Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

— Ей не привыкать, — буркнул я, хотя сердце предательски кольнуло. Ссылка в 9 «Г» — это был удар ниже пояса. Я знал, как Аглая дорожила своим статусом. — Она железная, Лид, не переживай.

— Ну-ну… Ладно, побежала я. Ты заходи как-нибудь, пирожков моих поешь, а то небось на подножном корму там сидишь у своей англичаночки.

Я повесил трубку. Пирожки. Господи, я бы сейчас душу продал за нормальный домашний пирожок с капустой. Или за тарелку супа.

Вечер встретил меня очередным сюрпризом. Рената, видимо, решила загладить утреннюю ссору. Когда я вошел в квартиру, она встретила меня в шелковом халатике, зажгла свечи (которые дико коптили) и с таинственным видом подвела к столу.

— Я приготовила ужин, заинька! — она просияла, чмокнув меня в колючую щеку. — Сама!

На тарелке лежало что-то зеленое и подозрительно напоминающее тину. Рядом — россыпь каких-то мелких семечек.

— Это что? — осторожно спросил я, чувствуя, как желудок начинает жалобно скулить.

— Это семена чиа на кокосовом молоке и салат из рукколы с авокадо! — гордо объявила она. — Это детокс, Толик. Нам нужно очистить карму и организм. Это очень модно сейчас.

Я смотрел на эту «модную» еду и понимал, что если съем это, то карма моя, возможно, и очистится, но физическую оболочку я потеряю прямо здесь, у стола.

— Ренат… а мяса нет? Хоть кусочка? Или картошки?

— Мясо — это тяжелая энергия, — она надула губы. — Ты же хочешь быть молодым и бодрым? Давай, ешь, я так старалась!

Я ел. Жевательная резина рукколы застревала в зубах, семена чиа скользили по горлу, не оставляя никакого чувства сытости. Рената щебетала о каких-то блогерах, о новых трендах в макияже, а я смотрел на её движущиеся губы и понимал — я не слышу ни слова.

Потом был секс. И это было единственное, что в этой квартире всё еще работало на «отлично». В постели она была неутомимой, изобретательной, жадной. Она выжимала из меня все соки, заставляя забыть и об изжоге, и о носках, и о 9 «Г».

Но когда всё закончилось, и она мгновенно уснула, уткнувшись носом в плечо, на меня навалилась такая оглушительная пустота, что захотелось выть. В сталинке после секса мы часто разговаривали. Ну, то есть, Аглая рассказывала о планах на неделю, о новых методичках, а я лежал, слушая её ровный голос, и чувствовал себя дома. В безопасности. Здесь же я чувствовал себя в гостях. В очень дорогом и неуютном отеле, за который к тому же приходится платить втридорога.

Желудок скрутило спазмом. Чиа начали свою «очистку», но совсем не так, как обещала Рената. Есть хотелось невыносимо.

Я осторожно выбрался из-под одеяла, натянул те самые мятые джинсы и футболку.

— Ты куда? — пробормотала она, не открывая глаз.

— Проверю машину, — соврал я, нащупывая ключи. — Кажется, сигнализация глючит, пойду гляну.

— Угу… купи по дороге водички с лимоном… — она перевернулась на другой бок.

Я выскочил из подъезда, как из тюрьмы. Ночной воздух ударил в лицо свежестью. Я сел в свой «Ниссан», завел мотор и поехал. Я знал, куда еду.

Через два квартала, у круглосуточного супермаркета, ярко горела вывеска «Шаурма у дяди Гамлета». Обычно я презирал такие заведения — Аглая приучила меня к тому, что уличная еда — это кратчайший путь в инфекционку. Но сейчас мне было плевать.

— Друг, сделай самую большую. С двойным мясом. И чесночного соуса побольше, — я выложил деньги на прилавок, чувствуя себя наркоманом, покупающим дозу.

