Развод в 43: Муж к малолетке, а я — к Мастеру

Я развернулась и вышла из учительской, не оборачиваясь.

Только оказавшись в коридоре, я позволила себе закрыть глаза на секунду. Руки подрагивали, а внутри всё горело от напряжения. Но я сделала это. Я зашла в клетку с тиграми и вышла оттуда победителем.

Броня выдержала. Пока что.

Я направилась к кабинету директора, зная, что впереди меня ждет разговор гораздо сложнее, чем перепалка с Пуфиковой. Но дороги назад не было. Аглая Вернадская начала свою собственную работу над ошибками. И первой ошибкой, которую предстояло исправить, была я сама.

Глава 6

Запах вчерашнего торжества в кабинете директора перемешивался с ароматом свежесваренного кофе и чем-то неуловимо кислым — так пахнет страх за собственное кресло. Виктор Павлович не смотрел мне в глаза. Он увлеченно разглядывал золоченую фигурку Фемиды на своем массивном столе, словно пытался разгадать, почему у богини правосудия завязаны глаза.

— Аглая Сергеевна, вы же понимаете… — он сделал неопределенный жест пухлой ладонью, на которой тускло блеснул перстень. — Гимназия — это прежде всего репутация. Мы — бренд. Мы — элита.

Я сидела на самом краю кожаного кресла, выпрямив спину так, что позвоночник превратился в стальной стержень. Мой темно-синий пиджак казался мне сейчас не одеждой, а бронежилетом.

— Репутация гимназии не пострадала от качества проведения юбилея, Виктор Павлович. Отчеты в идеальном порядке.

Директор наконец поднял взгляд. В его глазах не было сочувствия. Там была досада — такая бывает у хозяина дорогого ресторана, когда один из официантов внезапно роняет поднос с перемешанными сплетнями прямо на глазах у критиков.

— Отчеты — да. Но родительские чаты… — он поморщился, как от зубной боли. — Они гудят, Аглая Сергеевна. Вы же знаете наших мамочек из Попечительского совета. Им только дай повод. Лаборантская, разбитый хрусталь, технический специалист, который бесследно исчез… и эта девочка, Лобанова.

Он замолчал, многозначительно постукивая пальцами по столешнице.

— Я уволила её по собственному желанию. Сегодня в восемь утра.

— И это правильно, — кивнул он. — Но вы — завуч. Вы — лицо гимназии. И это лицо сейчас… как бы это помягче сказать… слишком сильно подсвечено софитами ненужного внимания. Анатолий — ваш муж. Был им двадцать лет. Это бросает тень на вашу способность контролировать ситуацию не только дома, но и в коллективе.

Я почувствовала, как под белой блузкой по телу поползли мурашки. Не от холода — от ледяного, дистиллированного цинизма, исходящего от человека, которого я считала своим соратником.

— К чему вы клоните, Виктор Павлович?

— Вам нужно уйти в тень. На время. Пока всё не уляжется. 11 «А» — это дети очень серьезных людей. Родители просят… деликатности. Мы решили передать кураторство выпускного класса Инне Марковне.

Удар под дых. Мой класс. Мои отличники, которых я вела к золотым медалям, выстраивая их судьбы по линеечке. У меня забрали мой главный проект, мою гордость.

— А я? — мой голос остался ровным, хотя внутри всё кричало от несправедливости. — Мне уволиться?

— Ну что вы, Аглая Сергеевна! Зачем такие крайности? Вы ценный кадр. Но нам нужно… — он снова замялся, подбирая эвфемизм для слова «ссылка». — Нам нужно навести порядок там, куда никто не хочет соваться. У нас освободилось место куратора в 9 «Г».

Я непроизвольно сжала ручку своей сумки. 9 «Г». Гетто. Отстойник. Класс, собранный из тех, кого нельзя исключить из-за связей родителей, но кому не место в приличном обществе гимназистов. Там не было олимпиадников. Там были трудные подростки, второгодники и те, на ком педагогический состав давно поставил крест.

— Это издевательство, Виктор Павлович.

— Это производственная необходимость, — отрезал он, и его голос мгновенно утратил мягкость. — Либо вы берете 9 «Г» и доказываете свою профпригодность в кризисной ситуации, либо… я не смогу защитить вас перед советом. Сами понимаете, аморальное поведение супруга на рабочем месте — это пятно на всей администрации.

Я встала. Медленно, сохраняя ту самую осанку, которая заставляла учеников затихать в коридорах.

