Бывшие. До передачи ключей

Я принесла с кухни пустую баночку из-под кофе, оставленную жильцами. В неё легли шуруп, два пластиковых крючка и отломанный наконечник швабры. Часть можно было выбросить, часть ещё пригодилась бы для сравнения в магазине. Я подписала баночку «Крепления» и поставила у стены.

Андрей прочитал надпись.

— Даже мусор у тебя получил должность.

— Он теперь отвечает за то, чтобы мы ничего не потеряли.

— Серьёзная ответственность для шурупа.

Мы ненадолго замолчали. Я ожидала, что после ухода Нины возникнет неловкость, которую придётся заполнять непрерывным перечислением дел. Но несколько минут мы просто собирали мелочь с пола. Я подвигала коробку ногой, Андрей складывал в неё ненужное, и никто не пытался произнести что-нибудь значительное.

До часа мы вынесли на лестничную площадку мешок с обычным мусором и сложили отдельно чужие забытые предметы. Андрей написал бывшим жильцам о ящике. Пока ждал ответа, я фотографировала повреждения: полку, полосы на стенах, отставший плинтус. На одном снимке в угол попала его рука, придерживавшая дверцу. Я не стала обрезать фотографию. Отправила в общий чат вместе с остальными.

Потом напомнил о себе мой рабочий календарь. В четыре надо было обсудить урок, где всё якобы очевидно. Я собрала сумку.

— Завтра в шесть, — сказала я.

— В половине седьмого. В шесть у меня заканчивается запись, я ещё доехать должен.

— Точно. В половине седьмого.

Я исправила время, прежде чем мы вышли. Андрей выключил свет, подёргал входную дверь. Мы одновременно потянулись к кнопке лифта, я уступила и сделала вид, что искала телефон.

В лифте висело новое зеркало, слишком яркое для его тесной кабины. Я смотрела на наши отражения и замечала, что у меня выбилась прядь возле уха. Андрей смотрел на номер этажа. Между нами помещалась ещё одна сумка, если бы кто-нибудь захотел её поставить.

— Ты на машине? — спросил он внизу.

— Нет. Пройдусь до остановки.

— Я в другую сторону.

— Хорошо.

Ничего хорошего или плохого в этом не было. Просто два адреса, два маршрута. Я уже давно снимала квартиру недалеко от работы. Он жил ближе к студии. Мы могли уйти каждый к себе и завтра вернуться по делу.

Возле подъезда Андрей остановился, проверил что-то в телефоне.

— Жильцам ящик не нужен. Написали, можно убрать. И насадку от швабры нашли у себя.

— Пусть оставят. Воссоединять её с ручкой не будем.

Теперь он засмеялся. Коротко, без осторожности. Мне стало странно оттого, что я вызвала этот звук намеренно и не могла сделать вид, будто он не доставил мне удовольствия.

Я попрощалась и пошла к остановке. По дороге пришёл снимок нашего листа, который Андрей прикрепил в чате, и сообщение: «Завтра 18:30. Коробки. Я принесу пакеты».

Я ответила словами: «Хорошо. Я возьму маркер».

Глава 3. По одной коробке

На следующий день автор прислал доработанный после нашего разговора пример про перепутанные столбцы. Я убрала из него две фамилии, четыре оправдания и фразу «такого больше никогда не повторится». Последняя была лишней: упражнение как раз предназначалось людям, у которых такое повторялось.

К обеду урок удалось закончить. Я просмотрела его целиком, ответила на три сообщения, а затем открыла письмо, которое уже полчаса ждало в отдельной вкладке. Московская команда подтверждала, что получила мои материалы на руководящую позицию. Пока — ни предложения, ни отказа. Только следующий этап отбора, время которого обещали сообщить позже.

Заявку я отправила в августе, до того, как квартира освободилась. Несколько дней заполняла её вечерами, правила сопроводительный текст и выбрасывала из него слова, которыми обычно прячут отсутствие конкретики. У меня была конкретика: запущенные курсы, собранные команды, несколько проектов, которые я довела до выхода после чужих громких уходов. Я хотела отвечать за направление целиком и уже не могла притворяться, будто мне достаточно исправлять то, что успели решить без меня.

В Москве предстояло работать на месте. Это стояло в описании с самого начала. Я не отправила бы заявку, если бы не допускала переезда.