Когда я получил в руки горячий, завернутый в фольгу сверток, у меня едва слюнки не потекли. Я сел обратно в машину, отогнал её в темный угол парковки и вгрызся в эту жирную, горячую еду.

Господи. Это был вкус жизни. Чесночный соус капал на руль, мясо было соленым и настоящим, а не кокосовым. Я ел так, будто не видел еды месяц.

И именно в этот момент, когда я дожевывал последний кусок, на меня накатило.

Я вспомнил кухню в сталинке. Вечер пятницы. Аглая в своем вечном фартуке достает из духовки противень с котлетами. Они пахнут чесноком, домашним уютом и… покоем. Она кладет мне две штуки, добавляет ложку пюре и говорит: «Толя, аккуратно, горячо».

Я посмотрел на свои руки — они были в жире от шаурмы. В салоне машины пахло чесноком и дешевым фастфудом.

«Господи, за что я так с собой… — подумал я, и горло вдруг перехватило. — Всего неделя, а я уже готов душу продать за тарелку её нормального супа. Или просто чтобы она посмотрела на меня и сказала, что я опять всё делаю не так».

Я выкинул пакет от шаурмы в урну, тщательно вытер руки влажной салфеткой и побрызгал в салоне освежителем. Нужно было возвращаться в «рай». В однушку к «музе», которая завтра снова попросит пять тысяч на ресницы и накормит меня травой.

Ничего. Я потерплю. Аглая не железная. Пройдет еще неделя, и она не выдержит. Она начнет звонить. Она пришлет смс: «Толя, сломался кран» или «Толя, нужно забрать вещи». И тогда я приду. Сделаю одолжение. Вернусь на своих условиях.

Я завел машину. В зеркале заднего вида отразилось мое лицо — усталое, с темными кругами под глазами.

— Потерпи, Борисыч, — прошептал я сам себе. — Она сама позовет. Не может она без тебя. Пропадет.

Я ехал обратно, а во рту всё еще стоял вкус чесночного соуса, который никак не желал превращаться в аромат ванили.

Глава 9

Десятый день моего личного конца света выдался особенно удушливым. Сентябрь в этом году вел себя как капризный старшеклассник: то обдавал ледяным ветром, то включал противоестественную жару, от которой асфальт начинал пахнуть пылью и несбывшимися надеждами.

Я вышла из здания гимназии, когда сумерки уже начали густеть, превращая город в нагромождение серых теней. Плечи ломило так, будто я весь день не отчеты проверяла, а таскала мешки с цементом. 9 «Г» выпил из меня всё, что не успели дососать коллеги в учительской. Берт Левацкий сегодня превзошел сам себя: он не хамил открыто, нет. Он просто смотрел. Весь урок он следил за каждым моим движением с той самой ленивой проницательностью, от которой по коже пробегал мороз. В его взгляде читалось немое: «Ну что, Сергеевна, долго еще продержишься в своем футляре?».

Дорога к дому через сквер казалась бесконечной. Пятница. Город вибрировал от предвкушения отдыха. Мимо проходили пары, молодые и не очень, они смеялись, держались за руки, обсуждали, какой фильм посмотреть или какое вино открыть. Каждый такой звук колол меня под ребра. Я чувствовала себя инопланетянкой, заброшенной в мир, где всё еще существует понятие «мы».

Зашла в супермаркет на углу. Лампы дневного света здесь гудели низко и раздражающе, выхватывая из толпы бледные, усталые лица. Я взяла корзину и замерла перед полкой с бакалеей. Моя рука на автомате потянулась к пачке печенья с кунжутом — Толя его обожал, мог уплести за один присест с литром молока. Я уже коснулась пальцами картона, когда реальность хлестнула по глазам.

Его здесь нет. И молока не будет. И хруста его челюстей за вечерним сериалом — тоже.

Я резко отдернула руку, будто пачка была раскалена. В корзину полетели: один йогурт, пачка обезжиренного творога и бутылка минералки. Набор «сильного и независимого» завуча, у которого в жизни осталась только идеальная орфография и холодная постель.

