Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

— Я должен вам, — Вольф вдруг посерьезнел. Он протянул руку и на мгновение коснулся моего плеча. Краткий, почти невесомый жест, от которого у меня перехватило дыхание. — А Левацкие долги всегда отдают. Сорок восемь часов — это мало. Но если понадобится помощь вне этих стен… вы знаете, где меня искать.

Он кивнул в сторону своего огромного черного внедорожника, который стоял у самых ворот, выделяясь среди малолитражек учителей как волк в овчарне.

— Садись, подвезу до дома. У тебя лицо цвета мела, и рука трясется. Тебе вредно сейчас за руль.

— Я справлюсь сама, — начала я по привычке.

— Садись, я сказал, — он перебил меня без тени грубости, но с такой уверенностью, что спорить было бесполезно. — Берт уже в машине. Поговорим по дороге.

Я посмотрела на здание гимназии. В окне третьего этажа я увидела силуэт Лидии Пуфиковой. Она стояла за занавеской, наблюдая за нами.

«Ну что ж, Лидочка, — подумала я, направляясь к машине Вольфа. — Дай тебе бог не подавиться этой новостью».

Я села на высокое пассажирское сиденье. В салоне пахло деревом, хорошим табаком и силой. Вольф завел мотор, и мощный рокот двигателя отозвался вибрацией где-то в груди.

Глава 13 (Вольф)

от лица Вольфа

Запах кедра вперемешку с кожей — это единственное, что помогало мне не сорваться и не разнести к чертям собачьим кабинет этого напыщенного индюка Виктора Павловича еще в субботу. Но сегодня был понедельник, и воздух в салоне моего «Патриота» казался слишком густым. Я сидел, откинувшись на спинку кресла, и сквозь лобовое стекло наблюдал за тем, как Гимназия №5 извергает из себя порции выжатых за день учителей.

Школа — это ведь тот же лес, только деревья здесь из папье-маше, а хищники притворяются травоядными. Я крутил в руках тяжелый латунный смеситель. Холодный металл приятно холодил ладонь. Вещь была весомая, честная, не чета тому китайскому силумину, который сорвало в квартире Сергеевны в прошлую пятницу.

Я до сих пор не мог выкинуть ту сцену из головы. Завуч, «железная леди», гроза всех прогульщиков, сидит в луже горячей воды, размазывая тушь и кровь по лицу, и воет. Не плачет, а именно воет — так, как воют бабы, когда у них внутри всё выгорает до пепла. И её муж-рукожоп, сбрасывающий звонки. Если бы этот Анатолий попался мне под руку в тот момент, я бы ему вправил суставы без всякой анестезии. Но вместо этого я просто перекрыл ей воду и наложил повязку на сорванный ноготь.

У Левацких был один пунктик, который дед-немец вбивал мне в голову еще до того, как я научился держать стамеску: никогда не оставайся в долгу. Долг — это ржавчина. Она ест тебя изнутри, делает слабым. А Аглая Вернадская в субботу выставила мне счет размером с жизнь моего сына. Она подставила свою шею под топор директора, защищая Берта. Глупо? Да. Безрассудно? Безусловно. Но она это сделала.

И теперь этот долг жег мне грудь сильнее, чем застарелый шрам от циркулярной пилы.

Из ворот школы выплыла Лидия Пуфикова. Секретарша, змея в розовых пайетках. Она на мгновение замерла, вглядываясь в мой внедорожник. Её ноздри хищно раздулись — учуяла сенсацию. Я намеренно опустил стекло и выпустил струю дыма прямо ей в лицо. Пуфикова скривилась, дернула плечом и посеменила к остановке, наверняка уже набирая в чате: «Левацкий-старший караулит завуча у ворот».

Пусть пишет. Мне плевать на их сплетни так же, как на древесную пыль после шлифовки.

Аглая появилась через десять минут.

