Мастер

Терен подошел к ограждению.

Под платформой открывался глубокий проем. На его стене шла лестница, значительно ниже находилась еще одна рабочая площадка. Там ждали опускаемый груз. Один человек держал светильник, другой длинным крюком поправлял канат.

Дальше за ними тянулись ряды опор. Между опорами двигались люди, катили тележки, несли что-то длинное вчетвером.

Терен положил футляр на пол и взялся за перила. До этого он считал, что они ходят возле основания. Теперь стало видно, куда уходят толстые несущие части, которые он осматривал наверху.

На нижней площадке груз приняли. Канат ослаб, рабочие отвели его в сторону. Светильник перенесли к другому краю, и в темноте проступила стрела следующего крана.

— Мастер, здесь не задерживайтесь, — позвал распорядитель.

Терен наклонился, стараясь разглядеть проход внизу. За краем площадки виднелись еще огни. Они двигались глубже, временами пропадая за опорами.

Сверху хозяин велел готовить следующий груз.

Терен поднял свой футляр. Пока он застегивал ремешок, люди внизу отвели камень к дальнему проему и начали опускать дальше.

И именно тогда он увидел его — Великое наречение.

Глава 8

Первая стружка свернулась и упала Радиму на сапог. Он отвел рубанок, провел большим пальцем по кромке и снова подался вперед.

Я чуть было не придержал заготовку с другого конца. Столяр покосился на мою руку.

— Ярко, дай уж самому.

Пришлось отойти к стойке навеса. Ника посмотрела на меня, потом опять на рубанок. Она стояла рядом, за рукав не держалась и очень старалась ничего не пропустить.

Первую готовую деталь Норвей проверил рейкой и угольником. Отложил отдельно, как условились. Радим закрепил следующую.

Новый рубанок лежал в открытом футляре на соседней лавке. Кудрин оставался возле него, временами поглядывая на поврежденную кисть столяра. Левая ладонь Радима лежала на старой рукояти боком, два пальца почти не разгибались. После нескольких проходов он остановился, размял их правой рукой и только потом продолжил.

Зато колодка шла ровно. Подворачивать плечо, удерживая инструмент, больше не приходилось.

Я следил за движениями, за стружкой, за тем, как Радим переставляет заготовку. Первое время хотелось осматривать рубанок после каждой детали. Потом поймал себя на том, что уже смотрю на готовую работу.

Кромки получались одинаковыми.

Жена подошла к Радиму с завтраком. Он взял хлеб, откусил и сразу потянулся к инструменту.

— Ты хоть прожуй, — сказала она. — С рассвета тебе ношу, все некогда.

Столяр послушно отложил рубанок и принял кружку. Заказчик окон тем временем выбрал две готовые планки, приложил одну к другой. Норвей подвинул ему мерку.

Марфа сходила за водой. Ника подобрала длинную стружку, запутавшуюся у моего сапога, и отнесла к остальным.

— Не мерзнешь? — спросил я, когда она вернулась.

Девочка расстегнула куртку и показала ладонь, которую до этого держала за пазухой.

— Там еще тепло.

Я улыбнулся. Вчера эту куртку собирались пустить на лоскуты, теперь Ника носила ее почти не снимая и при каждом удобном случае проверяла, греет ли.

Знать бы, сколько похожих вещей лежит по сундукам. Хозяева обошли мастеров, потратились, выслушали, что имя утрачено, и убрали с глаз долой. У Норвея такие изделия уже были. Если получится возвращать хотя бы часть, за работой бегать не придется.

Радим допил, отдал кружку жене и склонился над верстаком.

К середине заказа он перестал осторожничать с рубанком, начал строгать с полным нажимом. Когда под железком набивалась стружка, прочищал, пробовал большим пальцем заточку и работал дальше. А загородившего свет заказчика, попросил отойти.

Тот послушался.

Я выпил воды и снова встал возле стойки. Сесть на свободную лавку так и не сумел. На заводе после сложного ремонта бывало то же самое: станок уже пустили, детали пошли, мастер смены доволен, а ты все прислушиваешься. Можно умываться и домой, только сначала еще одну заготовку бы пропустить.

Здесь заготовки лежали у меня перед глазами и с каждой законченной деталью их становилось все меньше.

Последней Радим оставил длинную узкую планку. На ней надо было снять совсем немного, ровно по всей длине. Столяр примерил ее, поправил упор, затем попросил меня придержать верстак: под ножкой сместилась подкладка.