Я ответила на письмо, внесла пометку в календарь и вернулась к правкам. Вечером нужно было разбирать коробки с бывшим мужем. На первый взгляд два дела не имели между собой ничего общего. Я с некоторым усилием позволила себе оставить их именно такими.

В квартиру я пришла без десяти семь — задержалась на переходе через перекопанную улицу. Увидев, какой обход предстоял, я сразу позвонила Андрею. Он сказал, что подождёт и пока привезёт из машины стремянку. Когда я поднялась, дверь была открыта, а мусорные мешки уже лежали на столе.

Стремянка была новая, складная, с широкой верхней площадкой. Андрей купил её для студии и привёз в багажнике. Я положила маркер на стол и полезла в сумку за маленьким ключом от шкафа.

— Давай я сниму, — сказал он, когда я поставила ногу на первую ступеньку.

— Я достану.

— Хорошо. Я приму.

Это избавило нас от спора о том, кто выше. Я открыла верхний отсек и провела ладонью по первой коробке. На пальцах осталась пыль. Наши фамилии, написанные толстым маркером пять лет назад, выглядели одинаково убедительно, хотя скотч потемнел и местами отклеился.

Всего коробок оказалось пять. Я почему-то помнила больше. Две мои, одна Андрея и две, на которых было написано «Разное». Удивительное слово: помещало в себе всё, чему мы когда-то не нашли другого места.

Мы сняли три коробки, оставив наверху мою вторую и одну общую. Всё разобрать за вечер всё равно не успели бы, а превращать гостиную в склад перед показом было бессмысленно. Закрытый отсек ещё мог послужить нам несколько недель.

— По одной? — спросил Андрей.

Я кивнула.

Он открыл свою. Сверху лежали старые конспекты, наушники с потрескавшимся оголовьем и выцветший шарф. Я мгновенно узнала шарф, но не стала говорить, что подарила его на нашу вторую совместную зиму. Андрей поднял ткань, проверил, нет ли моли, и положил в свой пакет.

Моя коробка началась с папки методических материалов. Первые задания, которые я когда-то составляла сама, были распечатаны с двух сторон и прошиты цветными нитками, потому что в тот вечер закончились скобы. Я пролистала первые страницы. В одном абзаце слово «важно» встречалось четыре раза.

— Что там? — спросил Андрей.

— Очень уверенный в себе начинающий редактор.

— Покажи.

Я придержала листы. Он не потянул их к себе и вернулся к своей коробке. Я успела почувствовать облегчение, затем неловкость.

— Тут задания к курсу. Старые. Я везде объясняю человеку, что ему должно быть понятно.

— Понятно было?

— Не всегда. Но я старалась ещё громче.

Он улыбнулся. Я отложила папку в пакет «Забрать», хотя профессиональной пользы от неё уже не было.

Под папкой обнаружилась жестяная коробка от печенья. На крышке был нарисован рыжий кот с бантом; вмятина на боку делала кота слегка оскорблённым. Я потрясла коробку. Звякнули пуговицы.

Внутри действительно лежали пуговицы, катушка тёмно-синей нити, запасные кнопки от пододеяльника и несколько театральных билетов. Один билет прилип к другому от старого пятна. Я осторожно разделила их ногтем.

— Нашёлся кот, — сказал Андрей.

— Ты помнишь?

— Из-за него я однажды вышел на сцену с чужой пуговицей.

Это было в самом начале брака. Андрей помогал со звуком на небольшом спектакле, а после поклона его неожиданно собрались представить зрителям. За десять минут до начала он оторвал верхнюю пуговицу рубашки. Я нашла в этой коробке почти подходящую, пришила слишком крепко и всё время сердито шептала, чтобы он не двигался. Он, конечно, двигался: пытался заглянуть в вырез, проверить, не пришиваю ли я его самого.

После спектакля мы ели горячие пирожки на набережной. На белой рубашке у него поблёскивала крошечная перламутровая пуговица с цветком, и я не могла перестать смеяться. Ему нравилось, что я смеюсь. Он нарочно застёгивал рубашку до горла и спрашивал, достаточно ли торжественно выглядит человек искусства.

Теперь Андрей сидел на корточках у своей коробки и держал в руках связку старых кабелей. Хорошее воспоминание не спросило разрешения и ничего не потребовало взамен.