Она вышла из тени колонн, и я невольно прищурился. Костюм — идеальный, ни единой лишней складки. Пучок затянут так, что, кажется, глазам больно. Но походка её выдавала. Она не шла, она тащила себя. В правой руке — раздутая сумка с продуктами, в левой — еще одна, доверху набитая тетрадями. Рука, которую я перевязывал, была скованна в движениях. Я видел, как она перехватывала ручки сумок, как белели её костяшки и как на мгновение исказилось её лицо от боли, когда пакет дернулся.

Она не ловила такси. Стояла на обочине, ожидая автобуса, и ветер трепал полы её строгого пальто. Гордая. Одинокая. До одури упрямая.

Я заглушил сигарету о пепельницу, перекинул смеситель на соседнее сиденье и толкнул дверь. Тяжелый металл отозвался привычным сочным звуком. Я перешел дорогу в три шага, чувствуя, как асфальт пружинит под моими ботинками.

Она заметила меня метров за пять. Глаза расширились, спина мгновенно стала прямой, как натянутая струна. «Броня» включилась на максимум.

— Владимир? — голос её был сухим, как осенний лист. — Что вы здесь делаете? Если по поводу Берта, то мы договорились: сорок восемь часов. Время еще не вышло.

Я не стал отвечать. Просто подошел и молча взял сумки из её рук. Она попыталась дернуться назад, вцепилась в ручки, но куда ей.

— Отдайте, Владимир! Что вы себе позволяете? Это... это неприлично! — она зашипела на меня, озираясь по сторонам, как будто я пытался её ограбить в центре города.

— Неприлично — это таскать такие тяжести с сорванным ногтем, Сергеевна, — я легко перебросил обе сумки в одну руку. Вторая у меня весила больше, чем весь её дневной рацион. — И кран твой сам себя не поменяет. Я обещал прислать мастера, но подумал, что лучше сделаю сам. Мастера нынче пошли — одни понты и перекуры.

— Мне не нужна ваша помощь, — она попыталась вернуть себе властный тон завуча, но голос предательски дрогнул. — Я... я найду сантехника. Завтра.

— Завтра ты опять будешь сидеть в луже и выть, — отрезал я, направляясь к машине. — А мне нужно спать спокойно. Я долги не люблю, Аглая. Твои сорок восемь часов для моего сына стоят дороже, чем все смесители в этом городе. Пошли.

— Я не сяду в вашу машину! — крикнула она мне в спину.

Я остановился у пассажирской двери, открыл её и посмотрел на Аглаю. Она стояла на тротуаре — маленькая, бледная, на фоне серого школьного забора. В её взгляде было столько дикого, почти звериного упрямства, что на мгновение я даже зауважал эту женщину ещё больше. Стоит, губы в нитку, кулаки сжаты — того и гляди, в драку бросится. Но я-то видел, как у неё плечо подёргивается. Устала. Выгорела дотла за этот день, а всё туда же — марку держать.

— Не сядешь, значит? — я усмехнулся, намеренно медленно оглядывая её с ног до головы. — И как ты это себе представляешь? Потащишься с этими баулами до остановки? А там в переполненный пазик? А дома — снова холодная вода из ведра, потому что кран сорван? Аглая, не смеши моих столяров. Ты едва на ногах стоишь.

— Это моё личное дело, как я стою на ногах, — отчеканила она, но голос предательски качнулся.

Я не стал больше спорить. Просто закинул её сумки на заднее сиденье — рядом с классным журналом, который Берт так удачно «потерял» — и обошёл машину. Остановился прямо перед ней. От неё пахло мелом, какими-то строгими духами с запахом соли и… смертельной усталостью.

— Послушай, Сергеевна. Я не из тех, кто приглашает на свидания под луной. Я мастер. Работаю с деревом, с кожей, с металлом. И я вижу, когда материал на грани излома. Ты сейчас — как пересушенный ясень. Один щелчок — и в щепки.

Я открыл перед ней дверь пошире. В салоне уютно мигнула подсветка приборной панели, пахнуло теплом и тем самым воском, которым я полирую столешницы.

