных пакетов, которую я оплатила и забыла добавить. К концу получаса расходы собрались в понятный итог. Мы учли уже купленное, оставили запас на то, что ещё обсуждалось, и договорились окончательно свести расчёты перед передачей. Промежуточную разницу Андрей перевёл сразу. Я пометила перевод и закрыла банковское приложение.

— Ты не обязана всю бухгалтерию на себя брать, — сказал он.

— Мне удобно. Я всё равно проверяю.

— Да, это я помню.

Я подняла голову. В его голосе было достаточно тепла, чтобы не услышать упрёк, но я всё равно услышала.

— Если тебе кажется, что я контролирую…

— Мне кажется, что у тебя это лучше получается. Я могу чеки складывать в один конверт, а не в восемь карманов. Это моя часть.

Он сгреб бумажки и послушно положил их внутрь. На конверте я написала «Ремонт», протянула ему маркер. Андрей добавил дату.

— Теперь официальный документ, — сказал он.

Я усмехнулась и убрала ноутбук на край стола.

— С Олегом поговорили?

— Утром. Разобрали два заказа. На одном он ведёт запись сам, я потом беру монтаж. На другом вместе: там несколько человек, он один не вытянет. Пока посмотрим, сколько это по времени съест на передаче материалов.

— Уже начали?

— Первый только через несколько дней. До этого надо всё одинаково подготовить. И выяснить, что мы каждый подразумеваем под словом «готово».

— У меня на это обычно уходит половина проекта.

— Надеюсь, мы справимся раньше.

Он не стал расписывать красивую новую систему. Достал телефон, поставил себе напоминание отправить Олегу список и вернулся к квартире. Мне понравилось, что разговор у него продолжался и после назначенного часа; он не выглядел раз и навсегда закрытым выполненной галочкой.

Сегодня нам предстояло отмыть оставшийся участок кухни и подготовить стену возле балконной двери. Андрей сдвинул небольшой комод, который оставался от прежних лет и входил в перечень вещей для покупателей. За ним обнаружились детская наклейка и тёмная полоса на стене. Наклейка изображала динозавра с фиолетовым животом; одну лапу успели оторвать.

— Вот и привет от жильцов, — сказала я.

Андрей наклонился.

— Этот, наверное, от последних. У них дочь любила динозавров.

— Они жили с ребёнком?

— Да. Я говорил, когда заселялись. Три года здесь были.

Я вспомнила анкету, которую он присылал. Два взрослых, ребёнок, сроки, условия. Тогда я посмотрела доход и перечень документов, а потом вернулась к работе. Имя девочки не сохранилось в памяти. Зато раздражение от наклейки возникло мгновенно, как будто мне лично намеренно испортили стену.

— Снять получится? — спросила я.

— Попробуем аккуратно. Всё равно этот участок готовить.

Я принесла тёплую воду и губку. Андрей отлепил свободный угол, но бумага порвалась. Динозавр остался на стене с половиной головы и выглядел теперь упрямее прежнего.

— Он не согласен с продажей, — заметила я.

— Он ещё не видел варианты переезда.

Мы оставили наклейку размокать и занялись шкафами. На внутренней стороне нижней дверцы приклеилась маленькая прозрачная прокладка, чтобы она не хлопала. Я поддела край ногтем.

— Это тоже убираем?

Андрей посмотрел.

— Зачем? Полезная вещь. Я и не замечал, что они поставили.

Я убрала руку. Под раковиной лежало вырезанное по размеру защитное покрытие. В ящике аккуратно держалась перегородка для приборов, которой при нас не было. Чем внимательнее я смотрела, тем больше находила обычных следов того, что люди здесь жили: что-то портилось, что-то улучшалось, что-то приспосабливалось под их руки.

Из глубины ящика я вытащила пластиковую крышку. На ней было написано имя чёрным маркером. Наверное, от контейнера, с которым носили еду на работу. Я положила её отдельно.

— Напишешь им? Вдруг ищут.

Андрей сфотографировал крышку и отправил. Ответ пришёл почти сразу: можно выбросить, контейнер давно разбился. Следом женщина спросила, нашли ли мы все ключи от нижнего шкафчика в прихожей. Она положила их на внутреннюю полку, потому что в последний вечер боялась потерять в сумках.

Андрей показал мне экран. Я пошла проверять и нашла два маленьких ключа на красном шнурке. Они лежали за бортиком, где при быстром осмотре их было не видно.