— Она была не чужая, — сказала я. — От моей блузки.

— Это многое объясняет.

Я закрыла кота и положила в пакет вместе с папкой. Пуговицы пригодятся. Билеты тоже могли остаться, не становясь аргументом ни в одном разговоре.

Из общей коробки показалась керамическая форма для запекания, завёрнутая в кухонное полотенце. По краю шли маленькие синие цветы.

— Лидиина, — сказала я.

— Да. Она думала, мы потеряли.

— Мы и потеряли. Только внутри собственной коробки.

Я поставила форму на подоконник. В прошлой жизни Лидия дала её нам для пирога на чей-то день рождения. Кому именно принадлежал день рождения, я уже не помнила. Форма пережила праздник, переезды и развод, ни разу не предупредив владельцев о своём местонахождении.

— Ей нужна?

— Спрошу, — ответил Андрей. — Она теперь печёт в другой. Но лучше вернуть.

— Я пока оставлю здесь, чтобы не затерялась опять.

Мы завернули форму в полотенце и поставили в отдельный пакет. На нём я написала имя Лидии. Никакого срочного поручения не возникло; просто одна вещь наконец перестала считаться ничьей.

Следующим извлекли тяжёлое основание настольной лампы. Сама лампа, без абажура и с погнутым стержнем, занимала половину коробки. Я посмотрела на неё с сомнением.

— Это ты хотел переделать.

— Хотел.

— Забираешь?

Он повернул основание в руках, заглянул внутрь.

— У меня уже стоит лампа.

— У меня тоже.

Мы помолчали над предметом, которому прежде обещали большое будущее.

— Можно отдать тому, кто занимается такими вещами, — сказала я. — Сразу с фотографией всех недостатков.

— Тогда я сфотографирую и размещу. Если до конца месяца не заберут, сдадим куда положено.

— Только не переносим её в твою новую квартиру под словом «временно».

Андрей поднял взгляд. Я поняла, что сказала это тоном жены, которой предстоит обходить чужой незавершённый проект ещё семь лет.

— Извини. Это не моё дело, куда ты её поставишь.

— Я не собирался. Но да, не твоё.

Он не добавил ничего. Мы положили лампу у стены, и остаток общей коробки я разбирала особенно сосредоточенно. Там были ёлочные украшения, две кружки со стёртыми надписями и механический кухонный таймер. Таймер звонил, даже когда его не заводили, — стоило только резко повернуть. Я попробовала, он испуганно дребезгнул.

— Живой, — сказал Андрей.

— Полностью соответствует поставленной задаче. Пугает.

Одна кружка досталась ему, другая мне. Украшения пока оставили вместе. К концу сентября требовалось решить, кто заберёт остаток, и я написала дату на коробке. Андрей посмотрел, но не возразил.

Его телефон зазвонил, когда мы складывали пустой картон. Он ответил Олегу, отошёл к окну, но говорил обычным голосом.

— Да, получил. Завтра после сессии гляну… Нет, без тебя ничего не подтверждал. Там сначала с вентиляцией надо понять… Давай пятого обсудим.

Я собирала обрывки скотча. Услышанного было достаточно, чтобы придумать несколько версий, и недостаточно, чтобы ни одной не выдумывать.

Андрей закончил разговор и сам сказал:

— Помещение для студии смотрим. Олег прислал ещё один вариант.

— Вы переезжаете?

— Если получится купить. Аренда надоела. То сосед появляется, которому мешают клиенты, то владелец вспоминает, что у него другие планы. Хотим своё.

Он рассказал о двух помещениях, которые уже видел. Одно требовало слишком много переделок, другое было удобнее по расположению, но у него не хватало места для всей работы. Андрей не говорил, будто осталось только подписать бумагу. Вынул телефон, показал фотографию пустой комнаты с высоким окном.

— Здесь можно сделать отдельное место для монтажа. Чтобы не сидеть друг у друга за плечом. А живую запись оставить в соседней комнате, если нормально решим изоляцию.

Он увеличил фотографию. Я видела неудачный потолочный свет, голые стены, несколько проводов. Он видел помещение, в котором можно было работать годами.

— А нынешнее совсем плохо? — спросила я.

— Нет. Оно нам много дало. Просто мы в нём выросли.

