Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

— Будет щипать, — предупредил я, открывая перекись.

Она не пискнула. Только зажмурилась и закусила губу, когда пена зашипела на ране. Сильная. Или просто привыкла терпеть. В этой её квартире всё кричало о том, что здесь давно привыкли терпеть: и этот сорванный кран, который явно капал не один месяц, и этот идеальный порядок, больше похожий на застывшую выставку в музее.

— Где твой муж, Аглая? — спросил я, накладывая повязку.

Она открыла глаза. В них снова плеснула та самая пустота, которую я увидел у двери.

— Его здесь больше нет. Он ушел. Десять дней назад.

— Ясно. Кран он, видимо, оставил тебе в наследство. Как и закисшие вентили.

— Он обещал починить... — она осеклась. — Впрочем, это уже не имеет значения.

Я закончил с повязкой, но руку не отпустил. Почему-то не хотелось. В этом стерильном мире, который она вокруг себя выстроила, эта маленькая теплая ладонь была единственной живой вещью.

— Имеет, — я поднял на неё взгляд. — Дерево гниет незаметно, Сергеевна. Сначала маленькая трещинка, потом грибок, а потом — труха под слоем лака. Твой «дом» прогнил давно, просто ты старательно делала вид, что лак всё еще блестит.

Она попыталась отнять руку, но я придержал её. Не грубо, но твердо.

— Слушай меня. Журнал твой на тумбочке. Берт его притащил, дурак. Хотел, наверное, чтобы я его наказал, а я вот... завез. Завтра в школе сделаешь вид, что он просто лежал у тебя в столе. Поняла?

— Почему вы помогаете мне? — она смотрела на меня с недоверием, которое перекрывало даже её усталость. — Вы ведь меня ненавидите. За 9 «Г», за Берта, за мои правила...

Я усмехнулся и наконец отпустил её руку. Встал, вытирая ладони о джинсы.

— Я не ненавижу тебя, Аглая. Ты мне просто не нравишься. Мне не нравятся люди, которые задыхаются в собственных футлярах и при этом пытаются учить других, как правильно дышать. Но я не оставляю людей в беде. Даже завучей.

Я направился к выходу. Кухня подсохла, в воздухе всё еще висел запах хлорки и пара.

— Владимир! — окликнула она меня, когда я уже был в прихожей.

Я обернулся. Она стояла в проеме, кутаясь в халат. Бледная, взъерошенная, совершенно не похожая на ту женщину, которая вчера отчитывала моего сына.

— Спасибо. За всё.

— Кран я завтра пришлю поменять. Мой мастер сделает. Не смей вызывать аварийку, обдерут как липку. И дверь закрой на все обороты.

Я вышел на лестничную клетку и дождался, пока щелкнет замок.

Спускаясь к машине, я чувствовал странное беспокойство. Этот вечер пошел совсем не по плану. Я ехал сюда, чтобы вернуть журнал и, возможно, еще раз ткнуть её носом в её же холодность. А в итоге...

Я сел во внедорожник, закурил, глядя на освещенное окно на четвертом этаже. Перед глазами всё еще стояла картинка: Аглая в мокрой блузке, раздавленная и беззащитная.

«Никакая она не снежная королева, — подумал я, выпуская дым в приоткрытое окно. — Просто перепуганная девчонка, которая заперла себя в этом сталинском склепе и забыла, где выбросила ключи».

Я вспомнил, как она шла по мокрому полу. Халат распахнулся на мгновение, обнажая щиколотки и икры.

«И черт возьми, у неё красивые ноги. Длинные, сильные... танцевальные. Откуда у завуча такие ноги? Она ведь не просто ходит, она пружинит, даже когда ей плохо».

Я завел мотор. Предстояла тяжелая ночь. Нужно было придумать, как вправить мозги Берту, который начал играть в опасные игры с журналом. Но мысли всё равно возвращались к Аглае. В ней было что-то, что не давало мне покоя. Какая-то тайна, скрытая за всеми этими пучками и методичками. И я, кажется, впервые за долгое время захотел её разгадать.

Но сейчас ей нужно было просто выспаться. А мне — забыть о том, как её пульс бился под моими пальцами.

Я выехал со двора, оставив сталинку позади. Пятница заканчивалась. Впереди была суббота, которая, как я чувствовал, принесет еще больше проблем.

Глава 11

Суббота в гимназии — это день призраков. Учеников мало, коридоры кажутся шире и выше, а эхо от шагов затихает медленнее, чем обычно. Но для меня это утро началось не с тишины, а с тупой, пульсирующей боли в указательном пальце правой руки.