На кассе передо мной стояла девчонка в легком сарафане, не по сезону открытом. Она щебетала в трубку: «Зая, купи хлеба, я уже бегу домой, сделаю твои любимые горячие бутерброды». Я смотрела в её затылок и чувствовала, как внутри закипает что-то темное и горькое. Мне хотелось подойти и встряхнуть её. Сказать: «Дура, твой зая через двадцать лет вытрет об тебя ноги в лаборантской, и никакие бутерброды не помогут».

Конечно, я промолчала. Лицо — маска. Спина — струна.

К подъезду я подошла, когда фонари уже зажглись. Моя сталинка смотрела на меня пустыми окнами. Квартира бабушки, моя крепость, которая за эти десять дней стала казаться мне склепом. Я поднялась на четвертый этаж, стараясь не слушать, как в соседних квартирах гремят тарелки и слышатся приглушенные голоса телевизоров.

В прихожей пахло тишиной и моим парфюмом — горьким цитрусом. Запах ванили, который, казалось, въелся в стены после ухода Анатолия, наконец выветрился, но вместе с ним ушла и жизнь. Я не включала свет. Просто стояла в темноте, не снимая туфель, и слушала, как гудит кровь в ушах.

Нужно было выпить воды. Ком в горле, ставший моим вечным спутником, требовал влаги.

Я прошла на кухню, бросила сумку на стул и подошла к раковине. Старый смеситель встретил меня привычным капризным подрагиванием. Анатолий обещал «перебрать» его еще в марте. «Аглаш, ну не зуди, там просто прокладку сменить, завтра сделаю», — эта фраза звучала десятки раз. «Завтра» превратилось в полгода, а потом — в Ренату.

Я повернула рычаг. Кран издал странный, утробный звук, похожий на предсмертный хрип. Секунду ничего не происходило, а потом…

Громкий хлопок — и металлическая конструкция просто вылетела из гнезда под давлением. Струя горячей воды ударила в потолок, срикошетила от люстры и обрушилась на меня плотным, обжигающим водопадом.

— Нет… нет, нет, нет! — вскрикнула я, хватаясь за край раковины.

Вода била с неистовой силой. Кухня мгновенно заполнилась паром. Я попыталась поймать извивающийся шланг, но горячие брызги обожгли лицо. Одежда — мой безупречный костюм, моя броня — в считанные секунды превратилась в мокрую, тяжелую тряпку, липнущую к телу.

Я нырнула под раковину. Там, в темноте, среди банок с моющими средствами и старых тряпок, находились вентили. Мои пальцы впились в холодный металл крана.

— Давай же, сволочь! Проворачивайся!

Вентиль закис. За те годы, что Толя «занимался хозяйством», он, кажется, ни разу не проверял эти трубы. Я рванула его на себя, чувствуя, как металл режет кожу. Боль прошила руку до самого плеча — ноготь на указательном пальце сломался под корень, «под мясо», и горячая вода тут же попала в рану.

Я зашипела, прижав руку к груди. Кровь смешивалась с водой, стекая по моему белому рукаву.

Вода уже переливалась через край раковины. Она текла по полу, затекая под кухонный гарнитур, стремясь к дверному проему. Я представила, как она сейчас просачивается сквозь перекрытия в квартиру этажом ниже. Там жил полковник в отставке, человек суровый и не терпящий беспорядка. А в соседнем подъезде жила Пуфикова. Если завтра по гимназии поползет слух, что «Айсберг» Вернадская не смогла справиться даже с краном, я могу увольняться сразу.

Паника, настоящая, липкая, накрыла меня. Я выскочила в коридор, оставляя за собой мокрые следы. Где телефон?

Я схватила трубку мокрыми, дрожащими руками.

Сначала — аварийная служба.