Он выровнял стол, проверил рукой, не качается ли, и опять занял свое место. Норвей положил тетрадь на скамью. Кудрин закрыл футляр, пока еще не застегивая ремешков.

Радим сделал короткий пробный проход. Провел пальцами по поверхности, чуть поправил железко и повел рубанок от начала до конца. Стружка вышла тонкой лентой, зацепилась за запястье.

Ника встала на носки. На последнем движении столяр шагнул вперед вслед за инструментом и задержался, опираясь ладонями на рукояти. Потом выпрямился и вынул планку.

Норвей посмотрел вдоль нее, приложил к первой отложенной детали, перевернул. Заказчик нагнулся рядом, провел ногтем по стыку.

— Мне годится, — сказал он. — Можно собирать.

Кудрин подошел к верстаку и Норвей молча протянул ему рейку.

Приказчик проверил сам. Затем с разрешения Радима взял рубанок, коснулся новой опоры, провел пальцем по старому дереву. Я стоял напротив и ждал.

— Что ж, до конца дошел, — произнес Кудрин.

Радим протянул руку за инструментом.

— А я им и дальше работать собираюсь.

Я сдержал улыбку.

Кудрин вернул рубанок. Столяр поставил его на бок и отошел к кувшину. Пока он пил, я положил ладонь на рукоять.

Связь оставалась целой. Я уже знал, где ее искать, и быстро нашел участок возле новой опоры. Надавил, отпустил, попробовал еще раз. Заказ выдержал. Все, что мы вчера подгоняли и берегли при сборке, осталось на месте.

Очень хотелось разобрать получше, как обычная подкладка сохраняет то, чего в мире вообще не существовало. Дерево, клей, железо — я с ними провозился всю жизнь. А сверху еще имя, которое после починки помогало человеку держать инструмент.

Пока приходилось учиться на каждом таком случае.

Радим коснулся моего локтя.

— Забирай заработанное.

В его пальцах лежал серебряный.

Я убрал руку с рубанка и принял плату. Столяр еще раз ощупал рукоять, затем завернул инструмент в холст. Жена забрала сверток и усадила его доесть завтрак.

Норвей записал число деталей в тетрадь, уточнил у заказчика, все ли принято.

— Я здесь советовал менять именованную часть, — сказал он, обращаясь ко мне. — Ты сумел ее сохранить. Проверку провели при свидетелях. Если понадобится моя рекомендация, приходи, напишу.

— Спасибо. Может, и понадобится.

— Теперь наверняка понадобится, — отозвалась Марфа. — Вон уже ждут.

Возле навеса стоял мужчина со свертком. До этого я принимал его за одного из любопытных. Он развернул холст и показал потемневший замок.

— Мой тоже посмотришь? Железо мне почистили, а имя так и не вернулось. Мастер говорит, покупай другой.

Следом женщина спросила про именованное ведро. Само ведро она оставила дома, сначала хотела узнать, стоит ли тащить.

Я выслушал обоих, но назначил на завтра. Сейчас надо было идти к Ратичу. Да и обещать восстановление, даже не осмотрев вещь, было бы глупо.

Третий заказчик согласился подождать до моего отъезда. Ему надо было только понять, имеет ли смысл возиться со старым инструментом.

Марфа указала свободное место под своим навесом.

— Здесь сядешь. У фургона тебе проход загородят, если всех туда пускать.

Я согласился и убрал серебряный в кошель. Очень интересный мир. Все здесь как-то мило, немного наивно, но при этом вне города — полная противопложность.

Кудрин застегнул футляр. Поздравил столяра с окончанием работы, меня — с удачным ремонтом. На выходе задержался возле Норвея, обменялся с ним несколькими словами и пошел к телеге.

Радим окликнул меня, когда я уже собирался умываться:

— Если дерево понадобится, заходи. Подберем.

Я вспомнил «Спокойный ход».

— Про опоры хотел у тебя спросить. Какие на телегах ставят, чем подкладки делают. На своем фургоне кое-что проверить надо.

— После обеда загляни. Мою посмотришь, потом к колеснику можно сходить. Он расскажет.

Мы условились. Ника ждала у прохода, поглядывая в сторону торговых рядов.

Я вымыл руки и взял приготовленную грамоту.