Я сидела на краю дивана в своем кабинете, разглядывая повязку. Владимир — Вольф, как он сам себя назвал — наложил её вчера вечером на совесть. Бинт был чистым, тугим, совсем не похожим на те кривые бантики, которые я привыкла вязать себе сама. От повязки всё еще едва уловимо пахло антисептиком и… чем-то мужским. Деревом. Силой.

Я вспомнила его руки. Огромные, мозолистые, они касались моей кожи с такой странной смесью грубости и осторожности, что у меня до сих пор мороз пробегал по коже. Он видел меня раздавленной. Видел, как я сижу в луже на полу собственной кухни и вою от бессилия. Моя идеальная броня вчера не просто дала трещину — она рассыпалась в пыль под напором сорванного крана и собственного отчаяния.

— Соберись, Аглая, — прошептала я своему отражению в зеркале прихожей, когда пришло время выходить.

Лицо было бледным, но макияж — плотный, матовый — снова скрывал всё лишнее. Царапина на скуле, оставленная осколком хрусталя, под слоем корректора выглядела просто как случайная тень. Я надела строгий жемчужный джемпер с высоким горлом и темные брюки со стрелками. Повязку на руке я спрятала под манжетом, но она всё равно ощущалась как инородное тело, как напоминание о том, что в моем стерильном мире теперь есть свидетель моего позора.

Квартира после вчерашнего потопа пахла сыростью и тяжелой, осевшей пылью. Вольф вытер воду, но ощущение катастрофы осталось. Кран, который он перекрыл, молчал, и эта тишина была пугающей.

В гимназию я зашла в девять пятнадцать. Охранник Валера, обычно сонный по субботам, сегодня бодрствовал и о чем-то жарко спорил по телефону. Увидев меня, он мгновенно замолчал и отвел взгляд. Это был первый звоночек.

— Доброе утро, Валерий. Что-то случилось? — я остановилась, поправляя сумку на плече.

— Да там… в девятом «Г» опять… — он неопределенно махнул рукой в сторону лестницы. — Директор уже на месте. И Мария Ивановна из химии… в общем, штормит там, Аглая Сергеевна.

Я не стала дослушиваться. Мои каблуки застучали по линолеуму, отбивая тревожный ритм. Девятый «Г». Моя персональная ссылка. Снова Берт?

Чем ближе я подходила ко второму блоку, тем отчетливее слышался шум. Но это был не шум урока. Это был крик. Мария Ивановна, наша химичка — женщина предпенсионного возраста, чьи нервы давно превратились в истлевшие нитки — рыдала в коридоре, прижимая платок к лицу. Вокруг неё кучковались несколько учителей.

— Что здесь происходит? — мой голос разрезал этот хаос, как скальпель.

— Пропали… пропали! — вскрикнула Мария Ивановна, завидев меня. — Аглая Сергеевна, сейф-пакет с реактивами для олимпиады! Там концентрированные кислоты, там вещества из спецсписка! Я только на пять минут вышла в лаборантскую за журналами, дверь заперла… а когда вернулась — ящик вскрыт! Это же уголовное дело!

Я почувствовала, как по спине пополз липкий холод. Лаборантская. Снова это место.

— Вы уверены, что заперли дверь? — спросила я, стараясь сохранять ледяное спокойствие.

— Уверена! Уверена! А ключи у кого были? Только у меня и… — она запнулась, глядя на меня со смесью ужаса и подозрения. — И у администрации. У вас ведь тоже есть универсальный ключ, Аглая Сергеевна?

Я проигнорировала этот выпад. В коридоре показалась массивная фигура Виктора Павловича. Директор был в ярости. Его лицо приобрело багровый оттенок, а галстук был сбит набок.

— Вернадская! Зайдите ко мне. И вы, Левацкий, тоже! — рявкнул он, глядя куда-товглубь коридора.

Из-за спин учителей вышел Берт. Он выглядел так же, как всегда: расслабленный, дерзкий, с рюкзаком, небрежно наброшенным на одно плечо. Но в глубине его глаз я увидела то, чего не замечала раньше. Напряжение. Сжатую пружину. Он не смотрел на Марию Ивановну, не смотрел на директора. Он смотрел на меня.

— В кабинет. Живо, — бросил Виктор Павлович.

Мы шли по коридору — процессия осужденных. Лидия Пуфикова, разумеется, уже была тут как тут. Она «случайно» вышла из учительской с пачкой бумаг, и её глаза сияли таким восторгом, будто ей только что вручили премию.