«Ваш звонок сорок восьмой в очереди. Пожалуйста, оставайтесь на линии… Слышны звуки дешевой классики».

— Сорок восьмой?! У меня тут море! — крикнула я в пустоту, понимая, что автоматике плевать.

Я сбросила вызов. Сердце колотилось в горле, выбивая рваный ритм. И тут сработала она. Мышечная память. Мозг, парализованный страхом, выдал единственное решение, которое казалось логичным последние двадцать лет. Мои пальцы сами, без участия сознания, набрали номер «Толя».

Гудок. Один. Второй. Третий.

Я слушала эти звуки, и мне казалось, что это удары молота по моей гордости.

«Возьми трубку, пожалуйста, просто скажи, что делать… Перекрой общий стояк… Найди ключ…»

На четвертом гудке связь оборвалась. Сброс.

Я набрала снова.

Гудок… и мгновенный сброс.

Я замерла, глядя на экран. Он видел, кто звонит. В этот пятничный вечер, сидя со своей ванильной нимфой в какой-нибудь уютной кафешке или уже в постели, он просто нажимал на красную кнопку. Он наказывал меня. Он упивался своей «свободой» и моим бессилием. Он знал, что я звоню не просто так. Я никогда не звонила «просто так».

Телефон выскользнул из моих рук и шлепнулся в лужу, уже добравшуюся до прихожей.

Я вернулась на кухню. Потолок «плакал» грязными каплями, вода весело журчала, заполняя пространство. Это был конец. Не просто потоп — это была метафора всей моей жизни. Мои правила, моя чистота, мои идеальные планы — всё это тонуло в грязной, горячей воде, которую я не могла остановить.

Я не стала искать тряпки. Я не стала звать соседей. Я просто медленно опустилась на пол, прямо в лужу. Моя шелковая юбка расплылась вокруг меня серым пятном.

И тут меня прорвало.

Это не были слезы завуча. Это был вой раненого зверя. Хриплый, надрывный звук, вырывающийся из самой глубины легких. Я била кулаком по воде, разбрызгивая её вокруг себя.

— Ненавижу! — кричала я в пустую, парящую кухню. — Ненавижу тебя! Ненавижу эту квартиру! Ненавижу себя!

Я плакала так, как не плакала даже в день измены. Тогда я была заморожена. Сейчас я таяла. Моя броня расплавилась, обнажая всё то, что я копила годами: усталость от вечной ответственности, страх старости, унижение от того, что меня променяли на пустышку. Я сидела на кафеле, обхватив себя руками, и раскачивалась из стороны в сторону, а тушь черными ручьями стекала по моим щекам, пачкая воротник блузки.

Беспомощная. Жалкая. Сорокатрехлетняя неудачница в затопленной кухне.

В этот момент я услышала звонок в дверь.

Резкий, настойчивый, он прорезал шум воды и мои рыдания. Раз. Второй. Третий. Длинный, требовательный сигнал.

«Ну вот и всё, — подумала я, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Кровь из сломанного ногтя размазалась по щеке, но мне было уже всё равно. — Соседи. Сейчас начнется. Крики, суды, Лидия Пуфикова с камерой телефона наготове».

Я поднялась. Ноги скользили по мокрому полу. Я едва не упала, ухватившись за косяк. Глянула в зеркало в прихожей — оттуда на меня смотрело чудовище с безумными глазами и растрепанным пучком, из которого выбились мокрые пряди.

— Идите к черту! — прошептала я, направляясь к двери. — Все идите к черту!

Я не стала спрашивать «кто там». Я просто дернула ручку и распахнула дверь, готовая к тому, что на меня сейчас обрушится гнев всего подъезда. Я уже набрала в легкие воздуха, чтобы начать оправдываться, кричать, что я жду аварийку, что я сама всё уберу…

Но на пороге стоял не сосед.

В тусклом свете подъездной лампы возвышался огромный силуэт. Знакомая рабочая куртка цвета хаки, широкие плечи, заполняющие весь дверной проем, и взгляд холодного сланца, который мгновенно впился в мое лицо.