— Я поняла вас. Списки класса и ключи от кабинета.

— Они в учительской, — он явно испытал облегчение, поняв, что я не буду устраивать сцену. — Аглая Сергеевна, поверьте, это для вашего же блага. Переждите бурю.

Я вышла из кабинета, не прощаясь. Дверь закрылась за моей спиной с мягким, дорогим щелчком.

Путь во второй блок, где располагались «ссыльные» классы, пролегал через всю гимназию. Я шла, и мне казалось, что стены, увешанные портретами великих ученых, смотрят на меня с осуждением. Коридоры в этом крыле были другими. Здесь не было ковровых дорожек. Плитка на полу местами треснула, а освещение было тусклым, словно администрация экономила на свете там, где не бывали высокие гости.

Чем ближе я подходила к кабинету №14, тем громче становился гул. Это не был шум учебного процесса. Это был хаос. Тяжелые басы, доносящиеся из чьей-то колонки, выкрики, смех, который больше напоминал лай.

Я остановилась перед дверью. На ней кто-то жирным маркером пририсовал к цифре «9» хвост, превратив её в подобие змеи. Я положила руку на ручку. Холодный металл отозвался привычной дрожью. Броня. Мне нужна была броня толщиной в метр.

Я распахнула дверь.

Шум не смолк сразу. Он затихал постепенно, словно волна, наткнувшаяся на ледяной берег.

Кабинет встретил меня запахом дешевых энергетиков, сладковатым паром от вейпов и тем специфическим ароматом подросткового бунта, который невозможно выветрить. На задних партах сидели ребята, чьи позы выражали крайнюю степень пренебрежения к школьной форме. Кто-то сидел на столе, кто-то полулежал на стуле.

Я прошла к учительскому столу, не глядя по сторонам. Положила журнал. Гулко, так, чтобы звук удара дерева о дерево заставил их вздрогнуть.

— Доброе утро. Садитесь.

На меня смотрели десятки пар глаз. В них не было страха. Было любопытство — такое бывает у зрителей на гладиаторских боях, когда на арену выходит новый смертник.

Мой взгляд зацепился за фигуру на последней парте у окна. Берт Левацкий. Я знала его по сводкам с педсоветов. Главная головная боль гимназии. Сын какого-то местного предпринимателя, вдовец, который, по слухам, не справлялся с отпрыском.

Берт не сидел — он царил. Откинувшись на спинку стула, закинув ноги на соседнюю парту, он рассматривал меня с какой-то ленивой, хищной проницательностью. На нем была белая рубашка, но рукава были закатаны до локтей, обнажая жилистые предплечья и темную вязь татуировки, которая дерзко выглядывала из-под манжета. Его лицо было слишком взрослым для девятого класса. Резкие черты, прямой нос и глаза цвета холодного сланца.

— Ого, — раздался чей-то голос с передней парты. Это был тощий паренек в очках, «шестерка» при вожаке. — К нам прислали тяжелую артиллерию. Аглая Сергеевна, а за что это вас так? Неужели в элитном блоке места кончились?

По классу прокатился смешок.

Я открыла журнал, игнорируя выпад.

— Перекличка. Антонов.

— Здесь, — лениво отозвался очкарик.

Я называла фамилии, чувствуя, как внутри натягивается струна. Они прощупывали меня. Искали щель в доспехах. Берт молчал, продолжая сверлить меня взглядом.

— Левацкий.

Он не ответил сразу. Выдержал паузу, заставляя весь класс затаить дыхание.

— Здесь, — наконец произнес он. Голос у него был низкий, с хрипотцой, совсем не подростковый. — А вы, Аглая Сергеевна, кажется, дверью ошиблись. У нас тут не поют дифирамбы министерству. У нас тут… жизнь.

— Жизнь, Альберт, — я специально назвала его полным именем, — требует дисциплины. Без неё жизнь превращается в свалку. А я не привыкла работать на свалке. Снимите ноги с мебели.

Класс замер. Это был вызов. Прямой и резкий.

Берт медленно, очень медленно снял ноги со стула. Его движения были плавными, почти кошачьими. Он наклонился вперед, опираясь локтями о парту, и в его взгляде мелькнуло что-то пугающее. Знание. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь — и мой утренний макияж-маску, и мой страх, и тот позор, который я пыталась скрыть за безупречным синим пиджаком.

— Порядок — это важно, — согласился он, и в его голосе послышался издевательский свист. — Только вот порядок — штука хрупкая. Как хрусталь. Чуть зазеваешься — и вдребезги. Да, Аглая Сергеевна?