— Безобразие какое, — прошептала она мне вслед, достаточно громко, чтобы я услышала. — Реактивы… Это же подсудное дело. Бедная Мария Ивановна, так разволновалась. А мальчик-то… я сразу говорила — от него одни беды.

Я не удостоила её ответом.

В кабинете директора пахло табаком и дешевым освежителем воздуха. Виктор Павлович рухнул в свое кресло и ударил ладонью по столу.

— Итак. У нас ЧП. Из охраняемого помещения пропали опасные вещества. Камеры в коридоре второго блока, как назло, были отключены на профилактику после юбилея. Но! — он поднял указательный палец, — Вахта зафиксировала, что Альберт Левацкий заходил в школу за сорок минут до начала факультатива. Совершенно один.

— Я забыл в классе зарядку, — глухо произнес Берт. Он стоял у окна, засунув руки в карманы брюк. — Зашел, взял, ушел. В лаборантскую я не заходил.

— А это мы сейчас проверим, — Директор кивнул охраннику Валере, который мялся у двери. — Валера, неси его рюкзак. Он оставил его в раздевалке перед тем, как мы его перехватили.

Я видела, как Берт едва заметно вздрогнул. Это длилось секунду, но я успела заметить.

Валера положил рюкзак на стол директора. Старый, потертый черный рюкзак. Виктор Павлович, не стесняясь в средствах, просто перевернул его и вытряхнул содержимое.

На стол посыпались учебники, мятые тетради, пачка жевательной резинки, какие-то провода… и тяжелый, обмотанный синим скотчем полиэтиленовый пакет. Тот самый сейф-пакет с логотипом химлаборатории.

Тишина в кабинете стала осязаемой. Было слышно, как гудит компьютер на столе директора.

— Ну? — Виктор Павлович посмотрел на Берта. — «Зарядку забыл», значит? Это, по-твоему, зарядка, Левацкий?

Берт смотрел на пакет так, будто это была гремучая змея. Его лицо побелело, челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки.

— Это не моё, — сказал он. Голос его был тихим, но в нем не было страха. Было только… омерзение. — Мне подбросили.

— Подбросили! Конечно! — Директор сорвался на крик. — В закрытую раздевалку, в твой рюкзак! Ты хоть понимаешь, парень, что это колония? Я сейчас вызываю полицию. Прямо сейчас. Я не собираюсь из-за тебя лишаться лицензии и места!

Он схватил трубку телефона.

— Подождите, Виктор Павлович, — мой голос прозвучал неожиданно твердо даже для меня самой.

— Что «подождите», Аглая Сергеевна?! — Директор уставился на меня. — Вот улики! Вот вор! Вы его защищаете? Вы, завуч по воспитательной работе?

Я посмотрела на Берта. Он поднял голову и встретился со мной взглядом. И в этот момент я увидела его. Настоящего. За этой маской наглого подростка скрывалось такое оглушительное одиночество и такая привычная готовность к тому, что его сейчас предадут, что у меня перехватило дыхание.

Я узнала этот взгляд. Я видела его в зеркале вчера вечером, сидя в луже воды. Взгляд человека, которого бросили на растерзание обстоятельствам те, кто должен был защищать.

— Это слишком просто, — сказала я, подходя к столу. — Берт неглуп. Если бы он украл реактивы, он бы не оставил их в рюкзаке в школьной раздевалке. Это… нелогично.

— Логика здесь одна — воровство! — Виктор Павлович уже набирал номер.

В этот момент дверь кабинета распахнулась без стука.

Вольф вошел так, будто эта дверь и вовсе не была для него преградой. Сегодня на нем не было рабочей куртки — простая темно-синяя рубашка с закатанными рукавами подчеркивала его пугающую мощь. Он не кричал, не суетился. Он просто остановился посреди кабинета, и пространство вокруг него словно сжалось.

Запах свежего дерева и табака мгновенно вытеснил казенный дух кабинета.

— Положи трубку, Виктор, — негромко произнес Вольф. В его голосе не было просьбы. Только голый приказ.

Директор, человек не робкого десятка, на мгновение замер. Его палец завис над кнопкой вызова.

— Владимир… ты понимаешь, что произошло? Твой сын совершил уголовное преступление! — голос Виктора Павловича сорвался на фальцет. — Мы нашли это у него в вещах!