Вольф.

Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и в его руке был зажат мой классный журнал — видимо, я забыла его в кабинете или выронила на парковке. Но он не смотрел на журнал. Он смотрел на меня. На мою мокрую блузку, которая облепила тело, на мои босые ноги в воде, на размазанную кровь и тушь.

— У вас из-под двери скоро Ниагара потечет, Сергеевна, — его низкий бас пророкотал в тишине подъезда так обыденно, будто он зашел за солью. — Сами справитесь или мне зайти?

Я открыла рот, но вместо слов из горла вырвался только жалкий, хриплый всхлип. Я была так раздавлена, так уничтожена этой ситуацией, что даже не нашла сил возмутиться его присутствию.

Вольф не стал ждать ответа. Он просто отодвинул меня в сторону — легко, как пушинку, — и шагнул в квартиру. Дверь за его спиной закрылась с тяжелым, надежным щелчком.

— Иди в ванную, — бросил он через плечо, направляясь прямиком в сторону шумящей воды на кухне. — Полотенце возьми. И не смей реветь, от этого трубы не чинятся.

Я осталась стоять в прихожей, глядя на его широкую спину. И впервые за десять дней мне показалось, что я могу просто закрыть глаза. Потому что в этом доме, пропахшем хлоркой и отчаянием, наконец-то появился кто-то, кто не требует от меня быть идеальной. Кому-то было всё равно на мой статус, мой пучок и мои сломанные ногти.

В кухне что-то звякнуло, послышался короткий мат, а потом… наступила тишина. Вода перестала течь.

А я стояла в темноте и чувствовала, как по моим ногам течет уже не обжигающая, а просто теплая вода. И это была самая честная пятница в моей жизни.

Глава 10 (Вольф)

от лица Вольфа

Запах свежей стружки — лучший антидепрессант, какой только придумало человечество. Когда ты снимаешь тонкий, почти прозрачный слой с выдержанного дуба, мир вокруг затихает. Нет ни налоговой, ни вечно недовольных заказчиков, ни проблем в гимназии. Есть только ты, верный рубанок и дерево, которое не умеет лгать.

Я закончил шлифовать столешницу для очередного «ценителя антиквариата» ближе к восьми вечера. Руки гудели приятной тяжестью, в горле осел привкус древесной пыли. Я плеснул в стакан ледяной воды, прислонился к верстаку и потянулся.

В углу мастерской, на старом кожаном диване, валялся рюкзак Берта. Мой сын в последнее время вел себя как вскрытый нарыв: то молчал сутками, то взрывался по пустякам. Смерть матери прошила его насквозь, а я, честно говоря, так и не нашел подходящих ниток, чтобы заштопать эту рану.

Я подошел к рюкзаку, чтобы забрать ключи от дома, которые этот оболтус вечно забывал, и мой взгляд зацепился за угол чего-то синего.

Классный журнал. 9 «Г».

Я вытащил папку. На обложке аккуратным, почти каллиграфическим почерком было выведено: «Вернадская А. С.».

— Твою мать, Берт... — пробормотал я в пустую мастерскую.

Пацан явно «позаимствовал» его, чтобы подчистить хвосты или просто насолить этой своей новой учительнице. «Железная Вернадская». Я вспомнил наш разговор в её кабинете три дня назад. Накрахмаленная, затянутая в свой серый панцирь, с пучком, который, казалось, держит не волосы, а её рассудок. Она смотрела на меня как на дефектную деталь, которую нужно либо подогнать под стандарт, либо выкинуть на свалку.

Я знал этот тип женщин. Они строят вокруг себя крепость из параграфов и регламентов, потому что до смерти боятся, что кто-то увидит их настоящих. Настоящих — значит уязвимых.

