Коснись Однажды

А потом меня накрыло с головой.

Мы были на лекции по Основам естествознания. Пожилой профессор что-то рассказывал о химических свойствах сильных кислот. Я сидела на заднем ряду — в огромной аудитории-амфитеатре забралась на самый верх, где гул голосов становился неразборчивым. Было душно. Солнце светило прямо в глаза.

— …оксид меди, серная кислота… — монотонно бубнил профессор.

Я думала о своём. О смерти. О проклятии. О том, что никто не знает, кто я на самом деле.

— Алина Сергеевна! — голос прозвучал раздражённо.

Я не слышала.

— Алина Сергеевна, вы нас покинули? — повторил он громче.

Я не подняла головы. И тут кто-то из старост — отличница с первого ряда — громко захихикал. Зал ожил. Смех покатился по рядам, как волна.

Я молниеносно вскинула глаза. Впилась взглядом в профессора. Старик стоял у доски, окружённый колбами с кислотами. Я смотрела на него — и в голове мелькнула мысль: пей.

Я хотела, чтобы он замолчал. Чтобы все замолчали.

Профессор замер. Тело его сделалось деревянным, будто марионетка на невидимых нитях. Он медленно повернулся к столу, взял колбу с раствором серной кислоты — той самой, которой только что демонстрировал растворение оксида меди. Поднёс к губам.

Кто-то с переднего ряда закричал:

— Профессор, что вы делаете?!

Он выпил всё залпом. Запахло удушливой гарью. Рот преподавателя раскрылся в беззвучном крике, из горла повалил густой чёрный дым, глаза закатились. Он рухнул на пол — грузно, нелепо, сбив со стола пробирки.

В аудитории началась паника. Кто-то бросился к нему, кто-то кричал, вызывая скорую. Девчонки визжали. Парни пытались промыть ему рот водой из кулера.

А я сидела на месте. Не могла отвести взгляд.

И — вот что страшно — с каждым его хрипом, с каждым мучительным движением агонии мне становилось легче. Воздух, пропитанный запахом палёной плоти, вдруг показался сладким. Я чувствовала невероятное облегчение.

Когда до меня дошло — когда мой собственный восторг ударил по лицу ледяной пощёчиной, — меня затрясло.

Я не контролирую это. Это контролирует меня.

Занятия в институте отменили на неделю. Профессор выжил. Но ожог был сильный. Преподавать он теперь не сможет.

Меня стала грызть совесть. Мне стал сниться этот безобидный старый профессор. «За твоё здоровье!» — кричал он и выпивал кислоту. Каждую ночь.

Чтобы как-то себя отвлечь, я пыталась не думать. Но сны возвращались. И с каждым разом я просыпалась в холодном поту.

Мне стало страшно — до дрожи в пальцах, до кома в горле. Я не хотела больше никому навредить. Даже случайно. Даже взглядом.

Мне нужно научиться это контролировать. Или избавиться вовсе.

Я перестала смотреть людям в глаза. Вообще. Ни на кого.

Стала подолгу сидеть в кафе. День за днём, час за часом. Дома я не могла находиться так долго — становилось одиноко. Я принялась искать информацию в интернете. Хотела найти решение своей проблемы.

А потом… словно насмешка судьбы, появляется он.

Миша.

Статный, с деловой внешностью. Всегда в костюме — даже когда мы просто гуляем в парке. Белая рубашка, тёмные брюки, пиджак накинут на плечи. Вылитый герой старых фильмов.

Ему двадцать два. Мне — девятнадцать. Он смотрит на меня так, будто я — самое ценное, что есть в его жизни.

Мы встретились случайно. Я сидела в кафе, пила кофе, читала что-то к семинару — уже не помню что. Он подошёл и спросил, свободно ли место напротив. «Свободно», — сказала я. Он сел, заказал американо, достал ноутбук.