У торгового дома стояла телега приютного двора. Возле нее жались друг к другу дети. Знакомый Нике мальчишка сидел на краю, держал на коленях шапку и вытягивал из прорехи короткую нитку.

Девочка помахала ему, но подойти не решилась.

Грач сидел внутри, на отдельной скамье. Когда мы вошли, поднял голову. Ника сразу остановилась, и я протянул ей руку. Она ухватилась так крепко, что маленькие ногти впились мне в пальцы.

Ратич указал нам место подальше от скамьи.

Марфа и Веста уже ждали у стола. Рядом стоял торговец, видевший нападение возле фургона. Писарь разложил записи и раскрыл книгу на отмеченной странице.

Заново никого расспрашивать не стали. Смотритель объявил расписку подложной. Человек, чей знак на нее перенесли, такого обязательства не давал и распоряжаться судьбой Ники права не имел. Выручку проверили по книге приемщика, расходы — по тем записям, которые Грач вел для себя.

Тот попытался вмешаться.

— Про твой счет отдельно поговорим, — остановил его Ратич. — Сейчас детям деньги возвращают.

Перед Никой положили несколько медных монет и серебряный с потемневшим краем.

Она смотрела на них, пока писарь не подвинул ближе.

— Бери, это по твоей метке.

Девочка перевела глаза на меня.

Я согласно наклонил голову.

Она придвинула деньги, серебряную монету перевернула, ощупала край. Затем зажала в ладони, а медяки прикрыла другой рукой.

Ратич огласил решение. Грачу запрещалось подходить к детям прежнего двора, требовать плату, забирать их вещи или посылать за ними своих людей. У торговых рядов об этом уже сообщили. До окончания разбора прочих счетов его оставляли под надзором.

Я попросил уточнить, что будет, если он начнет рассказывать о долге кому-нибудь еще.

Смотритель повернулся к писарю. Тот добавил строку и прочел вслух: требования, выведенные из этой расписки, силы не имеют, кому бы Грач их ни передал.

Я дождался, пока Ратич подтвердит написанное.

Грача подняли со скамьи и вывели. Он смотрел в пол, ни к кому больше не обращался.

Ника отпустила мои пальцы только после того, как закрылась дверь.

Ратич дал ей немного посидеть, затем подозвал к столу.

— Теперь про тебя запишем. Ярко говорит, что возьмет с собой. Ты сама у него остаться хочешь?

Девочка оглянулась.

Я промолчал. Марфа тоже, хотя было видно, как ей хочется ответить.

— Хочу, — сказала Ника.

— В дорогу с ним поедешь? До Веженя путь неблизкий.

— Поеду. У меня там кровать.

Писарь ненадолго поднял глаза от листа, потом продолжил.

Веста и Марфа назвали себя свидетельницами. Я подтвердил, что отвечаю за девочку, буду содержать ее и по приезде предъявлю грамоту смотрителю в Вежене. Туда же передадут сведения о родных. Если кого-то найдут, разбираться при мне будут.

Пока готовили дорожный лист, Ника вынула серебряный из-под ладони и подвинула ко мне.

— Это тебе. За кровать.

Я хмыкнул и вернул монету.

— Кровать оплачена.

Она помедлила, посмотрела на медяки.

— Ты за меня много заплатил.

Я присел возле ее стула.

— Послушай, у меня сегодня тоже заработок был. И еще люди работу принесли. На еду нам хватит. Эти деньги ты сама заработала, вот и оставь себе.

Ника подняла на меня глаза.

— Можно?

— Можно.

Я сдержел усмешку, уж слишком серьезное у нее было лицо. Она собрала медяки, пересчитала по одному и убрала в карман. Серебряный спрятала последним.

Грамоту я дважды прочел. Некоторые буквы писарь непривычно соединял, пришлось уточнить слово. Все остальное было ясно. Я поставил имя, подождал, пока подсохнут чернила, и убрал сложенный лист к бумагам Хорвана. Радовало, что мышечная память Ярко помогала писать, а часть знаний, в том числе и умение писать достались от прежнего владельца тела.

Плата за письмо пошла из моего кошелька. Ника проводила монету взглядом, благо свои больше не предлагала.

На улице она подошла к знакомому мальчишке. Тот спросил, куда ее теперь отправят.

— Я с Ярко пойду. Потом мы в Вежень поедем.

Мальчик повертел в руках шапку и сообщил, что там большой торг. Ника кивнула, будто уже знала, затем спросила, всех ли вчера накормили.