Я бросил журнал на пассажирское сиденье своего внедорожника. Ехать к ней домой в пятницу вечером — затея паршивая, но оставлять этот «документ строгой отчетности» у себя было опасно. Если в школе узнают, пацана сотрут в порошок, а Вернадская получит еще один повод смотреть на нас как на мусор.

Адрес я узнал из личного дела Берта. Сталинка в паре кварталов от школы. Престижно, монументально и чертовски одиноко — именно так я и представлял её логово.

Город задыхался в пятничных пробках. Сентябрьский вечер пах дождем и перегретыми моторами. Я высадил Берта у дома, велев ему делать уроки, а сам двинулся к Вернадской.

Когда я зашел в её подъезд, в нос ударил запах старого камня и дорогого паркета. Сталинки умеют хранить достоинство. Я поднялся на четвертый этаж и замер.

Из-под двери квартиры №42 текла вода. Не тонкая струйка, а вполне себе бодрый ручей, который уже начал облизывать коврик соседей. А за дверью…

За дверью кто-то выл.

Это не был плач. Это был хриплый, утробный звук абсолютного отчаяния. Так воет зверь, попавший в капкан, когда понимает, что охотник уже близко, а лапа не освобождается.

Я нажал на звонок. Долго. Требовательно.

Никакой реакции. Только шум воды, который становился всё громче, и этот надрывный вой.

Я ударил по двери кулаком.

— Эй! Сергеевна! Открывай, а то дверь вынесу!

За дверью что-то упало. Послышались шаркающие шаги, всплески воды. Замок щелкнул, и дверь распахнулась.

Я ожидал чего угодно, но не этого.

Передо мной стояло… привидение. От «железной леди» не осталось ничего. Блузка, когда-то ослепительно белая, промокла насквозь и облепила её тело так плотно, что я невольно зафиксировал контуры кружевного белья. Тонкие плечи дрожали. Волосы, обычно стянутые в тугой узел, сейчас мокрыми прядями липли к лицу. Но хуже всего были глаза. Размазанная тушь черными ручьями стекала по щекам, смешиваясь с кровью из глубокой царапины на скуле.

Она смотрела на меня и не видела. В её взгляде была такая пустота, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— У вас из-под двери скоро Ниагара потечет, Сергеевна, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно обыденнее. — Сами справитесь или мне зайти?

Она открыла рот, но вместо слов из горла вырвался сухой, ломкий всхлип. Она качнулась, и я, не раздумывая, шагнул внутрь, придерживая её за локоть. Кожа была ледяной.

Я молча отодвинул её в сторону, бросил синий журнал на сухую тумбочку в прихожей и пошел на шум.

В кухне был ад. Горячая вода лупила из раковины в потолок, создавая в помещении эффект сауны. Видимость — нулевая.

— Рукожоп... — проворчал я, имея в виду того, кто довел трубы до такого состояния.

Я скинул куртку и нырнул под раковину. Вода обжигала, но после сварки и работы с капризным деревом это были пустяки. Я нащупал вентили. Конечно. Закисли намертво. Тот, кто жил здесь раньше, явно не утруждал себя профилактикой.

Я навалился плечом, чувствуя, как мышцы спины натягиваются до предела. Металл сопротивлялся, скрипел, но под моей рукой выбора у него не было. Рывок — и вентиль поддался. Еще один — и тишина обрушилась на кухню так внезапно, что стало слышно, как в коридоре капает с потолка.

Я вылез из-под раковины, отдуваясь. На полу в луже валялся её телефон. Я поднял его. Экран светился.

«Толя. 2 пропущенных».

Так вот он какой, этот технический гений гимназии. Сбросил звонок жене, когда у неё тут потоп.

Я положил телефон на обеденный стол. Кухня выглядела жалко. Дорогие обои пошли пузырями, на полу — море. Но больше всего меня зацепила корзина с продуктами на стуле. Одинокий йогурт, творог, какая-то трава. Весь набор женщины, которая забыла, что такое нормальный ужин на двоих.