— Вот эти? — спросила я.

Он снял и отправил ещё одну фотографию. Женщина подтвердила, пожелала удачной продажи. Я хотела попросить передать ей спасибо за то, что напомнила, но Андрей уже набирал благодарность.

— В чём дело? — спросил он, заметив, что я продолжаю держать ключи.

— Ни в чём. Я сюда зашла и всё время замечаю, что они испортили. А они даже такую мелочь вспомнили.

— После переезда легко забыть. У них самих там ещё коробки.

Я положила ключи в кухонный ящик, в отдельный пакет с подписью для покупателей. В этот момент квартира впервые показалась мне местом, где люди сменяли друг друга, стараясь оставить после себя хоть какой-то порядок. Не всегда получалось. Но желание было видно.

Я представила маленькую девочку на корточках возле комода. Ей, вероятно, нравилось секретное место, где можно спрятать любимого динозавра. Нам тоже нравились некоторые не самые удобные решения в этой квартире. Чужие отличались лишь тем, что я не знала, как они появились.

— Хорошие были жильцы? — спросила я.

— Нормальные. Платили, предупреждали, когда что-то ломалось. Один раз мы поспорили из-за ремонта стиральной машины, но разобрались.

— Я помню перевод.

— Они ещё новую ручку на балкон поставили. Старая заедала. Я предлагал вызвать мастера, у них свой был, прислали чек.

Я пошла посмотреть. Ручка открывалась легко. В первые дни я несколько раз пользовалась ею и не задумалась, откуда взялась эта исправность.

Андрей подошёл к окну и проверил, высох ли подготовленный участок. Я спросила, почему они съехали.

— Сняли ближе к работе. Сказали, давно думали. Мы предупредили о продаже, они нашли подходящее. Нормально получилось.

Он пожал плечом. Для него эти люди были людьми, с которыми он разговаривал; для меня до сегодняшнего дня — строками поступлений. Я намочила губку и вернулась к динозавру. Теперь хотелось снять его аккуратнее.

Полчаса спустя на стене осталось только светлое пятно. Я сложила обрывки в маленький пакет, вытерла воду. Злость на жильцов прошла, не найдя себе другой причины.

Андрей переставлял комод, когда из-под нижнего ящика выпала пластиковая защёлка. Я подняла её, не узнала, положила в баночку. Там нашлось место и для вещи с неизвестной должностью.

Мы работали молча, пока я не добралась до полки над кухонной дверью. Она была пустой и пыльной. Сверху лежал кусок старого картона, на котором когда-то записали размеры. Я стёрла пыль, разглядела собственный почерк и почувствовала странное раздражение уже на нас.

— Пять лет можно было держать всё в порядке и всё равно ничего не решать, — сказала я.

Андрей остановился с отвёрткой в руке.

— Ты про квартиру?

— Да. То жильцы, то кредит, то неудобно сейчас. Мы ведь могли продать раньше.

— Могли.

Он поставил отвёртку на стол. Я ожидала перечисления причин, которые и сама знала: стабильный доход, остаток кредита, работа, необходимость встречаться. Он не начал.

— Меня устраивало, что отложили, — сказал он.

— Меня тоже. По деньгам было разумно.

Он провёл пальцем по ручке комода, убирая приставшую нитку.

— Не только по деньгам.

Я перестала тереть картон. Андрей стоял боком, и я видела только щёку и край его рта.

— Пока она оставалась, не нужно было снова приходить сюда и всё выносить. Можно было просто отправлять показания и решать мелкое. Я умел решать мелкое.

Я посмотрела на его связку ключей, лежавшую возле конверта. Синяя изолента вытерлась почти до белого на сгибе.

— Ты сам говорил, что продавать пока невыгодно.

— Да. Это тоже было правдой. Но я особенно не проверял, когда станет выгодно. Удобно было не проверять.

В горле стало тесно. Мне не хотелось, чтобы он признался в чём-нибудь таком, на что я должна была немедленно ответить. Ещё меньше хотелось оборвать его шуткой.

— Ты надеялся… — начала я и остановилась.

Андрей покачал головой, не дожидаясь окончания.

— Я не жил в ожидании. Ты вчера видела кусок моей жизни, есть и другое. Просто здесь было что-то, что я не хотел окончательно разобрать.

— Понятно.

Я услышала своё дежурное слово и рассердилась на его скудость. Мне было совсем не просто понятно. Я стояла посреди кухни с грязной тряпкой и не знала, куда девать нежность, которая ещё ничего хорошего не обещала.