Я почувствовала, как пальцы, сжимающие ручку, онемели. Он знал. Вся эта банда знала. Сплетни в школе распространяются быстрее, чем лесной пожар.

— Мы начинаем урок, — отчеканила я, поворачиваясь к доске. — Тема: «Классицизм в литературе. Иерархия и правила».

Я начала писать на доске, стараясь, чтобы мел не дрожал. Я чувствовала их взгляды в свою спину. Липкие, насмешливые. Но хуже всего был взгляд Берта. Он жег кожу между лопатками.

— Правила — это скучно, — раздался его голос, когда я закончила писать заголовок. — Особенно когда те, кто их пишет, сами не могут им следовать.

Я развернулась.

— Левацкий, если вам есть что сказать по теме урока — прошу. Если нет — закройте рот и откройте тетрадь.

Берт усмехнулся. Эта ухмылка была старше его самого. В ней было столько горького опыта и цинизма, что мне на мгновение стало не по себе.

— А я по теме, — он встал. Оказалось, что он выше меня почти на голову. Широкие плечи, уверенная посадка головы. — Вы нас учите, что всё должно быть правильно. По иерархии. Жена — дома, муж — при деле. А если муж решает, что правила — для слабаков? Что иерархия — это клетка?

— Альберт, сядьте.

— Я просто спросить хотел, — он сделал шаг из-за парты, и класс мгновенно затих. Даже басы в колонке чьей-то сумки замолкли. — Аглая Сергеевна, а вот вы такая правильная. Всегда в пучке, всегда по госту. Вы мужу тоже оценки в дневник ставили? Проверяли, чисто ли у него за ушами и выучил ли он параграф о верности?

— Левацкий! — мой голос сорвался на крик, чего я не позволяла себе годами.

Но его уже было не остановить. Он почувствовал мою слабость. Почувствовал кровь.

— Наверное, ставили, — продолжал он, и его голос разносился по классу, как приговор. — Только вот оценки ваши ему, видать, до лампочки были. Мужик-то от вас сбежал, сверкая пятками. К этой… как её… англичанке? Говорят, она оценки не ставит. Она просто… дает дышать. Так может, проблема не в нас, а в вашей дисциплине? Может, от неё все живое дохнет, Аглая Сергеевна?

Я стояла перед ним, и мир вокруг меня начал медленно сереть. Лица учеников превратились в размытые пятна, остался только Берт — его дерзкий оскал и холодные глаза.

— Вон из класса, — прошептала я. — Вон.

— Да без проблем, — Берт подхватил свой рюкзак, закинув его на одно плечо. — Здесь и так дышать нечем. Слишком много… формалина.

Он прошел мимо меня, обдав запахом чего-то острого и мужского — совсем не детского. У самой двери он остановился и обернулся.

— И шпильки свои ослабьте, Аглая Сергеевна. А то мозг пережмет, совсем в робота превратитесь. Хотя… кажется, уже поздно.

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что со стены упал портрет Ломоносова.

Я осталась стоять перед притихшим, замершим в ожидании расправы классом. Моя броня не просто дала трещину. Она рассыпалась, обнажая всё то, что я так тщательно прятала: боль, унижение и оглушительное, черное одиночество.

Я медленно опустила руки на стол. Мои пальцы коснулись классного журнала. 9 «Г». Моя ссылка. Мой ад. И мой первый настоящий враг, который оказался ребенком с глазами мудрого зверя.

— Продолжаем урок, — сказала я, и мой голос, к моему удивлению, не дрогнул. Но в этом голосе больше не было металла. В нем была только ледяная, мертвая пустота.

Глава 7

Личное дело Альберта Левацкого жгло мне пальцы, хотя это была всего лишь папка из дешевого картона с пожелтевшими краями. Я перечитывала скупые анкетные данные в десятый раз, пытаясь найти в них зацепку, оправдание для той ярости, что кипела во мне со вчерашнего урока.

Вторник, семнадцатое сентября. В коридорах гимназии было непривычно тихо — шел шестой урок. Я сидела в своем кабинете, маленьком и тесном, где пахло старой бумагой и пересохшим клеем. Мой новый «офис» завуча 9 «Г» был далеко от парадного крыла, и это только подчеркивало глубину моего падения.