— Садись. Довезу, поменяю твой хлам на нормальный смеситель и исчезну. Можешь потом вызвать экзорциста и окропить квартиру святой водой после моего визита, мне плевать. Но долг я закрою сегодня.

Она посмотрела на меня, потом на пустую остановку, где уже начала собираться толпа хмурых людей. Сентябрьский ветер хлестнул её по лицу, выбив одну непокорную прядь из идеально зализанного пучка. Аглая зажмурилась на секунду, и в этом жесте было столько бессилия, что у меня внутри что-то коротко и зло ворохнулось.

Она сделала шаг к машине. Тяжело, словно на каторгу. Забралась на высокое сиденье, стараясь не задеть порог своими начищенными туфлями. Я захлопнул дверь, и звук получился весомым — как точка в затянувшемся споре.

Когда я сел за руль, в салоне сразу стало тесно. Аглая вжалась в дверцу, отодвинувшись от меня так далеко, как позволяло пространство. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела прямо перед собой. Прямая, как школьная линейка.

Я завёл мотор. «Патриот» отозвался низким, утробным рыком. Я включил печку — её пальцы, белеющие на тёмной юбке, были совсем синими от холода.

— Ремни, — буркнул я, выруливая со стоянки.

Она вздрогнула, потянулась к ленте, но её травмированная рука — та самая, с сорванным ногтем — неловко соскользнула. Она тихо шикнула от боли. Я молча перегнулся через неё. Аглая замерла, вжав голову в плечи и перестав дышать. Я чувствовал жар, исходящий от её кожи, видел мелкие поры на её щеке и тонкую сеть сосудов у виска. Она пахла не ванилью, слава богу. Она пахла чистотой и каким-то горьким ожиданием беды.

Щелчок замка прозвучал в тишине кабины особенно громко. Я вернулся в своё кресло, стараясь не думать о том, как близко было её лицо.

— Я могу заплатить за смеситель, — сказала она, когда мы выехали на проспект. — И за работу. Напишите сумму, я переведу на карту.

— Ты не поняла, Сергеевна, — я крутанул руль, обходя неповоротливый троллейбус. — Деньги мне не нужны. У меня их хватает на то, чтобы не брать плату с женщин, которые спасают моего сына от колонии. Ты сделала свою работу, я сделаю свою.

— Это не работа, Владимир. Это… — она запнулась. — Просто так было правильно.

— «Правильно» в этом городе никто не делает, если за это не платят или не угрожают, — я мельком глянул на её профиль. — А ты подставилась под удар Виктора. Он тебе этого не простит. Будет выжидать, пока ты оступишься. Так что теперь ты в моей команде, хочешь ты того или нет.

Мы ехали молча. Город за окном расплывался в желтых огнях фонарей. Аглая смотрела на мелькающие витрины, и я видел, как её «броня» медленно, по миллиметру, начинает сдавать позиции. Глаза закрывались сами собой, голова клонилась к стеклу.

Когда мы заехали в её двор и я заглушил двигатель, она не сразу поняла, что мы на месте. Вздрогнула, огляделась.

— Спасибо. Дальше я сама.

— Сумки дотащишь? — я усмехнулся и потянулся к заднему сиденью за смесителем.

Я вышел из машины, достал её пакеты. Она стояла рядом, не зная, куда деть руки. В свете фонаря её лицо казалось выточенным из слоновой кости — красивое, строгое и бесконечно усталое. Она была похожа на скрипку, у которой струны натянуты так сильно, что вот-вот лопнут с противным визгом.

Я открыл перед ней дверь подъезда, пропуская вперёд.

— Садись, Сергеевна, — сказал я уже в лифте, видя, как она едва держится за поручень. — Я должников не люблю, а спать спокойно хочу.

Мы поднялись на её четвёртый этаж. В коридоре всё ещё витал слабый запах сырости — напоминание о пятничном потопе. Аглая открыла дверь ключом, вошла в прихожую и замерла, не включая свет. В квартире было темно, холодно и пугающе тихо.