Он отвечал на звонки прямо за столиком. Говорил слишком громко: «Да решим мы этот вопрос», «Сделайте как я сказал». Властный, самоуверенный. Но когда отключался снова смотрел мягким взглядом, почти детским. Эта двойственность затягивала.

Я краем глаза рассматривала его. Гладко выбритый подбородок. Ямочки на щеках, когда хмурился, глядя в экран. Глаза — весёлые и уставшие одновременно. Как у человека, который много работает, но не разучился радоваться жизни.

Он поймал мой взгляд и улыбнулся. Тепло, обволакивающе.

— Я вам мешаю?

— Нет, — я смутилась. — Извините, засмотрелась.

— На что? — приподнял бровь.

— На то, как вы работаете. Вы прямо светитесь, когда в ноутбук смотрите.

Он рассмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову.

— Светиться можно только от того, чем горишь. А я горю своим делом.

Так начался наш разговор.

Конец седьмой главы.

Глава 8. Судьба

Он заказал ещё кофе, отодвинул ноутбук в сторону и вдруг посмотрел на меня как-то особенно — пристально, будто вспоминал что-то важное.

— Знаете, — сказал он, чуть склонив голову, — я вас где-то видел.

— Вряд ли, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Нет, точно. — Он наморщил лоб, постучал пальцем по столику. — Тот клуб в деревне, прошлым летом. Вы шли по коридору, уронили сумочку. Я поднял.

У меня перехватило дыхание. Та самая ночь. Антон. Рыжая. И парень, который тогда столкнулся со мной и схватил за руку. Тот самый, после которого на запястье проступили фиолетовые линии. Я даже лица его не разглядела в полутьме, запомнила только голос. А вот он… запомнил меня.

— Извините, — добавил он, заметив мою растерянность, — я не хотел вас смутить. Просто… с тех пор не мог забыть. Странно, правда? Мы столкнулись на секунду, а вы засели в голове. А сегодня вижу — сидите тут, пьёте кофе. Решил, что это судьба.

Я попыталась улыбнуться. Получилось кривовато.

— Судьба, — повторила я. — Возможно.

Он рассмеялся — легко, без надрыва.

— Ладно, не буду вас пугать. Просто захотелось познакомиться.

И, словно ничего не произошло, продолжил:

— Я занимаюсь строительным бизнесом…

Он занимался строительным бизнесом. Рассказывал о своих проектах так увлечённо, что я слушала, открыв рот. Отели, жилые комплексы, торговые центры — для него это были не просто здания, а истории. Истории, которые он создаёт.

— Вот представь, — говорил он, чертя пальцем по столу. — Ты заходишь в отель. Не просто переночевать, а отдохнуть. И всё должно быть идеально: от света в холле до запаха в номере. Я хочу построить такой отель, в который люди будут приезжать, как домой. Самый крутой отель в стране.

Я смотрела на него — и обвораживалась. Не тем, что он богатый или успешный. А тем, как он горит. Как верит в то, что делает. Как глаза загораются, когда он говорит о своём деле.

Но работа поглощала его целиком. Мы могли договориться встретиться в шесть, а он приезжал в девять. Виновато улыбался: «Прости, задержался на объекте, не мог отойти». Обещал звонить каждый вечер — и пропадал на сутки. «Случился форс-мажор, крыша потекла». И что самое обидное — он не считал это проблемой. «Ты же понимаешь, это мой бизнес», — пожимал плечами. Я понимала. Но внутри копилась горечь. Тихо, незаметно, по капле.

— А ты? — спросил он однажды. — Чем ты горишь?

Я задумалась. Никогда раньше меня не спрашивали об этом.

— Не знаю. Наверное, пока ищу.

— Найдёшь, — сказал он уверенно. — Такие, как ты, всегда находят.

Мы начали встречаться. Наш роман закрутился как ураган в пустыне — неожиданно, стремительно, сметая всё на своём пути. Он звонил мне по десять раз на дню. Приезжал после работы уставший, но всегда с цветами. Водил в рестораны, которые я видела только на картинках. Дарил подарки — я отказывалась: слишком дорого, слишком щедро.