Вольф даже не взглянул на стол, где лежал злополучный пакет. Его взгляд был прикован к сыну. Берт стоял неподвижно, его лицо превратилось в маску из застывшего гипса. Только жилка на шее билась так часто, что казалось, она вот-вот порвет кожу.

— Берт, ты это брал? — спросил Вольф.

— Нет, — ответил парень. Коротко. Хлестко. Как выстрел.

— Мне этого достаточно, — Вольф перевел взгляд на директора. — Мой сын не вор. И уж точно не идиот, чтобы таскать краденое в рюкзаке по школе. Если ты сейчас наберешь «ноль-два», я затаскаю тебя по судам так, что ты забудешь, как пахнет твоя дорогая кожа в этом кресле. Я разнесу это заведение юридически, а если не поможет — по кирпичу.

— Ты мне угрожаешь?! — взвизгнул директор. — Улики на столе! Вернадская, вы слышите? Это же безумие!

Я смотрела на них — на разъяренного директора, на мощного, как скала, Вольфа и на Берта. Моя правая рука под манжетом пиджака запульсировала болью. Повязка, наложенная Вольфом вчера вечером, словно стянула не только рану, но и все мои сомнения.

Я вдруг вспомнила вчерашний вечер. Свою затопленную кухню. Свою беспомощность. И то, как Вольф, не задавая лишних вопросов, просто пришел и починил мой мир. Он не спрашивал, виновата ли я в том, что кран сорвало. Он просто защитил.

А сейчас его сына методично топили в этой комнате.

Я сделала шаг вперед, подходя к столу. Мои каблуки стукнули по паркету вызывающе громко.

— Виктор Павлович, остановитесь, — сказала я. Мой голос был спокойным, тем самым «завуческим» голосом, который не терпит возражений. — Альберт прав. Это подстава.

— Что?! — Директор уставился на меня так, будто у меня выросла вторая голова. — Аглая Сергеевна, вы в своем уме? Вы же сами видели, откуда достали пакет!

— Видела, — я кивнула, не отрывая взгляда от Берта. — Но я также вижу, что сейф-пакет не вскрыт. Если бы ученик хотел украсть реактивы для… скажем, хулиганства, он бы сделал это иначе. И главное — ключи от лаборантской. Мария Ивановна утверждает, что дверь была заперта. У Берта нет ключей.

— У него могли быть дубликаты! Или он вскрыл замок! — не унимался Виктор Павлович.

— Замок в лаборантской — старый «эльбор». Его невозможно вскрыть без следов взлома. Я проверяла дверь перед тем, как зайти к вам. Она цела. Значит, входил тот, у кого есть ключ.

Я сделала паузу, чувствуя, как в кабинете нарастает напряжение.

— Универсальные ключи есть только у троих человек в этой школе, — продолжила я, глядя директору прямо в глаза. — У вас, у меня и у дежурного охранника. Ну и, конечно, у технического персонала, который занимался аппаратурой на юбилее.

При упоминании технического персонала директор на секунду запнулся. Мы оба знали, о ком речь. Анатолий. Мой муж, который имел доступ ко всем помещениям и который вчера буквально сбежал из школы.

Взгляд Берта в этот момент изменился. Он перестал быть «волчонком». В его глазах промелькнула искра чего-то… похожего на надежду. Но это была надежда, смешанная с горьким узнаванием. Он смотрел на меня и видел женщину, которую тоже предали. Которую тоже пытаются сделать крайней в чужой грязной игре.

В этом подростке, которого все считали отбросом, я вдруг увидела себя. Свое одиночество. Свою привычку держать удар, когда весь мир хочет, чтобы ты упала.

— Вы хотите сказать, что это сделал… Анатолий Борисович? — прошипел директор. — Своему же куратору подложил свинью?

— Я хочу сказать, что полиция сейчас — это самый простой способ похоронить репутацию гимназии и жизнь мальчика, — я положила руку на телефонный аппарат, прижимая трубку к базе. — Если мы вызовем органы, скандал не замять. Лидия Пуфикова уже стоит за дверью, она только и ждет, чтобы выложить фото полицейских машин в сеть. Вы этого хотите, Виктор Павлович? Чтобы в понедельник в департаменте обсуждали «нарко-лабораторию» в элитной гимназии?

Директор побледнел. Его личные амбиции всегда были сильнее жажды справедливости.

— А что вы предлагаете? — буркнул он, убирая руку от телефона.