Я поправила манжеты темно-синего пиджака. Пуговицы застегнуты до самого подбородка. Броня. Сегодня мне нужно было не просто провести беседу с родителем, мне нужно было стереть в порошок ту дерзость, которую позволил себе его сын. Берт ударил по самому больному, вскрыл мой нарыв перед всем классом, и я знала: если я не задавлю этот бунт в зародыше, «гетто» сожрет меня за неделю.

Я представляла себе этого Левацкого-старшего. В моем воображении рисовался типичный отец трудного подростка: помятый мужчина средних лет, пахнущий дешевым табаком и оправданиями. Он будет либо заискивать, либо хамить, пытаясь скрыть собственное бессилие. Я уже заготовила фразы о «непедагогической запущенности» и «необходимости постановки на учет в КДН».

Резкий, короткий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Это не был робкий стук просителя. Так стучат те, кто привык открывать двери ногой.

— Войдите, — выдохнула я, мгновенно принимая позу сурового судьи.

Дверь распахнулась, и в кабинет буквально ворвался холодный уличный воздух вместе с человеком, который никак не вписывался в мои заготовки.

Он не вошел — он заполнил собой всё пространство. Огромный, широкоплечий, в потертой куртке из плотного хлопка цвета хаки. Из-под куртки виднелась простая серая футболка, обтягивающая мощную грудь. Он был похож на медведя, который случайно забрел в кукольный домик.

Я замерла. Это не был маргинал.

Густая, аккуратно подстриженная борода с проседью, резкие черты лица и глаза… Цвет холодного сланца, пронзительные и пугающе умные. От него пахло свежей древесной стружкой, кожей и дорогим трубочным табаком. Совершенно не школьный запах.

— Левацкий? — я выдавила это слово, чувствуя, как моя «броня» начинает казаться мне картонной.

— Вольф, — поправил он низким, вибрирующим басом. — Владимир по паспорту, но для тех, кто хочет сэкономить время — Вольф. А вы, стало быть, та самая «Железная Вернадская», которая решила, что мой сын — главная проблема мироздания?

Он не дождался приглашения и сел на стул напротив моего стола. Стул под ним жалобно скрипнул. Он не развалился, как его сын, но его поза излучала такую уверенную силу, что я невольно прижалась спиной к спинке своего кресла.

— Я пригласила вас, чтобы обсудить поведение Альберта, — я попыталась вернуть себе менторский тон, но голос предательски дрогнул. — То, что он позволяет себе на уроках…

— Послушайте, Аглая Сергеевна, — он перебил меня, и его голос был похож на рокот далекого грома. — Давайте пропустим часть про «облик ученика» и «правила гимназии». Я строю мебель. Настоящую, из дуба и ясеня. Я знаю, что такое гнилое дерево. Мой сын — не гнилой. Он сложный, ершистый, иногда невыносимый, но он — не дрянь. И если он вчера что-то выдал, значит, у него была причина.

Я вспыхнула. Обида, которую я старательно запихивала вглубь себя с вчерашнего дня, обожгла горло.

— Причина?! Он публично оскорбил учителя! Он затронул мою… мою личную жизнь перед всем классом! Это недопустимо, Владимир… Вольф. Это требует немедленных дисциплинарных мер. Ваш сын — вожак в этом классе, и если он решил, что может безнаказанно топтать мою репутацию…

— Репутацию нельзя растоптать, если она не из папье-маше, — он смотрел на меня в упор, не мигая. Его руки, огромные, с натруженными ладонями и аккуратно подстриженными ногтями, спокойно лежали на коленях. — Берт сказал мне, что произошло. Он сказал, что вы пытались учить их дисциплине, используя свой брак как пример высшего порядка. А потом выяснилось, что ваш порядок рассыпался от одного взмаха юбки практикантки.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Кабинет поплыл перед глазами. Откуда он… Неужели этот подросток рассказал отцу всё до мельчайших подробностей?

— Моя личная жизнь не касается учебного процесса! — я почти выкрикнула это, теряя контроль. — И ваша фамилия… Левацкие. Это ведь немецкие корни? Дед был из поволжских немцев?

Он чуть прищурился, оценив мою попытку сменить тему.

— Да. Семья из тех, кто привык выживать в любых условиях и называть вещи своими именами. Поэтому и Альберт. Имя должно иметь вес. И фамилия — тоже. Мы не любим пустых слов и пустых людей, Аглая Сергеевна.

— Видимо, пустые слова вы путаете с элементарным воспитанием, — я постаралась взять себя в руки. — В Гимназии №5 есть устав. Есть этика. Если Альберт не готов им следовать, возможно, ему стоит поискать другое учебное заведение. Попроще. Где его «честность» оценят по достоинству в подворотне.