— Не отказывайся, — говорил он. — Я хочу тебя баловать. Ты это заслужила.

Мы любили отдыхать в его загородном доме. Там было тихо, спокойно. Пахло деревом и полевыми травами. Расстилали на траве плед, ложились и смотрели на звёзды.

— Смотри, — показывал он. — Это Большая Медведица. А это Полярная звезда. Видишь?

Я видела. Но больше всего я видела его — профиль на фоне тёмного неба, его руку, сжимающую мою ладонь.

— Миш, — спросила я однажды. — А ты не боишься? Что я слишком молодая, что у нас ничего не получится?

Он повернулся ко мне, провёл пальцем по щеке.

— Боюсь, — сказал он честно. — Но не получиться боюсь больше, чем не попробовать. Ты особенная. Я это сразу понял.

Я закрыла глаза и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. Как хорошо мне было рядом с ним. Даже с его вечными опозданиями и одержимостью стройками.

Он уехал в командировку на объект. Должен был вернуться через неделю. Мы созванивались каждый вечер. Он показывал по видео стройку, краны, рабочих в касках. Я показывала ему свои конспекты и жаловалась на скучные лекции.

— Скучаю, — говорил он. — Дико скучаю.

— Я тоже.

— Как только вернусь, сразу к тебе. Никуда не уходи.

— Куда я денусь.

На третий день позвонил его друг.

Я сразу поняла. По голосу — неестественно спокойному, каким говорят страшные вещи. По паузам — слишком длинным, слишком тяжёлым. По тому, как он подбирал слова.

— Алин... Миша погиб. На стройке. Трос оборвался, плита упала... Прости, девочка.

Я не заплакала. Просто села на пол и замерла.

Опять.

Опять.

Почему опять? Вот так всегда: только привыкнешь к человеку, как его забирают.

На кладбище был тяжёлый осенний день. Небо низкое, серое, моросит мелкий холодный дождь. Народу немного — человек пятнадцать. Я стояла в стороне, смотрела на гроб, на цветы, на мать Миши, которая не могла стоять без поддержки.

Странно, думала я. У таких людей, как Миша, много друзей. Где все? Где партнёры по бизнесу? Где те, с кем он работал?

Вспомнила, как он говорил: «Друзья — это те, кто может быть полезен». Я тогда не придала значения. А теперь фраза звучала горькой усмешкой.

Но спрашивать было не у кого.

Я подошла ближе, когда люди начали расходиться. Мужчины в чёрных костюмах о чём-то переговаривались в стороне, под зонтами. Я услышала обрывок разговора.

— ...кошка там была, я тебе точно говорю. Я её ещё утром заметил. Сидела рядом с краном. Глаза у неё были ярко-жёлтые, необычные. Запомнились.

Я замерла. Прислушалась, стараясь не дышать.

— ...мы уже приёмку закончили, шли вниз документы подписывать. И тут она, кошка значит, сидит, умывается. Потом зыркнула на нас и замерла. А Михаил к ней как одержимый пошёл. Просто повернулся и пошёл.

— Как это? — переспросил второй.

— А вот так. Я его окликнул: Михаил! Он даже не отреагировал. Подошёл к ней, сел и начал гладить. И тут трос оборвался. Прямо над ним. Эх, Мишка...

— Эх, — вздохнул второй.

— Только вот странно, — первый понизил голос почти до шёпота. — Я ж там с начала и до конца был. Мы с мужиками и плиту пытались поднять, только куда там, дуру такую. А когда спасатели приехали и плиту уже подняли... не было там кошки. Совсем не было. Понимаешь? Исчезла.

Я слушала, и внутри меня разрасталась ледяная пустота. Она заполняла грудь, живот, горло — не оставляя места ничему живому.

Кошка.