— Я беру расследование на себя, — отчеканила я. — И Берт остается в школе. Под мою личную ответственность. Я найду, кто входил в лаборантскую. Дайте мне сорок восемь часов. Если я не найду доказательств невиновности Альберта — делайте что хотите. Но сейчас полиция останется в кобуре.

Вольф, до этого хранивший молчание, сделал шаг ко мне. Его тень накрыла мой стол. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Не «завуча в футляре», а женщину, которая только что бросилась на амбразуру ради его сына.

— Сорок восемь часов, — повторил Вольф, глядя на директора. Его голос звучал как финальный аккорд. — И не дай бог, Виктор, хоть одно слово об этом выйдет за пределы кабинета.

Директор молча махнул рукой, показывая, что мы можем уйти.

Мы вышли в коридор. Берт шел впереди, его спина была напряжена, как струна. Вольф шел рядом со мной. У лестницы он остановился и повернулся ко мне.

— Зачем вы это сделали, Сергеевна? — спросил он тихо. — Вы ведь понимаете, что если не найдете вора, директор скормит вас совету вместе с этим журналом. Вы подставили под удар свою карьеру. Ради чего?

Я поправила манжет пиджака, скрывая повязку на руке.

— Ради правды, Владимир, — ответила я, глядя на Берта, который замер на нижней ступеньке, ожидая отца. — Вы вчера сказали, что Левацкие не лгут. Так вот, Вернадские — тоже. По крайней мере, те, кто еще помнит, что такое совесть.

Я перехватила взгляд Берта. В нем не было благодарности. В нем была тихая, взрослая боль. И в этой боли я узнала свою собственную. Одиночество, которое не лечится словами, а только поступками.

Я поняла, что в этот момент я пошла против системы. Против директора, против Пуфиковой, против призрака своего мужа. И это было самое правильное чувство за последние десять лет.

Глава 12

В кабинете Виктора Павловича пахло не просто старым деревом и табаком, а концентрированным мужским упрямством. Я стояла между двух огней: багровым от ярости директором, который судорожно сжимал телефонную трубку, и Вольфом, чей силуэт в тусклом свете субботнего полдня казался вырезанным из куска скалы.

Моя правая рука, перебинтованная вчерашним «спасителем», ныла под манжетом пиджака. Пульсирующая боль в сорванном ногте была на удивление полезной — она не давала мне провалиться в оцепенение, заставляя мозг работать с четкостью швейцарских часов.

— Виктор Павлович, положите трубку, — повторила я, и мой голос прозвучал в этой духоте как лезвие, разрезающее плотную ткань.

— Вы с ума сошли, Аглая Сергеевна! — взвизгнул директор, но руку с аппарата убрал. — У нас на столе — состав преступления! Кража опасных веществ! Это же тюрьма для пацана и позор для всей гимназии! Я обязан сообщить!

Я медленно подошла к столу и положила свою перебинтованную руку прямо на темную лакированную поверхность. Белизна марли на фоне дуба выглядела вызывающе. Виктор Павлович невольно уставился на мою ладонь, и его пыл чуть поутих.

— Состав преступления, — чеканила я каждое слово, — требует доказательства умысла. Давайте включим логику, которой мы так гордимся в этих стенах. Альберт Левацкий — не идиот. Он прекрасно знает, что рюкзаки в раздевалке проверяются при малейшем подозрении. Вы всерьез верите, что он, украв пакет из сейфа, решил бы носить его с собой, как учебник географии?

— Преступники всегда совершают ошибки! — буркнул директор, поправляя съехавший галстук.

— Это не ошибка, это абсурд, — я повернулась к Берту. Мальчик всё так же стоял у окна, сжав кулаки. — Альберт, ты заходил в лаборантскую?

Он поднял на меня взгляд. В этих глазах, таких же сланцево-серых, как у отца, не было страха. Там была только бесконечная усталость человека, которого уже приговорили.

— Нет, — бросил он. — Я зашел за зарядкой в класс. Дверь лаборантской была закрыта. Я даже не подходил к ней.

— Врет! — выкрикнула из-за двери Мария Ивановна, которая, судя по звукам, подслушивала в коридоре. — Все они врут!

Я не обратила на неё внимания.

— Виктор Павлович, камеры во втором блоке отключены со вчерашнего вечера, — продолжила я, возвращаясь к директору. — Профилактика после юбилея, ваши слова. Но я напомню вам кое-что другое. Ключи. Мария Ивановна утверждает, что дверь была заперта. Взлома нет. Значит, вошел тот, у кого был доступ.

Я сделала паузу, чувствуя, как Вольф за моей спиной едва заметно шевельнулся.