Я шагнул следом, поставил сумки на пол и щёлкнул выключателем. Жёлтый свет залил её «музей». Всё на своих местах, ни одной лишней пылинки, но в воздухе стояла такая безнадёга, что захотелось немедленно открыть окна.

Я бросил на тумбочку коробку с латунным краном и обернулся к ней. Аглая стояла, привалившись плечом к косяку, и смотрела на меня так, будто я был инопланетянином, приземлившимся посреди её кухни.

— Говори, что у тебя сломалось, кроме жизни, — я начал расстегивать манжеты рубашки, закатывая рукава. — Кран я взял, а остальное — по ходу дела разберемся.

Она открыла рот, чтобы что-то возразить, но из горла вырвался лишь короткий, вымотанный вздох. Она просто махнула рукой в сторону кухни.

Глава 14

Тяжелые ботинки Вольфа оставили на светлом паркете в прихожей отчетливый влажный след. В любой другой ситуации я бы уже стояла над этим пятном со шваброй, вооружившись дезинфицирующим средством и лекцией о культуре поведения в жилом помещении. Но сейчас я просто стояла у стены, прижимая к груди правую руку, в которой пульсировала тупая, тягучая боль, и смотрела, как этот огромный человек бесцеремонно вскрывает пространство моей квартиры.

Вольф не спрашивал дорогу. Он прошел на кухню так уверенно, словно сам проектировал планировку этой сталинки. Его плечи казались слишком широкими для моих дверных проемов, а запах — терпкий, древесный, с нотками металла и холодного ветра — мгновенно вытеснил привычный аромат лавандового освежителя. Моя стерильная крепость, которую я так долго защищала от внешнего мира, сдалась без боя.

— Поставь сумки на стол, Владимир, — тихо произнесла я, следуя за ним. — И… спасибо.

Он не обернулся. Сумки — одна с моими скудными продуктами, другая с горой нелепых школьных тетрадей — опустились на кухонный стул с глухим стуком. Коробка со смесителем, которую он принес, легла на столешницу рядом с вазой, в которой засыхали последние юбилейные лилии.

— Разуваться не буду, Сергеевна, — пробасил он, уже скидывая рабочую куртку. — Времени в обрез, а у тебя тут фронт работ как после артобстрела.

Он остался в одной темной футболке, которая облепила его торс, как вторая кожа. Я невольно отвела взгляд, чувствуя, как щеки обжигает непрошеный жар. Маскулинность этого человека была почти осязаемой, грубой и совершенно неуместной в моей вылизанной до блеска кухне.

Вольф открыл свой чемоданчик с инструментами. Щелчок металлических замков прозвучал как выстрел в тишине. Анатолий тоже имел инструменты. Они хранились в пластиковом ящике, который вечно стоял на балконе под грудой старого хлама. Когда в доме что-то ломалось, Толя начинал долгую прелюдию: сначала он полчаса искал нужный ключ, потом громко вздыхал, проклиная «кривые руки строителей», а потом требовал, чтобы я стояла рядом, светила фонариком и подавала ему детали, как ассистент хирургу-недоучке. В итоге кран всё равно подкапывал, а я выслушивала лекцию о том, как тяжело быть мужчиной в доме, где «стены сделаны из дерьма и веток».

Вольф не просил фонарик. Он просто опустился на колени перед раковиной, и я услышала, как его суставы коротко хрустнули.

— Посмотри на это, — пробормотал он, заглядывая в темные недра под мойкой. — Шланги на соплях, гайки прикипели. Кто тебе это ставил? Слепой сантехник из ЖЭКа или муж-рационализатор?

Я замерла в дверном проеме.

— Анатолий занимался сантехникой сам, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Заметно, — хмыкнул Вольф. — Видишь это соединение? Тут резьбу сорвали еще при установке и замотали фум-лентой в три слоя, надеясь на чудо. Чудо не случилось, Сергеевна. Радуйся, что ты только кухню залила, а не весь подъезд до подвала.