Он пролистал фотографии и показал стол, заставленный техникой. На одном краю едва помещалась кружка. Под столом стояла коробка, на стене висело расписание с разноцветными полосами.

— Это сейчас?

— Вчера. Мы освобождаем комнату под актёров, потом собираем всё обратно для обработки. Можно жить. Но время уходит на переноску.

Я увеличила расписание. Имена, часы, стрелки. В нескольких местах чужой почерк исправлял Андреев. Прежде я думала о его работе как о непрерывном потоке: позвонили, позвали, он уехал. На фотографии были планы, сроки, чужие люди, рассчитывающие получить результат.

— Здесь даже очередь к стулу, — сказала я.

— К хорошему стулу. Второй Олег не признаёт. Говорит, у него на нём любая запись звучит обречённо.

— Что с ним?

— Скрипит при вдохе. Мы уже всё перепробовали.

— Значит, помещение нужно ради стула.

— Главную причину ты разгадала.

Он убрал фотографию, но улыбка ещё оставалась. Я заметила, что он любит рассказывать об этом. Когда-то я умела спрашивать так, чтобы он продолжал. Потом вопросы почти всегда начинались со слов «во сколько».

— Ты свою долю от квартиры туда планируешь?

— Да. Часть уже есть, но без этих денег не получится. Ещё расходы на обустройство. Потому мне тоже важно не растягивать продажу.

— Понятно.

Слово оказалось правильным. Мне действительно стало понятнее, зачем он сидел здесь после рабочего дня и аккуратно вынимал крепления из старой лампы. Он не просто закрывал прошлое. У его денег было будущее, и оно находилось в нашем городе.

Я сложила последний кусок картона.

— Я тоже хочу поменять работу.

Андрей погасил экран.

— Здесь?

— В Москве. Подала заявку в августе. Руководить редакционным направлением в образовательной команде.

Он положил телефон на подоконник. Несколько секунд молчал. Я могла назвать паузу чем угодно, но не знала, что он думал, и впервые за вечер не захотела проверять догадку колкостью.

— Предложение уже есть?

— Нет. Отбор. Сегодня подтвердили следующий этап. Может получиться, может нет.

— Работать оттуда обязательно?

— Да. Часть задач можно делать дома, но это московская должность. Если соглашусь, перееду.

Он кивнул. Я ждала ещё вопроса, но он смотрел на упакованную форму Лидии.

— Мне хочется попробовать, — добавила я. — Я давно делаю больше, чем предусмотрено моей должностью. И хочу наконец отвечать за решения, которые принимаю, с самого начала.

— Что за направление?

Я рассказала о курсах для взрослых, которые меняют профессию. Не о громкой миссии и не о возможности повлиять на образование вообще, а о работе: выбрать авторов, разобраться, чему они умеют учить, собрать редакторов, не потерять ученика после первого сложного урока. Андрей слушал, иногда задавая простой вопрос. Я дважды начала отвечать слишком подробно, потом остановилась.

— Я сейчас тебе весь отбор перескажу.

— Мне интересно. Но я действительно не всё понимаю.

— Это полезная позиция. С неё обычно начинается хороший курс.

Он взял со стола механический таймер и поставил рядом со мной.

— На случай, если увлечёшься.

— В рабочую команду я тебя пока не беру.

— Жаль. У меня есть прибор.

Я засмеялась и отодвинула таймер. Рассказывать о работе оказалось легче, чем сообщить название города. Работа была новой; город мы оба помнили.

— Это хорошая причина.

— Спасибо.

Мне не требовалось его одобрение. Но когда оно прозвучало без снисходительности, я почувствовала, как отпускает напряжение под рёбрами.

— Ты вернулась сюда после того проекта, — сказал Андрей. — Я думал, больше не захочешь.

— Тогда закончился проект. Я вернулась работать, а не потому, что Москва мне не подошла.

Он посмотрел на меня.

— Я понял.

Мы не продолжили. Для разговора о том лете между нами стояло слишком много коробок — и настоящих, и таких, которые нельзя было снять со шкафа за вечер. Сегодня достаточно было не спрятать новую возможность под удобным «ничего особенного».

К девяти у каждого набралось по большому пакету. В шкаф вернулись ёлочные украшения и ещё не разобранные вещи. Лампу Андрей сфотографировал со всех сторон. Керамическую форму оставили отдельно, у внутренней стенки шкафа. Я забрала жестяного кота.