— Вчера во время юбилея ключи от всех помещений, включая лаборантские, находились в распоряжении технического персонала, — мой голос стал еще тише, но весомее. — Они настраивали звук, свет, проверяли щитки. Анатолий Борисович лично курировал обход.

При упоминании моего мужа директор вздрогнул. Мы оба знали: Анатолий сбежал из школы вчера вечером в разгар праздника. Если поднять вопрос о ключах, тень падет на него. А значит — на меня. И на всю администрацию.

— Вы... вы на что намекаете, Вернадская? — прошипел Виктор Павлович.

— Я не намекаю. Я предлагаю юридически грамотный выход из ситуации, которая может похоронить ваше кресло, — я наклонилась над столом, вторгаясь в его личное пространство. — Если сейчас приедет полиция, они начнут копать. Они узнают, что камеры были отключены по вашему распоряжению. Узнают, что посторонний персонал имел доступ к сейфам. Это халатность, Виктор Павлович. Ваша халатность.

Директор побледнел. Его пальцы, унизанные перстнями, задрожали.

— Сорок восемь часов, — отрезала я. — Берт остается в школе, но я беру его под личную ответственность. Он будет под моим присмотром каждую минуту. За это время я найду того, кто действительно открыл этот сейф. Если нет — я сама напишу заявление об увольнении по статье вместе с ним.

В кабинете воцарилась тишина. Было слышно, как на улице, за окном, шумит ветер в ветвях старых лип.

— Вы с ума сошли, — повторил директор, но в его голосе уже не было ярости. Только трусливый расчет. — Сорок восемь часов. До полудня понедельника. Реактивы я забираю в свой сейф. Левацкий-младший, если я увижу тебя в коридоре без сопровождения Вернадской — полиция приедет за пять минут.

Вольф, до этого момента стоявший как изваяние, вдруг сделал шаг вперед.

— Пошли, Берт, — его голос пророкотал в комнате, как низкая нота органа. — Нам здесь больше нечего обсуждать.

Он не взглянул на директора. Он смотрел на меня. Долго, изучающе, словно пытался понять, какая часть меня настоящая: та, что застегнута на все пуговицы, или та, что только что поставила на кон свою жизнь ради его сына.

Мы вышли из кабинета. Мария Ивановна и Лидия Пуфикова, затаившиеся в коридоре, мгновенно сделали вид, что изучают расписание. Но я видела, как горели глаза Лидии. Она уже учуяла запах крови. Скандал, в котором замешан и «проблемный Левацкий», и «изменник-муж», и «святая Аглая», был слишком сладок, чтобы о нем молчать.

Я прошла мимо них, не меняя выражения лица. Пускай шепчутся. Пускай захлебываются своим ядом.

Берт вылетел на крыльцо первым. Он не стал ждать нас, просто зашагал в сторону парковки, ссутулив плечи. В каждом его движении читалось желание оказаться как можно дальше от этой «элитной» клоаки.

Я вышла на крыльцо последней. Сентябрьское солнце, яркое и холодное, ударило в глаза. Воздух после дождя пах озоном и мокрой листвой.

— Сергеевна, — раздалось рядом.

Я обернулась. Вольф стоял на ступеньку ниже, глядя на меня снизу вверх. Без своей рабочей куртки он казался еще шире, еще массивнее. Его темно-синяя рубашка была натянута на плечах так, что пуговицы едва выдерживали.

— Вы сейчас совершили очень глупый поступок, — сказал он. В его голосе не было привычной насмешки. Только сухая констатация факта. — Подставили шею под топор ради пацана, которого едва знаете. В этой системе таких, как вы, не любят. Вас сожрут.

Я поправила манжет пиджака, скрывая бинт. Рука ныла, но я заставила себя улыбнуться. Холодно и вежливо.

— Я сделала это не ради вас, Владимир. И даже не совсем ради Альберта. Я сделала это потому, что не терплю непрофессионализма. Обвинять человека без прямых улик — это профнепригодность. А я привыкла работать качественно.

Вольф усмехнулся. В уголках его глаз собрались мелкие морщинки, которые делали его лицо менее суровым, но более опасным. Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию. Теперь я чувствовала запах его парфюма — кедр, кожа и что-то горькое, лесное.

— Ну да, — пробасил он. — Рассказывай это директору. А я вижу другое. Вы сейчас пошли против своего мужа, Сергеевна. Вы ведь понимаете, что ключи, скорее всего, были у него?

Я промолчала. Он ударил в самую точку.