Он скрылся под раковиной почти наполовину. Я видела только его мощные ноги в потертых джинсах и спину, на которой под тонкой тканью перекатывались мышцы. В кухне стало тесно. И дело было не в его габаритах, а в той энергии действия, которая буквально вибрировала в воздухе.

Я подошла к плите. Чтобы не смотреть на него, чтобы хоть чем-то занять свои дрожащие руки. Травмированный палец напомнил о себе резким уколом, когда я попыталась взять чайник.

— Я сварю кофе, — сказала я в пустоту. — Будешь?

— Черный. Без сахара, — донеслось из-под мойки вместе со скрежетом металла. — И покрепче, если можно.

Я достала медную турку. Процесс помола зерен всегда меня успокаивал, но сегодня звук ручной мельницы казался слишком громким. Я наблюдала за Вольфом украдкой. Он работал молча. Слышны были только скупые, уверенные звуки: щелчок ключа, глухой удар металла о металл, шуршание прокладок. Никакого нытья, никакой суеты. Он знал, что делает, и это знание транслировалось в каждое его движение.

Через десять минут аромат свежесмолотого кофе начал смешиваться с запахом машинного масла и чего-то острого, технического. Это сочетание было странным, почти интимным.

— Готово, — Вольф вылез из-под раковины, отдуваясь. На его лбу блестели капельки пота, а на щеке темнел мазок мазута. — Скидывай свой старый хлам в мусорку. Теперь у тебя тут стоит вещь, а не имитация.

Я поставила перед ним чашку на блюдце из тонкого фарфора. Вольф посмотрел на миниатюрную посуду, потом на свои огромные, перепачканные руки и усмехнулся.

— Не боишься, что раздавлю? — спросил он, аккуратно беря чашку за ручку двумя пальцами.

— Она крепче, чем кажется, — ответила я, садясь напротив.

Мы молчали. Я пила свой кофе, чувствуя, как тепло разливается по телу, немного притупляя боль в руке. Вольф пил кофе так же, как работал — основательно, оценивая вкус.

— По поводу Берта, — первым нарушил тишину он. — Сорок восемь часов, которые ты выторговала у директора… Это было сильно, Сергеевна. Не ожидал от тебя.

— Я не могла поступить иначе, — я посмотрела в окно, где город уже окончательно погрузился в сумерки. — Я знаю, как работает эта система. Если на кого-то вешают ярлык «виноват», разбираться никто не будет. А твой сын… он не вор, Владимир. Хам, бунтарь, провокатор — да. Но не преступник.

Вольф поставил чашку на стол. Его взгляд стал тяжелым, пронзительным.

— Он плавает в русском, — вдруг сказал он. — Совсем беда. Я репетиторов нанимал, но он их выживает через неделю. Хамит, срывает занятия. Говорит, что они «пластмассовые».

Я горько усмехнулась.

— Я для него тоже «пластмассовая». «Железная Вернадская» в футляре.

— Ты другая, — Вольф качнул головой. — Он это понял в субботу. Когда ты в кабинете директора вцепилась в этот телефон, чтобы он полицию не вызвал. Берт ценит силу, Аглая. Настоящую, а не ту, что в должностных инструкциях прописана.

Он замолчал, рассматривая свои ладони.

— Давай так. Я не люблю быть должником, ты уже поняла. И я вижу, что твой дом разваливается без присмотра. Розетка в коридоре искрит, я заметил, когда входил. Полка в прихожей висит на одном честном слове. Шкаф в спальне, небось, тоже скрипит так, что спать мешает.

Я невольно покраснела. Он попал в точку. Анатолий никогда не доводил дела до конца, и за последний год в квартире накопилось десятка два «мелочей», которые отравляли мне жизнь.

— Я приведу твою квартиру в порядок, — продолжил Вольф, глядя мне прямо в глаза. — Всё, что нужно прибить, прикрутить или починить — сделаю. А ты возьмешь Берта. Бесплатно. Будешь готовить его к ЕГЭ так, как умеешь только ты. Жестко. Без скидок на его характер. Если он начнет хамить — говори мне.