— Всех. И утром дали.

Пока они разговаривали, я отвел Марфу в сторону.

— Остальных нашли?

— Всех до одного. И малого, про которого она рассказывала. Я заходила утром, сама посмотрела. Пока тесно, но спят в тепле.

Вчерашний хлеб тоже дошел. Хозяйка заодно привезла чистого полотна и уговорила знакомую женщину помочь в приютном дворе.

Я поблагодарил. Марфа отмахнулась и заспешила домой: возчики скоро сядут обедать, а кому ими заниматься, если она весь день ходит по чужим делам?

Мы с Никой пошли следом, но у торговых рядов задержались.

Девочка больше не жалась к стене, в ней появился какой-то стержень, это радовало. Возле весов громко спорили, и она хмуро туда глядела.

— А там теперь знают, что я у тебя? — спросила она.

— Знают. И смотритель знает. Просто прийти и увести тебя больше никто не сможет.

Она оглянулась на торговый дом.

— Если Грача увижу, мне надо будет к тебе бежать?

— Ко мне или к Марфе, самой разговаривать с ним не стоит.

Ника кивнула и полезла свободной рукой в карман, видимо, проверить, на месте ли деньги.

У гончарного ряда она остановилась. На нижней полке стояли чашки: светлые, пузатые, с синими и коричневыми полосами под краем. Девочка выбрала маленькую, повернула в руках, заглянула внутрь.

Я хотел посоветовать проверить ручку, но она ее сама ощупала. Поставила чашку на прилавок, слегка качнула и спросила цену.

Торговка назвала.

Ника отсчитала медяки, еще немного подумала и отдала. Покупку завернули в лоскут. Девочка приняла сверток обеими руками, прижала к животу.

Следом пришлось задержаться возле лавки с нитками и застежками. Пуговицы лежали в широкой чаше, иглы хозяйка доставала из костяного пенала. Ника склонилась над товаром и принялась выбирать.

Под навесом какой-то человек доедал подливу, вытирая миску хлебом. Возчик и старик на скамье слушали его рассказ.

— Мы на переправе ночевали, — говорил он. — Туман такой, своих лошадей едва различишь. И вдруг звон над головой. Я еще спросил, где у них звонница, а мне показывают вдоль дороги: два дня ехать.

— Ты про «Долгий звон»? — спросила торговка, разбирая моток. — В прошлый раз у тебя три дня было.

— Другой дорогой считали. Ты мне лучше хлеба отрежь, пока я миску до дыр не вытер.

Она взяла у него медяк и подала кусок.

Старик поправил шапку.

— Возле медных столбов слышно. Дальше отойди, и все.

— Я тебе говорю, на переправе стоял.

— Столб там был?

Рассказчик задумался.

— Может, и был. Я их не пересчитывал, темно было.

Возчик усмехнулся. Я прислонился к стойке навеса.

— А зачем звонят? Тревогу подают?

Человек охотно повернулся ко мне. По его словам, колокол во время пожара услышали во всех окрестных селениях. Помощь пришла, людей успели вывести.

Потом выяснилось, что при пожаре он не присутствовал. Об этом ему рассказали на постоялом дворе. Сам звон однажды слышал и с тех пор описывал всем желающим.

— Великое наречение, — сказал старик. — У нас таких сроду не показывали. Я бы съездил посмотреть, да кто меня на звонницу пустит.

Торговка слышала другое. Вместе с большим колоколом будто бы отлили маленькие, развезли по селениям, а по тревоге они начинают звучать все разом. Медные столбы тоже могли иметь к этому отношение.

Ника отыскала две одинаковые костяные пуговицы. На каждой был вырезан маленький кружок. Показала мне, дождалась согласного взмаха рукой и стала рассчитываться.

— Теперь, может, и смотреть будет нечего, — добавила торговка. — Его увозить собрались.

Возчик поднял голову.

— Колокол?

— Его. Муж у перевозчиков слышал. Купили за такие деньги, что люди сперва посмеялись, думали, разыгрывают.

— Кто купил?

Хозяйка пожала плечами.

— Покупщики какие-то. Еще великие вещи спрашивают. Где найдут, там и торгуются.

Старик нахмурился.

— Такую тяжесть со звонницы снять — полдвора разобрать придется.

— Значит, разберут. Раз уже заплачено.