Как тогда. Как у Антона.

Я развернулась и пошла прочь, не разбирая дороги. Ноги скользили по мокрой траве, но холода я не чувствовала.

Дома я долго сидела в ванной, включив горячую воду. Пар поднимался к потолку, заволакивал зеркало, стекал по кафелю каплями. Я смотрела, как расплывается моё отражение — превращается в бесформенное пятно. И вдруг увидела в запотевшем зеркале что-то рыжее.

Я посмотрела по сторонам.

— Никого.

Фиолетовый свет снова пульсировал перед глазами. Я чувствовала его за закрытыми веками. Там, где жила боль.

Я посмотрела на запястья.

Тонкие линии проступили снова. Бледные, едва заметные — но они были. Пульсировали в такт сердцу.

— Коснешься дважды — будет мой, — прошептала я в тишину ванной.

Вода шумела. Пар поднимался. А я сидела на холодном кафеле и смотрела на фиолетовые линии.

Они не исчезали.

Конец восьмой главы.

Глава 9. Дьявол

С тех пор я больше не прикасалась ни к одному мужчине. И всё так же старалась не смотреть в глаза. Что ж, это у меня получалось хорошо.

Это было сложное время. Я жила как в вакууме — будто меня поместили под стеклянный колпак. Вижу мир, но не могу в него вернуться. Смотрела на парней в институте, на посетителей в кафе, на случайных прохожих в парке — и отводила глаза. Руки сами прятались в карманы, сжимались в кулаки. Лишь бы случайно не задеть, не коснуться.

Я боялась. За них. За каждого, кто мог оказаться рядом.

Искала ответы. Перерыла интернет — форумы, статьи по парапсихологии, старые книги в электронке. Ничего. Ни одного упоминания о фиолетовых линиях, о старухе в избушке, о проклятии касания. Записывалась к экстрасенсам и бабкам-ясновидящим. Сидела в тёмных комнатах, пропахших ладаном и старостью. Слушала их бормотание, смотрела на карты Таро и кофейную гущу. Они качали головами, брали деньги — и ничего не могли сказать.

— У тебя аура странная, — сказала одна, последняя. Женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и дрожащими руками. — Словно не твоя. Словно кто-то чужой внутри сидит. Или снаружи. Не пойму.

— А снять можно? — спросила я. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды.

Она долго молчала. Потом покачала головой:

— Не знаю, милая. Может, само уйдёт. Может, нет. Я таких, как ты, не встречала.

Я ушла. И больше не ходила. Надежда, которая теплилась где-то глубоко, угасла окончательно.

Я потеряла надежду.

Началась пора самоуничтожения.

Купила длинные перчатки. Чёрные, кружевные, почти до локтя. Удивительно хорошо смотрелись с моим любимым чёрным платьем. В них я чувствовала себя защищённой. Могла хотя бы делать вид, что я обычная. Что у меня нет проклятия. Что я могу трогать людей, не боясь за их жизнь.

Я начала ходить в клубы.

Странный, пьяный, бессмысленный период. Вечера, ночи, рассветы — всё смешалось в одну сплошную череду басов, вспышек света и чужих лиц. Я теряла счёт дням, перестала замечать время.

Клубы были разные. Стеклянно-холодные, с охраной и фейсконтролем, где пахло дорогим парфюмом и чужими деньгами. Там я чувствовала себя лишней. Подвальные, прокуренные, с липким полом и дешёвым алкоголем, где играл громкий рок. Там было душно, тесно, но почему-то легче дышалось. И обычные заведения — одинаковые диджеи, одинаковые коктейли. Те, что я могла себе позволить, работая в кафе.

Я любила те, где много света. Стробоскопы режут глаза, цветные прожекторы выхватывают из темноты танцующие тела, лазеры в дыму рисуют причудливые узоры. В этом безумном мелькании можно спрятаться. Стать невидимкой. Раствориться в толпе, забыть о себе, о своей боли.