На лестнице пакет чуть не выскользнул из моей руки. Андрей придержал дно, пока я перехватывала ручки, и сразу отпустил.

— Донесёшь?

— Да. Тут в основном бумага.

— Она бывает тяжёлая.

Мы спустились вместе. У подъезда я вызвала такси, чтобы не тащить пакет через остановки. Андрей дожидаться не стал: машина уже поворачивала во двор. Он поднял руку на прощание и пошёл к своей.

В такси жестяная коробка упиралась мне в бок через тонкий пакет. Дома я поставила её в ящик стола, рядом с нынешними тетрадями. Для неё нашлось место без перестановки мебели.

Глава 4. Ничего личного

Третьего сентября я получила фотографию кухонного шкафа прямо во время совещания. Андрей снял дверцу и подписал: «Павел посмотрел. Соединения сухие. Полку заменит, петли отрегулирует. Цена в следующем сообщении».

Потом пришла цена, и только после неё — вопрос, согласна ли я. Я надиктовала короткое «да», забыв выключить микрофон совещания, и руководитель проекта немедленно обрадовался.

— Тогда снимаем блок с практикой?

— Нет, простите. Это было не вам. Блок оставляем, иначе непонятно, чему человек научился.

Сотрудники засмеялись. Я объяснила, что одновременно занимаюсь продажей квартиры, и до конца разговора все решения условно делились на редакционные и квартирные. Одно особенно спорное предложили отдать Павлу. Я пообещала уточнить его занятость.

После совещания Андрей написал, что электрик сможет прийти пятого утром; он его встретит. Кухонную полку Павел привезёт в тот же день. Я сверила расходы и перенесла согласованные суммы в таблицу. Несколько галочек появились без моего присутствия, и мир не рассыпался.

В магазине стройматериалов мы встретились около семи. Я добралась первой и успела выбрать тележку с неисправным колесом. Она уверенно стремилась влево, словно ремонт у нас был намечен в соседнем отделе. Андрей подошёл, поставил внутрь свою куртку и попробовал прокатить тележку.

— С характером.

— Я уже привыкла.

— Может, не стоит?

Он отвёз её обратно и взял другую. Я ждала рядом с горкой рулонов, немного раздражённая собственной способностью привыкнуть к неудобству за три минуты.

За краской нас отправили к стойке, где молодой сотрудник разворачивал перед покупательницей веер оттенков. Мы отошли к стенду с инструментами. Здесь даже у валиков оказалась сложная личная жизнь: один подходил к одним поверхностям, второй к другим, третий обещал превосходный результат, но стоил так, будто должен был красить самостоятельно.

Я потянулась к набору, на котором было написано «Всё необходимое».

— Давай спросим, — сказал Андрей.

— Там три валика и лоток. Что может быть не так?

— Мы пока не знаем, какие нам нужны.

Раньше фраза «давай спросим» означала, что спрашивать буду я. Андрей терпеливо стоял рядом, я объясняла, консультант предлагал, Андрей после ухода консультанта находил причину усомниться. Я уже приготовилась к знакомому порядку и даже открыла в телефоне фотографии стен.

Но он сам подошёл к освободившемуся сотруднику, поздоровался и начал объяснять задачу. Без виноватой улыбки и без привычного «там жена лучше знает». Назвал состояние покрытия, показал снимок, уточнил, чем его подготовить. Когда сотрудник предложил самый большой набор расходников, Андрей спокойно спросил, что из него действительно потребуется для двух комнат и части кухни.

— По цене выгоднее весь набор, — сказал тот.

— Если пользоваться всем. Нам вот эта вещь зачем?

Сотрудник посмотрел и признал, что она нам, вероятно, не нужна. Они выбрали инструменты по отдельности. Я стояла рядом с тележкой, впервые не чувствуя себя переводчиком между мужчиной и магазином.

Потом дошло до краски. Мы показали фотографии, рассказали, что хотим сначала сравнить небольшие пробы в квартире. Сотрудник предложил несколько близких цветов. Андрей поднёс один образец к белой полке.

— Этот потеплее. Похож на прежний в гостиной.

— Я не хочу прежний, — сказала я.