Дальше пошли догадки о князьях и богатых купцах. Имена были мне незнакомы. Рассказчик доел, отдал миску и принялся доказывать, что покупать такие вещи может только человек, у которого и своих чудес хватает.

Я забрал у Ники сверток, пока она прятала сдачу.

— Эта тебе, — сказала девочка, протягивая одну пуговицу.

Я положил ее на ладонь. Гладкая, хорошо отполированная.

— Спасибо. У меня на рубахе как раз одна еле держится.

— Вторую себе пришью.

Она спрятала свою, а я убрал подарок в нагрудный карман.

Я думал о колоколе еще по дороге. Передать тревогу туда, куда посыльный доберется нескоро. Предупредить переправу, позвать людей к пожару. На заводе гудок было слышно через весь поселок, здесь же речь шла о гораздо больших расстояниях.

Надо поговорить с Вестой. Она бывает на дорогах, знает стоянки. Может, сама слышала.

Еще хотелось понять, кто скупает все эти диковинки. Одну полезную вещь можно приобрести для собственного двора. Когда ищут целенаправленно, а мне кажется, что это явно какой-то замысел, то нужно присматриваться к таким вещам.

Возле лотка с кованой мелочью я задержался. Взял два штифта, сложил рядом. С виду одинаковые, а длина различалась, шляпки тоже.

Хорошая ручная работа. Просто каждый делали отдельно.

В моем мире такую мелочь привозили ящиками. Здесь заказывали по образцу, ждали кузнеца, платили за каждый лишний изгиб. И рядом существовал колокол, который, если верить рассказам, слышен за несколько дней пути. Как такое может быть? Диссонанс какой-то.

Я вернул штифты продавцу.

Да, я знал, что магия пришла семь лет назад. Люди уже научились удивительному, но многое по-прежнему делали так же, как их деды. Впрочем, я сам пользовался чудесным домом и не мог объяснить, откуда в нем берется вода.

Надо было чаще спрашивать. И проверять, когда представится случай.

Во дворе нас перехватил мужчина с замком. Уточнил, можно ли принести до завтрака. Я согласился и попросил захватить все ключи, которые у него остались.

Радим ждал возле своей телеги. Мы ненадолго задержались: он показал обычные опоры, рассказал, что на них меняют чаще всего. К колеснику предложил сходить утром.

О фургоне я говорил только снаружи — как идет, куда приходится нажим, где хочу смягчить толчки. Дом за стенкой упоминать было незачем.

«Спокойным ходом» все равно надо заняться. Сначала проверить движение самому: пусть Радим проведет Сметку по двору, а я посмотрю изнутри. Нику на время оставлю с Марфой. Потом станет понятнее, насколько чувствуется дорога и за что браться в первую очередь. Может там и вовсе нет тряски, хотя это сомнительно. Не хотелось бы, чтобы ребенок из-за этого плохо спал или не мог заниматься делами по дому.

Пока я разговаривал, девочка стояла возле кобылы со своей чашкой. Сметка обнюхала сверток, отвернулась и вернулась к корму. Ника немного постояла, погладила ее по шее и пошла за мной.

В доме она свернула на кухню.

Я закрыл обе двери и задержался в коридоре. За стеклом как раз показалась Марфа с корзиной белья. Тот же двор, тот же угол навеса, который я минуту назад видел возле колеса.

У меня так и не получилось привыкнуть к этому.

Ника распаковала чашку и открыла шкаф.

— Я сюда поставлю?

На средней полке стояли две миски и старая кружка. Я переставил их вниз, убрал сложенное полотно, протер освободившееся место.

— Ставь. Теперь это твоя полка.

Девочка подняла чашку обеими руками. Поставила ручкой наружу, поправила.

— Всю мне?

— Всю. Пригодится.

Она посмотрела на пустое место рядом с чашкой. Закрыла дверцу и вскоре снова открыла, будто хотела убедиться, что все по-прежнему.

Со двора принесли горячее, и я взялся раскладывать еду по мискам. Ника отнесла деньги в свою комнату и вернулась с пуговицами. Я дал ей иглу с ниткой. Свою пуговицу она пришила быстро, а потом попросила мою рубаху.

— Тут нитка совсем старая. Снять пуговицу?

— Снимай. Утром зацепился, думал, оторвал.

Ника срезала нитку, отложила негодную пуговицу к мелочам и взялась за новую. Несколько раз пропустила нитку, обвила у основания, подёргала, проверяя, крепко ли держится.