Я вернулся в прихожую. Аглая всё еще стояла на том же месте. Она обхватила себя руками, и зубы у неё выбивали чечетку.

— Так, Сергеевна, слушай мою команду, — я подошел к ней вплотную. От неё пахло мокрой тканью, дождем и… настоящей женщиной, а не школьным регламентом. — Сейчас ты идешь в ванную. Включаешь горячую воду. Смываешь с себя эту черную краску и греешься. Если через десять минут не выйдешь — зайду и вытащу сам. Поняла?

Она подняла на меня взгляд. Кажется, до неё начало доходить, кто перед ней.

— В-вольф… — прошептала она.

— Он самый. Иди. Живо.

Я взял её за руку, чтобы подтолкнуть к двери ванной, и заметил, что её правая рука в крови. Ноготь сорван, кожа содрана до мяса. Видимо, сама пыталась крутить эти чертовы вентили.

Мои пальцы на секунду сжались на её запястье. Кожа у неё была удивительно нежной, совсем не такой, какую ожидаешь от «железного завуча». Между нами словно искра проскочила — короткая, злая, заставившая меня внутренне напрячься.

Она послушно побрела в ванную. Я услышал шум воды и тяжелый вздох, за которым последовал всхлип.

Я не стал терять времени. Нашел на балконе старую швабру и ведро. Мои руки работали сами собой. Я выгребал воду из коридора, из кухни, чувствуя, как злость на её мужа растет с каждым взмахом тряпки. Оставить бабу одну в такой хате, с такими трубами и таким характером… Это надо быть либо слепым, либо законченным мерзавцем.

Я осмотрел её быт. Всё было качественным, но каким-то… застывшим. Будто здесь жили в музее, где нельзя ничего трогать. Картины в строгих рамках, ни одной лишней пылинки, ни одного признака хаоса. Но в этом порядке не было жизни.

Через пятнадцать минут я закончил с основной водой. Кухня начала подсыхать, хотя пар всё еще висел в воздухе.

Дверь ванной открылась.

Аглая вышла, кутаясь в махровый халат, который был ей явно велик. Она смыла макияж. Лицо было бледным, но теперь оно было живым. Опухшие глаза, покрасневший нос, и эта царапина… Она выглядела как девчонка, которую обидели во дворе, а заступиться некому.

Она замерла в дверном проеме, вцепившись пальцами в ворот халата так, будто это была последняя линия обороны. Без своего бронированного костюма и этой нелепой прически она казалась в два раза меньше. Мокрые волосы рассыпались по плечам, и я впервые увидел ее уши — маленькие, беззащитные, покрасневшие от горячей воды.

— Я... я всё уберу, — прошептала она, глядя на пустые ведра. — Спасибо, Владимир. Вы не должны были...

— Не должны были что? Оставить тебя тонуть в собственной кухне? — я бросил тряпку в ведро. Гулкий всплеск заставил её вздрогнуть. — Сядь.

— Что?

— Сядь на стул, Аглая Сергеевна. У тебя рука в крови, если ты не заметила. И зубы стучат так, что в соседнем подъезде слышно.

Она послушно опустилась на край табурета. Я прошел в ванную, нашел там аптечку — разумеется, она была в идеальном порядке, коробочка к коробочке, бинтик к бинтику. Вернулся на кухню, сел на корточки прямо перед ней.

— Дай руку.

Она помедлила, а потом протянула мне ладонь. Тонкая, с длинными пальцами, сейчас она была испачкана запекшейся кровью и пахла хлоркой. Ноготь на указательном пальце был сорван почти полностью. Зрелище малоприятное, но я и не такое видел у себя в мастерской.

Я взял её руку. Мои пальцы, грубые, покрытые старыми мозолями и шрамами от стамесок, казались рядом с её кожей деталями от разного конструктора. Я почувствовал, как она напряглась, когда я коснулся её запястья. Короткий импульс, как статический разряд.