Я пила коктейли. «Мохито» с мятой — свежий, холодный, обжигал горло и оставлял послевкусие лета. «Космополитен» розового цвета — сладкий, почти приторный, от него кружилась голова. «Лонг-Айленд» — наутро раскалывается голова, и ничего не хочется помнить. Я пила и танцевала. Закрыв глаза, отключая мысли, позволяя музыке течь по венам вместо крови.

Я флиртовала с парнями.

Это была моя маленькая игра. Подходила на танцполе, улыбалась, касалась их плеча или груди — через ткань перчатки. Они загорались, начинали ухаживать. Предлагали выпить, проводить, продолжить вечер где-то ещё. Я кивала, соглашалась, выходила с ними на улицу, смотрела в глаза — и уходила. Один взгляд — и я могла подчинить себе любого. Я научилась легко управлять мыслями других людей. Других. Но не своими.

Никто не успевал снять с меня перчатки. Никто не успевал коснуться моей голой кожи.

Кроме того раза.

Была суббота.

Обычный клуб, каких в городе десятки. Двухэтажное помещение в центре, низкие потолки, красный неон, громкая музыка — пол вибрирует. Я была здесь пару раз, ничего особенного.

Вечер шёл как обычно. Я пила «Текилу Санрайз» — сладкую, обманчиво лёгкую. Пахло апельсинами и гранатом, скользила по горлу почти незаметно, но голова кружилась уже после второго бокала. Танцевала в толпе, чувствуя, как чужие тела трутся о меня, пот стекает по спине, веки тяжелеют от дыма и алкоголя. Строила глазки парню у стойки — молодой, симпатичный, в белой футболке, похож на студента. Он уже собрался подойти, когда мне стало душно.

Махнула ему извиняющимся жестом и вышла на балкон.

Там прохладнее. Июньская ночь пахла бензином, жареным мясом из соседнего ресторана и сладковатым дымом чьей-то сигареты. Небо тёмное, беззвёздное, редкие облака плывут мимо луны. Я облокотилась на перила, закрыла глаза, вдохнула поглубже.

— Отпусти меня! Я хочу уйти!

Голос резанул по тишине. Девчоночий, истеричный, сорванный. Столько отчаяния — мороз по коже.

Я открыла глаза, повернула голову.

На балконе боролись две фигуры. Девушка пыталась вырваться, но её руку крепко держала мужская ладонь. Пальцы сжимали запястье так, что кожа побелела.

— Не дёргайся, — лениво бросил мужчина. Голос низкий, равнодушный. Будто он говорил с провинившейся собакой.

Я всмотрелась.

Высокий. Шатен, густые брови, нос с горбинкой — лицо хищное. Карие глаза, плоские губы, тяжёлая челюсть. Одет дорого: кожаная куртка, чёрные брюки, на одной руке золотые часы, на другой — золотой перстень с чёрным камнем. Человек, привыкший брать то, что хочет.

Один из его друзей, стоящих рядом, попытался вмешаться:

— Ник, да забей ты на неё, пойдём в клуб.

И тут же получил сильную, звонкую пощёчину. Рука Ника взметнулась и опустилась с такой силой, что друг пошатнулся, схватился за щеку.

— Она будет со мной, пока мне не надоест, — сказал Ник. Низким, грубым голосом. Ни капли сомнения. Только власть. Только уверенность в своей безнаказанности.

Я похолодела.

Ник. Никита Гордецов. Я слышала о нём. О нём слышали все. Моральный урод, избалованный сын местного олигарха. Золотой мальчик, которому всё сходило с рук. Девушки, драки, разбитые машины, подкупленная полиция — за ним тянулся шлейф слухов, от которых становилось тошно. С ним старались не связываться — себе дороже.

Девушка была обычная. Платье недорогое, обычные туфли, немного украшений. Студентка, наверное. Или продавщица. Или официантка, как я. Та, которая не знала, на кого нарвалась. Она смотрела на Ника расширенными от ужаса глазами, губы дрожали.