За едой я поглядывал на Никины руки. Сапоги она сняла и поставила рядышком возле своей комнаты; теперь сидела в тепле и чинила мне рубаху. Последние несколько лет я сам возился с такими мелочами. Непривычно было вот так сидеть над миской, пока за меня пришивают пуговицу.

— Попробуй застегнуть. — Ника протянула мне готовую рубаху.

Я с легким усилием продел пуговицу в петлю.

— В самый раз. Спасибо.

Ника улыбнулась, отдала мне иглу и подобрала обрезки нитки. После еды я убрал со стола, а она все разглядывала свою пуговицу. Тут я заметил, что девочка так и сидит босиком, и принес ей сложенное одеяло.

— Укрой ноги, не мёрзни.

— Я сейчас в комнату пойду.

— Пока сидишь, укрой. Потом уберешь.

Ника вздохнула, что-то пробормотала себе под нос, но одеяло все же расправила ногой.

Я отнес кружку к воде и замешкался. Дома я точно так же ворчал на внучку. Она прятала ноги под стул, твердила, что ей тепло, а потом все-таки шла за тапками. Сейчас, наверное, ждала бы моего звонка.

Сыну уже должны были сообщить. Он приехал бы на завод, поговорил с начальником участка, забрал мои вещи — телефон, ключи, старую куртку. Что они сказали девочке, я не знал.

Вода оказалась слишком горячей. Пришлось добавить холодной и заняться мисками.

Ника подошла с полотенцем, стала вытирать то, что я мыл. Мы быстро управились. Свою чашку она вернула на отдельную полку.

— Мы завтра уедем?

— Еще собраться надо. Сметку подготовить, дорогу разузнать.

— А в Вежене надолго останемся?

— Пока не знаю. Сначала одного человека найдем.

Ника задумалась Ее, похоже, вполне устраивало, что поедем мы вместе. Она только уточнила, придется ли покупать корм в дороге, и предложила один из своих медяков.

Я отправил ее убрать деньги.

После этого достал табличку с рисунком «Спокойного хода». Отметил, что рассказал Радим. На обороте оставалось чистое место. Я перевернул табличку и некоторое время смотрел на воск.

Перед глазами снова были руки столяра. Между проходами Радим отпускал рубанок, поправлял заготовку, закреплял ее, разминал кисть. Сами движения простые, но за день набиралось столько, что к вечеру человек едва держал инструмент.

На заводе мы делали для такого приспособления. Меняли хват, ставили упор, облегчали подачу. Иногда одной удачной переделки хватало, чтобы рабочий успевал больше и меньше уставал.

Здесь можно было добавить наречение.

В мастерской пустовало место под небольшой станок. Я еще в первый вечер прикидывал, что и куда туда поставить. Теперь появилась задача: заготовка должна двигаться на заданное расстояние и останавливаться у упора. Для начала этого достаточно. Потом можно подумать, как удерживать ее при работе и вовремя освобождать.

Я наметил две линии.

В наружную дверь постучали.

У ступеньки ждал Кудрин. Он с собой носил кожаную сумку.

— Ярко, уделишь немного времени? Я к тебе с делом.

Я прикрыл дверь и проводил его к столу под навесом.

Во дворе еще было светло. У ворот крепили поклажу, возле коновязи спорили о корме. Кудрин дождался, пока мимо пройдут возчики, затем вынул грамоту и тяжелый мешок.

Монеты звякнули о стол.

— Я поговорил с Берестом. Он готов взять тебя мастером по восстановлению. Заказы есть, испорченных вещей по лавкам накопилось достаточно. Материал получишь, помощника найдем.

— А это? — Я кивнул на мешок.

— Пятьдесят серебряных. Просто за согласие. Вернее за твой секрет. Жалованье пойдет отдельно, здесь все записано.

Он развязал горловину.

Я взял монету, перевернул в пальцах и положил обратно. Серебро вроде настоящее, полновесное.

За рубанок мне сегодня заплатили один. Деньги от подъемника после упряжи и дорожных покупок заметно убавились. Пока хватало, но каждый расход приходилось учитывать.

Здесь лежало несколько месяцев спокойной жизни. Можно было запасти хороший материал, купить недостающий инструмент. Если понадобится лекарь — позвать. Выбирать стоянку по удобству, а не по тому, сколько осталось в кошельке.