Вольф вдруг усмехнулся. Это не была добрая улыбка. Это был оскал зверя, который видит, как добыча пытается укусить его за лапу.

— Вы сейчас пытаетесь выгнать единственного человека в этом классе, который заставляет вас чувствовать себя живой, а не накрахмаленным манекеном? — он встал. Медленно, угрожающе. — Берт провоцирует вас, потому что видит за вашим пучком и застегнутым воротничком страх. Глубокий, женский страх.

Я тоже встала. Между нами было меньше метра пространства, заполненного запахом его куртки и моим гневом.

— Вы переходите границы, господин Левацкий. Я вызвала вас как законного представителя ученика, а не как психоаналитика-самоучку. Если вы не можете повлиять на сына, я буду ставить вопрос перед педсоветом об его исключении.

Вольф не шелохнулся. Он сделал один шаг в сторону, обходя мой стол. Он нарушил моё личное пространство так легко, будто его и не существовало. Я прижалась спиной к шкафу с личными делами, чувствуя, как холод картона просачивается сквозь пиджак.

Он наклонился ко мне. Слишком близко. Я видела каждую морщинку в уголках его глаз, чувствовала жар, исходящий от его тела. Он заблокировал мне путь, опершись рукой о шкаф прямо над моей головой.

— Мой сын сложный, — повторил он тихим, рокочущим шепотом, от которого у меня по позвоночнику пробежал электрический разряд. — Но он никогда не лжет. Это фамильная черта. Мы не тратим время на ложь, она слишком дорого стоит.

Его взгляд приковал меня к месту. Я хотела оттолкнуть его, закричать, позвать охрану, но моё тело не слушалось. Я смотрела в эти сланцевые глаза и видела в них отражение своего собственного краха.

— А вот в ваших глазах, учитель, — он выделил это слово с легкой иронией, — столько лжи самой себе, что в ней утонуть можно. Вы ведь сами не верите ни в одно своё слово о «порядке» и «правилах». Вы просто построили себе клетку и боитесь, что если расстегнете хоть одну пуговицу — рассыплетесь в прах.

— Уходите, — прохрипела я. Сердце колотилось в горле, мешая говорить.

— Ухожу, — он отстранился так же внезапно, как и подошел. В кабинете сразу стало слишком просторно и холодно. — Но знайте: Берт не извинится. За правду не извиняются. А вам я бы посоветовал купить новые шпильки. Эти слишком сильно сдавливают вам голову. Мешают думать.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Тяжелая дверь закрылась с гулким звуком, который, казалось, еще долго вибрировал в моих костях.

Я осталась стоять, вцепившись пальцами в край своего стола. Ноги дрожали. В воздухе всё еще висел его запах — запах дерева, табака и какой-то дикой, необузданной свободы.

Я посмотрела на личное дело Альберта Левацкого. И поняла, что теперь я боюсь не сына. Я боюсь отца. Потому что он сделал то, чего не смог сделать Анатолий за двадцать лет брака.

Он увидел меня. Настоящую. И это было страшнее любого развода.

Глава 8 (Анатолий)

от лица Анатолия

Солнце жарило прямо в глаза, беспардонно пробиваясь сквозь тонкую тюль, которую Рената называла «воздушным зефиром». В сталинке Аглаи на окнах всегда висели тяжелые портьеры — плотные, не пропускающие ни единого лишнего луча, пока я сам не решу проснуться. Здесь же, в этой однушке на двенадцатом этаже, утро наступало бесцеремонно, как коллектор.

Я натянул одеяло на голову, но оно пахло чем-то приторно-цветочным — то ли духами Ренаты, то ли её многочисленными кремами, которые занимали все поверхности в этой квартире. Прошла ровно неделя с того вечера, когда я захлопнул дверь за своей прошлой жизнью. Семь дней свободы. Семь дней «рая».

— Толик, за-а-ая, ты проснулся? — раздался из кухни её звонкий, как колокольчик, голос. Раньше этот звук заставлял мое сердце екать. Сегодня он вызвал лишь легкий спазм в висках.

Я выпутался из простыней и сел на край кровати. Матрас был слишком мягким, я за ночь словно провалился в яму, и теперь поясница ныла, напоминая, что мне уже не двадцать пять. Осмотрелся. На полу валялись вчерашние джинсы Ренаты, пустая коробка из-под пиццы и мои носки, которые я так и не смог найти вчера вечером.

Кстати, о носках.