Она уже не сопротивлялась. Плакала, обмякнув в его руках. Он прижал её к себе, держа за волосы, и что-то шептал на ухо — мерзкое, унизительное. Она только сильнее зажмурилась. По щекам текли слёзы, размазывая тушь.

Я решила, что мне пора домой.

Конец девятой главы.

Глава 10. Тебя не жалко

Поправила перчатки, взяла сумку и пошла к выходу с балкона. Пришлось пройти совсем рядом с компашкой Никиты. Они меня даже не заметили — все взгляды были прикованы к девушке, к этому маленькому спектаклю унижения.

Я взялась за ручку двери, дёрнула на себя, сделала шаг к выходу.

И тут услышала его голос.

— Сегодня у тебя особенная ночь, — загнусавил он, наклоняясь к самому уху девушки. — Сегодня твой первый раз. Сегодня я сделаю тебя женщиной.

Он усмехнулся, огляделся по сторонам и, заметив восхищённые взгляды друзей, добавил:

— А может, и не только я.

Я застыла в проходе. Секунда. Две. Три.

Сделала шаг наружу. И остановилась.

Перед глазами всплыло лицо той рыжей. Её улыбка. Жёлтое платье на полу. Тот стон. Та ночь. Всё это накрыло меня с головой — будто я снова стояла под дверью диджейской, будто мне снова было шестнадцать.

«Сегодня я сделаю тебя женщиной».

Я медленно сняла перчатки, засунула их в сумку, развернулась. Подошла к Никите.

— Привет, — сказала я спокойно. Голос не дрожал. Удивительно.

Он обернулся, удивлённо поднял бровь:

— Ты кто?

Да, мне хватило бы просто взгляда в его глаза. И он бы отпустил бедную девушку, и все бы разошлись. Но тогда — именно в тот момент — мне захотелось, чтобы он страдал. Чтобы мучился так же, как мучает эту девушку.

Вместо ответа я схватила его за свободную руку. Голой ладонью. Крепко.

Он дёрнулся — будто его ударило током: тело напряглось, плечи подскочили. Разжал пальцы, выпуская девушку. Та отшатнулась, замерла, не понимая, что происходит.

Я обняла Никиту, прижалась к нему всем телом и через плечо, поверх его куртки, мигнула девушке. Быстро, едва заметно: убирайся.

Она растерянно попятилась и исчезла в дверях.

— Ты чего творишь? — Никита попытался отстраниться, но я держала крепко.

— Ты хотел развлечений? — прошептала я ему на ухо, чувствуя, как он замер. — Я развлеку тебя лучше, чем она.

Он замер. Потом медленно, очень медленно улыбнулся. Хищно, опасно.

— Смелая, — сказал он. — Мне это нравится.

Я не знала, как работает проклятие. Хватит простого касания или нужно переспать с ним, чтобы активировать ту самую «вторую» черту? Понятия не имела. Но решила не рисковать. Если уж спасать эту дуру — то по-настоящему.

Мы вышли из клуба.

Его машина стояла у входа. Спортивная иномарка, чёрная, низкая — в её обводах угадывались женские изгибы. Плавные, хищные, обещающие скорость. Лак блестел в свете фонарей, стёкла тонированы.

— Садись, — кивнул он.

Я села.

Выехали за город. Он вёл быстро, уверенно — одной рукой, другой настраивал музыку. Гул мотора: ровный, мощный. Я молчала. Смотрела в окно на огни, уходящие назад, на темноту, сгущавшуюся по бокам дороги. Дома становилось всё меньше, деревья — всё выше.

«Мне тебя не жалко», — крутила я эту мысль в голове всю дорогу. Успокаивала себя: я поступаю правильно.

Остановились на берегу реки.