Слова вышли резкими, и я пояснила:

— Он был слишком жёлтый вечером. Я тогда согласилась, потому что мы уже третий раз приезжали выбирать. Потом всё время хотелось его сменить.

Андрей обернулся.

— Ты не говорила.

— Нет. Я решила, что легче не говорить.

Сотрудник с веером явно предпочёл бы вернуться к техническим свойствам покрытия. Я взяла следующий образец, более спокойный.

— Вот этот мне нравится. Давай сравним с моим серым.

Андрей посмотрел на оба.

— Давай.

Никакого спора не случилось. Мне даже стало немного обидно за прежнюю себя, которая столько лет приписывала одной покраске значение домашнего мира.

Пока готовили маленькие банки с образцами, мы прошли по оставшимся пунктам списка. Андрей выбирал малярную ленту, я сверяла ширину защитной плёнки. В отделе бытовых мелочей я увидела яркий кухонный половик и остановилась на секунду.

— Не покупаем новую квартиру по частям, — напомнил Андрей.

— Я смотрю.

— Это я себе.

Он держал в руке необычайно красивую коробку для крепежа с прозрачными перегородками. Мы молча посмотрели на трофеи друг друга. Я вернула половик, он — коробку. Взамен купили обычные перчатки.

У кассы пришлось проверить чек: в нём оказалось две упаковки плёнки, хотя мы взяли одну. Я заметила, а Андрей позвал сотрудника. Ни я не взяла разговор на себя, ни он не отступил после первого «в системе так». Ошибку исправили за минуту. Я почему-то ожидала, что он обрадуется моей похвале, но вовремя поняла, насколько нелепо хвалить сорокалетнего человека за собственную покупку.

— С тобой теперь удобно ездить в такие магазины, — сказала я вместо этого.

Он поднял пакет.

— Я за пять лет не только седел.

— Вижу.

Мне показалось, что он хотел добавить что-то ещё, но у нас за спиной уже нетерпеливо звякнула тележка следующего покупателя.

В машине пакеты заняли заднее сиденье. Я собиралась ехать в квартиру на автобусе, но везти покупки порознь смысла не было. Андрей открыл пассажирскую дверь изнутри; я села и отодвинула кресло, чтобы колени не упирались в панель.

Машина была другая. В боковом кармане лежала салфетка для очков, в подстаканнике — мелочь. На приборной панели ничего не болталось. Я не стала искать доказательства чьего-то ещё присутствия. Пять лет он имел право возить кого угодно, и я не получала права на отчёт вместе с местом у окна.

— Тебе не холодно? — спросил он.

— Нормально.

На первом перекрёстке я всё-таки повернула дефлектор от лица.

— Можно чуть меньше?

Он убавил поток воздуха.

— Можно сразу говорить.

— Я сначала думала, что нормально.

— Я без претензии.

Мы помолчали. За окном промелькнула остановка, на которой я прежде встречала его после поздних спектаклей. Останавливать машину или обсуждать это никому не пришло в голову. Мы ехали дальше, слушая тихую инструментальную музыку, которую я не знала.

В квартире оказалось душно. Андрей открыл окно и перенёс стол ближе к середине комнаты. Я застелила пол у стены. Подготовка заняла гораздо больше времени, чем я себе представляла. Нужно было убрать пыль, проверить поверхность, заделать то, что требовало заделки, и не пытаться красить раньше, чем высохнет. Андрей читал рекомендации на упаковках, я следила за временем и всё чаще смотрела на часы.

— Мы ещё даже не начали, — сказала я.

— Начали. Просто эта часть выглядит неинтересно.

Он показал на выровненное место, где раньше торчало крепление.

— Если сейчас закрасить, потом придётся переделывать. Здесь подождём. Для пробы есть готовый участок у окна.

Я хотела возразить, что два образца можно нанести за минуту. Потом увидела, как неровность у соседнего отверстия выступает в боковом свете, и сдержалась. Он не замедлял работу ради удовольствия медлить. По крайней мере эту работу.

Мы налили немного краски в маленький лоток. Я взяла кисть, Андрей — небольшой валик. На стене появились два квадрата. Между ними он оставил узкую полосу, чтобы проще было сравнивать, я подписала кусочки ленты буквами «А» и «Б».

При свете лампы оба оттенка выглядели одинаково. Я отошла к двери, прищурилась.

— Слева всё-таки холоднее.