Коснись Однажды

Я провалилась в темноту без снов. Никаких видений, никакой рыжей девушки, никакого фиолетового света. Одна чернота. Густая, бархатная — как ночное небо, с которого сняли все звёзды.

Разбудил меня звонок в дверь. Настойчивый, требовательный: три длинных гудка, потом ещё два коротких. Этот ритм врезался в сон, выдернул меня из забытья. Резко. Безжалостно.

Я села на кровати, хватаясь за простыню, пытаясь сообразить, который час. Голова была тяжёлой, язык — ватным, в висках пульсировало. Солнце стояло высоко — золотистые полосы пробивались сквозь щели в шторах, ложились на пол, на разбросанную одежду, на пустую чашку из-под вчерашнего чая. Значит, уже день. Поздний. Я проспала почти до полудня.

Звонок повторился. Теперь настойчивее.

Я накинула халат — старый, махровый, когда-то синий, а теперь выцветший до неопределённого серого оттенка, — подошла к двери, глянула в глазок. На площадке стоял курьер. Молодой парень в синей форме, с огромным букетом, который занимал едва ли не всю лестничную клетку. Я даже лица его не видела из-за цветов.

Я открыла. Петли тихо скрипнули.

— Алина? — спросил он, сверяясь с накладной. Голос равнодушный, будничный — такие бывают у людей, которые делают одно и то же сотни раз за день.

— Да.

— Распишитесь.

Я взяла букет и чуть не уронила — такой он был тяжёлый. Красные розы. Много. Очень много. Я сбилась со счёта где-то на третьем десятке, а стебли всё лезли и лезли из упаковочной бумаги. Бордовые, почти чёрные у основания лепестков и ярко-алые на кончиках — выглядели так, будто их окунули в кровь. Пахли тяжело, сладко, дурманяще — этот запах заполнил всю прихожую за секунду, смешиваясь с запахом старого лака и пыли.

Курьер ушёл, а я так и стояла, прижимая букет к груди, не в силах пошевелиться. Стебли холодили кожу через тонкую ткань халата, лепестки касались подбородка.

Потом заметила конверт. Маленький, белый, приклеенный к бумаге сбоку — почти незаметный среди этой алой роскоши.

Открыла дрожащими пальцами. Бумага хрустнула.

Внутри была записка. Одно слово, написанное уверенным, резким почерком, с нажимом, продавившим бумагу:

«Моей»

Я прижала бумажку к губам и закрыла глаза.

День прошёл быстро. Слишком быстро. Я провела его в размышлениях — ходила по квартире кругами: от кухни до комнаты, от комнаты до балкона, снова на кухню. Пять шагов туда, пять обратно. Потом пила кофе — чёрный, горький, обжигающий — и снова ходила. Смотрела на розы, которые некуда было ставить. И они теперь торчали из трёх ваз, из двух банок и даже из пластиковой бутылки с обрезанным горлышком, стоящей на подоконнике. Красные пятна в каждой комнате. Как напоминание.

Я пыталась разобраться в себе. В том, что я чувствую.

Это невозможно. Это безумие. Я знаю его меньше суток. Он — хам, насильник, избалованный мерзавец. Он вчера собирался надругаться над девушкой на глазах у своих друзей, смеялся над ней, унижал. А сегодня прислал мне цветы. И записку. С одним словом, от которого у меня подкашиваются колени. И я не могу выбросить их из головы. И его — из головы.

Это просто страх, уверяла я себя. Страх за него. Страх, что проклятье сработает. Страх, что я снова кого-то убью. Антона, Мишу — теперь Ника. Я не выдержу третьей потери.

Но глубоко внутри, там, куда я боялась заглядывать, пульсировало что-то другое. Тёплое. Опасное. Надеющееся. Оно поднималось из самой глубины — из того места, где я похоронила все свои чувства после смерти Миши.

«Я всё делаю правильно», — сказала я себе вслух. Голос прозвучал глухо, неубедительно. «Я контролирую ситуацию». Слова повисли в воздухе — не убедив никого, даже меня.

К вечеру я вышла на балкон.

Солнце катилось к горизонту — огромное, оранжево-красное, оно тяжело оседало за крыши домов, разливая по небу плавящийся металл. Облака горели розовым и золотым, вытягиваясь в длинные полосы — будто кто-то провёл по небу гигантской кистью, оставляя за собой огненный след. Город внизу шумел, гудел, переливался огнями начинающихся фонарей. Где-то сигналила машина — резко, требовательно. Где-то лаяла собака — заливисто, надрывно. Где-то играла музыка из открытого окна — глухая, далёкая. Обычный летний вечер. Обычная жизнь.

Я облокотилась на перила. Вдохнула тёплый воздух, пахнущий асфальтом, нагретой пылью и цветущими где-то внизу липами. Волосы разметались по плечам, я заправила их за уши и замерла, глядя, как последний луч солнца угасает за горизонтом, оставляя после себя багровую полосу.

И в этот момент во двор въехала спортивная машина.

Чёрная, низкая, хищная. Она скользила по асфальту бесшумно — как акула в ночной воде, и фары её горели холодным белым светом, режущим глаза. Такая в городе была только одна. Я знала. Я ждала.

Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле.

Машина остановилась у моего подъезда.

Я отшатнулась от перил, зашла в квартиру, закрыла балконную дверь. Прислонилась к стене спиной, пытаясь отдышаться. В груди теснило, в ушах шумело. Спокойно. Всё хорошо.

Подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на своё отражение — растрёпанные волосы, раскрасневшиеся щёки, блестящие глаза. Провела рукой по голове — пригладить непослушные пряди. Губы пересохли.

Закрыла глаза.

— Я всё делаю правильно, — прошептала я своему отражению.

Открыла глаза. Кивнула себе. И пошла открывать дверь.

Мы ехали по вечернему городу, почти не разговаривая.

Он всё время болтал по телефону — резко, отрывисто, командным тоном, который совсем не вязался с тем, как он смотрел на меня вчера. Я слушала обрывки фраз про какие-то поставки, про каких-то людей, про «решить вопрос» и «чтобы завтра было готово». Смотрела в окно на проплывающие мимо огни, на людей, спешащих по своим делам, и чувствовала себя странно — будто в кино. Будто это происходит не со мной. Будто я смотрю на чужую жизнь со стороны.