Никита щёлкнул кнопку — крыша сложилась в багажник. Открылось небо. Тёплая июньская ночь, огромная луна, как гигантский фонарь. Вода в реке мерцала, переливаясь звёздами.

Он вышел, снял рубашку. Под ней — крепкое тренированное тело, рельефные мышцы, широкая грудь. Растянул ремень, направился к воде, не оборачиваясь.

— Ты идёшь? — крикнул он.

Я открыла дверь, сняла туфли. Босые ступни коснулись травы — холодной, мокрой от росы. Встала на сиденье, медленно, глядя на луну, сняла платье. Ткань скользнула по телу, упала на сиденье. Ночной ветер коснулся кожи.

Вода оказалась тёплой — почти парное молоко. Мы стояли по пояс, две фигуры, залитые лунным светом. Река текла тихо, спокойно. Где-то вдалеке крикнула ночная птица.

Он подошёл, прильнул к моим губам.

Никита целовался жадно, собственнически — будто ставил клеймо. Не как Антон — нежный, трепетный. Не как Миша — опытный, уверенный. В его поцелуях была власть. Он брал — не просил.

Губы, подбородок, шея. Ключицы. Грудь.

Я задрожала. Не от холода — от удовольствия. Оно накатывало волнами, и я вцеплялась руками в его спину, в бёдра, оставляя красные полосы.

Он обхватил меня, крепко прижал, приподнял, взял за бёдра — и понёс к машине. Я обвила ногами его пояс.

Он положил меня на капот. Металл был тёплым от дневного солнца. Наклонился, прошептал в ухо — почти без звука, одними губами:

— Теперь ты моя.

Он был напорист, слегка грубоват. Но мне это даже понравилось — в грубости не было жестокости, была сила. Страсть. Желание обладать.

Удовольствие захлёстывало, как морские волны. Волна за волной. Он постанывал, изредка шлепая по бёдрам, и каждый его стон отзывался во мне новой вспышкой. Я теряла себя, растворялась в нём.

Мы слились в одно целое. Движения, дыхание, даже ритм сердец — всё в унисон.

Чудесная ночь.

Утром он подвез меня к дому.

— Отдыхай, малышка, — сказал, останавливаясь у подъезда. — Вечером заеду.

Поцеловал в губы — коротко, но властно. Вышел, открыл мне дверь, подал руку, проводил до подъезда. Джентльмен. Странно после вчерашнего.

Я поднималась по лестнице, перебирая мысли. Они путались, натыкались друг на друга, не складываясь в картину. Лифт не работал, ступеньки скрипели.

Мне нужно встретиться с ним ещё раз.

Зачем? Чтобы убедиться, что он жив? Проверить, сработало ли проклятие? Или потому что…

Я отогнала мысль.

Дома сходила в душ, выпила чай, съела бутерброд с сыром. Легла спать. Было около девяти утра.

Вскочила в одиннадцать.

Вся мокрая от пота. Трясло. Сердце колотилось где-то в горле. Шарила рукой по тумбочке в поисках стакана с водой — я всегда ставлю его рядом. Нашарила, выпила залпом, расплескав половину на простыню.

Села, прижала ладони к лицу, пытаясь успокоить дыхание.

И вдруг поняла.

Это не страх. Не ужас перед проклятием.

Это страх за Никиту.

За этого морального урода, избалованного сынка, который вчера собирался насиловать девушку на глазах у друзей.

За человека, которого я знаю меньше суток.

За того, с кем провела ночь.

Какая же я дура.

Я, кажется, влюбилась в него.

Конец десятой главы

Глава 11. Моя

Я не помню, как уснула. Просто выключилась — посреди дня, посреди мыслей, посреди этого липкого, путаного чувства. Которое никак не хотело раскладываться по полочкам. Устала думать. Устала бояться. Искать ответы, которых нет, — выматывает, знаете? Они ускользали, как вода сквозь пальцы. Оставляя после себя только пустоту. И тяжесть в груди.