— Когда ты предложил сдавать, я сразу согласилась, — сказала я. — Мне тоже было удобно. Не надо выбирать, что забрать, кому показывать. Можно ответить на сообщение и считать, что занимаешься вопросом.

— Ты тогда только вернулась, много было дел.

— Да. Но потом дел тоже хватало. Они всегда есть.

Я свернула тряпку и развернула снова. На ткани осталась серая полоса. Андрей молчал, не спеша облегчить мне объяснение.

— Я думала, если приеду всё разбирать, ты решишь, что мне это ничего не стоит. Что я просто освободила вечер и готова всё выкинуть. Поэтому не приезжала. Глупо.

— Я бы так не решил.

— Ты не знаешь.

Он посмотрел на меня, потом кивнул.

— Не знаю. Тогда я много чего думал. Иногда специально выбирал самое обидное объяснение.

Я узнала эту работу. Её можно было делать в одиночку, и материал для неё никогда не заканчивался.

— Я тоже, — сказала я.

Вечерний свет полз по кухонному столу. На белой поверхности лежали наши чеки, конверт с датой, два прозрачных стакана. Всё выглядело удивительно мирно. Я достала свернувшийся чек, который мы уже учли, и снова придавила телефоном. Потом положила ладони на стол и оставила их в покое.

— Сейчас ты приехала, — сказал Андрей.

— Сейчас да.

Он подвинул мне стакан с водой. Я выпила, чувствуя, что не обязана придумать ещё одну фразу, которая закончит разговор правильно.

— Я думал оставить эту кружку, — сказал Андрей после паузы. — Из коробки. Дома поставил, а потом полвечера злился, что ободок сколот.

— Она всегда была сколота.

— Именно.

Я положила тряпку на край раковины.

— У меня дома до сих пор лежит твоя открытка.

Он повернулся.

— Какая?

— С маяком. Ты из поездки прислал. В первый год, когда мы уже здесь жили. Там адрес написан так, что почтальон совершил профессиональный подвиг.

Андрей усмехнулся, но не ответил сразу. Я продолжила, потому что легче было договорить сейчас, чем пожалеть и превратить сказанное в случайность.

— Она всё время была со мной. В папке между документами. Я несколько раз разбирала папку, собиралась выбросить ненужное и опять оставляла.

— Я не помню, что написал.

— Ничего великого. Что море холодное и в гостинице очень тонкие стены. Ещё что привезёшь мне камень, если не потеряешь.

— Потерял?

— Нет. Привёз. Он у меня тогда всё время падал с полки.

Камня давно не было: я не вспомнила, куда он делся. А открытка оставалась, потому что на ней он впервые написал наш общий адрес издалека. На обороте было ещё «к тебе», маленькими буквами возле марки. Этого я пока не произнесла.

Андрей взял отвёртку и снова положил.

— Я рад, что ты её не выбросила.

— Это не значит, что я хотела обратно.

Фраза вылетела слишком быстро. Я увидела, как изменилось его лицо, и пожалела о резкости. Он не требовал обещания, а я уже защищалась от него.

— Я понял, — сказал он.

— Я просто… Не хочу сейчас делать из вещей выводы за нас обоих.

— Хорошо. Не будем.

Он повернулся к комоду. Я осталась у раковины, слушая, как коротко стукнул инструмент. На этот раз молчание не было наказанием, но мне всё равно хотелось чем-нибудь его заполнить.

— И я рада, что ты взял кружку, — сказала я.

Андрей поднял глаза. Кивнул. Этого хватило, чтобы я снова могла двигаться по комнате без чувства, будто наступила на чужую руку.

Мы вернули комод на место, оставив нужное расстояние до стены, и сфотографировали готовую кухню для Нины. Перед уходом я поднялась на стремянку в прихожей: в верхнем отсеке оставался пустой картон, который мы решили вынести.

Андрей придерживал стремянку. Я вытащила сложенную коробку, зацепив ею крышку соседней, и наклонилась поправить. Между ёлочными украшениями лежала тонкая рамка для фотографии, пустая. Я помнила снимок, который в ней стоял, но самой фотографии не увидела.

— Это потом? — спросил он.

— Потом. Мы же оставили на конец месяца.

Я закрыла крышку и не стала искать снимок. Если он потерялся, это не отменяло ни одной даты. Если лежал где-нибудь внутри, мог дождаться следующего разбора.