Я поднялся и подошел к огромному креслу-мешку, на которое Рената сваливала всё подряд. Начались раскопки. В доме Аглаи мои носки жили в верхнем ящике комода: скрученные парами, отсортированные по цветам — черные к черным, серые к серым. Здесь же они играли в прятки. Я выудил один синий, потом какой-то женский след с кружевом, затем — о чудо! — нашел свой, но второй бесследно исчез в недрах полиэстера.

— Рената, ты не видела мой второй серый носок? — крикнул я, натягивая рубашку. Рубашка была мятая. Утюг в этом доме существовал как декоративный элемент — Рената «не дружила с техникой», кроме айфона.

— Ой, заинька, посмотри под кроватью! Или в корзине с бельем! — она впорхнула в комнату, сияя свежестью. На ней была моя старая футболка, которая едва прикрывала её длинные, идеальные ноги.

В Гимназии Аглая всегда носила юбки до колена, и я забыл, как это выглядит, когда женщина не прячется за футляром. Я притянул Ренату к себе, вдыхая её аромат. Снова эта ваниль. Раньше она пьянила, а сейчас… сейчас от неё во рту становилось сладко до тошноты.

— Толик, слушай, мне тут надо… — она заглянула мне в глаза, накручивая на палец прядь своих осветленных волос. — В общем, я записалась на ноготочки. И реснички пора обновить, а то я совсем облезлая. Переведешь мне пять тысяч?

Я замер, не выпуская её из объятий. Пять тысяч. Третий раз за неделю.

— Ренат, я же позавчера давал тебе на «косметику», — осторожно заметил я. — И за квартиру надо платить, я ведь теперь у тебя… Нам бы поэкономнее.

Она мгновенно надула губы. Эта её манера — превращаться из феи в обиженного ребенка — поначалу казалась мне милой. Сейчас она вызывала глухое раздражение.

— Ты же говорил, что я твоя муза! — она высвободилась из моих рук. — Музы не могут ходить с облупленным лаком. Тебе что, жалко для меня? Аглая небось на свои проверки тетрадок больше тратила, а ты молчал.

— Аглая вообще не просила у меня денег на ногти, — ляпнул я, прежде чем успел подумать.

В комнате повисла тяжелая тишина. Рената округлила глаза, её личико пошло пятнами.

— Ну и иди к своей Аглае! — взвизгнула она. — Пусть она тебе свои сухие котлеты жарит! А я живая! Я — женщина, мне нужен уход!

Она хлопнула дверью в ванную, и через секунду оттуда донесся шум воды. Я стоял посреди этого хаоса в одном носке и чувствовал себя полным идиотом.

Завтракать пришлось в одиночестве. На столе стоял стакан с недопитым латте и какая-то подсохшая булка из пекарни. Рената не готовила. От слова «совсем». Максимум, на что её хватало — это заказать доставку или залить хлопья молоком. В сталинке утро всегда пахло поджаренным хлебом, кофе и свежестью. Аглая вставала раньше, и к моему появлению на столе всегда ждал завтрак. Полезный, скучный, но горячий.

Я порылся в холодильнике. На полке сиротливо стояли патчи для глаз, баночка йогурта и кусок заветренного сыра. Всё. Желудок отозвался болезненным спазмом. Изжога, мой верный спутник последних семи дней, снова дала о себе знать.

На работу я ехал в отвратительном настроении. В автосервисе всё было по-прежнему: запах бензина, масла, мужики, мат. Но даже здесь я не чувствовал себя «в своей тарелке». Парни поглядывали на меня со смесью зависти и насмешки. «Ну что, Борисыч, как там молодая кровь? Не ухайдокала еще?» — ржал Васька-моторист.

Я отшучивался, но внутри скребли кошки.

В обед позвонила Лидия Пуфикова. Эта змея из учительской знала всё и про всех.

— Толечка, привет, дорогой, — пропела она в трубку. — Как ты там? Не забыл нас совсем в своем любовном гнездышке?

— Привет, Лидия Николаевна. Да как забудешь… Работаю вот.

— Ой, а у нас тут такие дела, — она понизила голос до таинственного шепота. — Аглаю-то нашу совсем припекло. Директор её в 9 «Г» сослал, к самым отпетым. Видел бы ты её — бледная как моль, шпильки свои еще туже затянула. Жалко бабу-то, двадцать лет душа в душу, и тут такое… Все судачат, Толик. Все на твоей стороне, конечно, понимаем — мужчине простор нужен. Но Аглая… она как робот. Ходит, молчит.