Я замялась. Это был пакт. Сделка, которая связывала нас гораздо прочнее, чем просто «подвезти до дома».

— Почему бесплатно? — спросила я. — Мой час стоит…

— Потому что я не покупаю твое время, — перебил он. — Я предлагаю обмен. Мужские руки в обмен на твои мозги. Идет?

Я посмотрела на новую латунную ручку смесителя, которая сияла в свете кухонной лампы. Потом на свои перебинтованные пальцы.

— Идет, — тихо ответила я. — Пусть приходит в четверг. В шесть вечера.

Вольф кивнул, словно запечатал договор. Он встал, собрал инструменты в чемоданчик. В кухне сразу стало как-то пусто и просторно.

— Иди, проверяй работу, — он кивнул в сторону раковины. — Посмотри, не подтекает ли где.

Я подошла к мойке. Травмированная рука всё еще слушалась плохо, поэтому я медленно протянула левую ладонь к рычагу. Но Вольф в этот же момент тоже наклонился, чтобы сделать финальный поворот гайки под раковиной — видимо, решил подтянуть соединение еще на четверть оборота для надежности.

Я открыла воду, и в этот момент его рука, горячая, тяжелая, пахнущая металлом и мужским потом, накрыла мою ладонь на рычаге.

Мир вокруг нас просто перестал существовать.

Это было как удар током — резкий, болезненный и пугающе приятный разряд, который прошил меня от кончиков пальцев до самого позвоночника. Я почувствовала каждую мозоль на его ладони, почувствовав его пульс, который, как мне показалось, бился в том же рваном ритме, что и мой.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Сердце в груди сделало кульбит и застряло где-то в горле. Мы стояли в этой нелепой, слишком интимной позе бесконечные несколько секунд. Вода шумела, разбиваясь о нержавейку, а я чувствовала, как жар от его тела пропитывает мою блузку.

Первым отпрянул он. Резко, словно обжегся об открытое пламя.

Вольф выпрямился, и я увидела, как его челюсти сжались. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к смесителю, на котором всё еще дрожали капли воды.

— Принимай работу, Сергеевна, — его голос стал еще более хриплым, чем обычно. — Не течет.

Он подхватил свою куртку и чемодан, не оборачиваясь.

— Завтра приду, посмотрю твою розетку в коридоре. Она искрит, это опасно. Дверь закрой на все обороты.

Он ушел почти бегом. Хлопок входной двери отозвался в моей груди глухим эхом.

Я осталась стоять у раковины. Вода всё еще текла ровной, мощной струей. Я посмотрела на свою ладонь, ту самую, которую он только что сжимал. Кожа всё еще горела, а по телу продолжали бегать мелкие, покалывающие искры.

Двадцать лет я жила с Анатолием. Двадцать лет мы касались друг друга, спали в одной постели, целовались по утрам. Но я никогда, ни разу в жизни не чувствовала ничего подобного. Этот короткий, случайный контакт выжег во мне всё то, что я считала «правильным» и «контролируемым».

Я выключила воду. Тишина, воцарившаяся на кухне, больше не была одинокой. Она была наполненной.

Я подошла к мусорному ведру и медленно опустила туда старый, ржавый смеситель Анатолия.

Глава 15 (Анатолий)

от лица Анатолия

Ослепительный белый круг кольцевой лампы зажегся прямо перед моим носом, когда я еще пытался досмотреть сон о том, как ловлю трехкилограммового леща на тихом плесе. Реальность ворвалась в глаза едким светодиодным пламенем.

— Доброе утро, котята! Сегодня у нас супер-распаковка! — защебетала Рената, перегибаясь через меня, чтобы поправить штатив.

Её локоть чувствительно ткнул меня в бок. Я поморщился, натягивая одеяло до самого подбородка. В однушке Ренаты суббота наступала не с запаха свежего хлеба и тихих шагов Аглаи, а с цифрового штурма.

— Ренат, ну суббота же… Восемь утра, — прохрипел я, чувствуя, как в горле першит от сухого во