Коснись Однажды

Алиса Сереброва

Коснись Однажды

Глава 1. Обычная жизнь

У меня всё хорошо.

Это первое, что я говорю себе каждое утро. Открываю глаза в своей маленькой квартирке на окраине — и сразу: «У меня всё хорошо». Потолок надо мной в разводах. Соседи сверху вечно заливают, а у меня вечно нет времени вызвать мастера. И всё равно — хорошо.

За окном шумит проспект. Сквозь этот шум пробивается дребезжание трамвая где-то вдалеке. Я уже привыкла к этому звуку. Он стал частью моей жизни. Как и сама квартира, и этот потолок, и разводы, которые я обещаю себе закрасить уже третий месяц. Честно — когда-нибудь я это сделаю.

В холодильнике — вчерашний салат, полбанки маринованных огурцов и засохший кусок сыра. В холодильнике мышь повесилась, зато мороженое в ларьке у парка — моё. На тумбочке — недописанный реферат по истории журналистики и чашка с остывшим кофе. Кофе я пью чёрный, без сахара. Так хоть какая-то польза, а сахар я лучше потрачу на мороженое. Это моё маленькое правило. Оно помогает чувствовать: я контролирую хотя бы что-то в этой жизни.

У меня длинные белые волосы. Не крашеные. Свои. Мама говорит: фамильное, от прабабки. В детстве меня дразнили «старуха» из-за них. А теперь девчонки в институте спрашивают, у какого мастера я делаю такое сложное окрашивание. Я пожимаю плечами. Легче соврать, чем объяснять правду. Правду я не рассказываю никому.

На щеках веснушки. Их я ненавидела в детстве, теперь почти не замечаю. Глаза зелёные, губы пухлые — спасибо папиной генетике. Фигура позволяет есть мороженое в любых количествах — чем я и пользуюсь по выходным.

После пробежки в парке захожу в ларёк у входа. Беру два шарика: фисташковое и шоколадное. Сажусь на скамейку. Смотрю на бегунов, на мамочек с колясками, на влюблённых — и ем. Медленно, смакуя, вылизывая каждую капельку. Это мой маленький ритуал. Моя маленькая слабость.

Днём я студентка третьего курса. Факультет журналистики. Это бесконечные дедлайны, вечно невыспавшиеся глаза одногруппников и вечные споры о том, что такое настоящая правда. Я сижу на лекциях, делаю вид, что слушаю, а сама рисую на полях тетради цветы. Странные цветы, каких не бывает — с фиолетовыми лепестками. Я не знаю, зачем я их рисую. Они появляются сами собой. Будто кто-то водит моей рукой. Иногда смотрю на них и чувствую, как внутри поднимается что-то липкое, тёмное. Тогда я зачёркиваю их. Закрашиваю чёрной ручкой. Переворачиваю страницу.

Вечером я официантка в кафе с дурацким названием «Уголок». Смены длинные, чаевые средние, посетители разные. Кто-то оставляет деньги, кто-то — номер телефона на салфетке. Я собираю эти салфетки в коробку из-под обуви. Там уже штук двадцать. Наверное, надо выбросить. Но я не выбрасываю. Не знаю зачем.

В институте я стараюсь быть незаметной. Серый свитер, джинсы, волосы собраны в хвост. Сажусь всегда с краю, на последней парте. Записываю лекции, не поднимаю руку, не лезу в дискуссии. Преподаватели знают меня как «ту тихую девушку с белыми волосами». Иногда это даже удобно — меня не трогают, не вызывают, не спрашивают. Я тень среди шумных однокурсников.

Но сегодня я снова не смогла сдержать себя.

Лекцию по истории массовых коммуникаций вёл профессор Семёнов. Пожилой мужчина, густые седые брови, привычка вызывать «случайных» студентов — чтобы никто не расслаблялся. Я сидела на своём обычном месте у стены и рисовала очередной фиолетовый цветок, закрашивая лепестки жирными штрихами. И вдруг почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, пристальный. Почти осязаемый.

Я подняла глаза.

Профессор смотрел прямо на меня. Не на кого-то из задних рядов — на меня. Глаза сощурились, губы сжались. Он явно заметил мою отрешённость.

— Алина? — сказал он, чуть приподняв бровь. — Не хотите ли встать и ответить на вопрос? Что вы можете сказать о роли «жёлтой прессы» в формировании общественного мнения в конце XIX века?

Я замерла. Вопрос был простой. Я знала ответ. Но мне не хотелось отвечать. Не хотелось вставать. Не хотелось, чтобы на меня смотрели.

Сердце кольнуло. Могло бы быть иначе. Я могла бы просто ответить.

Но я не ответила. Я просто посмотрела на профессора. Прямо в глаза. Ничего особенного я не делала. Просто смотрела. И что-то в его лице изменилось. Брови дрогнули, зрачки расширились, челюсть расслабилась. Потом он моргнул — и как-то растерянно опустил взгляд. Будто только что проснулся.

— Хорошо, Алина, можешь не отвечать, — сказал он тихо. Даже немного виновато. И продолжил лекцию, будто ничего не произошло. Только голос стал чуть тише, чуть неувереннее.

Аудитория недовольно загудела. Кто-то сзади зашептался, кто-то хмыкнул. Девчонка с первого ряда обернулась и посмотрела на меня с любопытством. Я опустила глаза.

Профессор Семёнов не выдержал шепота. Поднял голову.

— Мы можем написать реферат по этой теме, — сказал он ледяным тоном, обводя взглядом притихшую аудиторию, — если вы так хотите.

В аудитории тут же стало тихо. Ещё бы — реферат у этого профессора означал неделю ада в библиотеке.

Я ухмыльнулась про себя. Но тут же осознала: я снова поддалась. Мне всё сложнее контролировать свои мысли. Этот жар, который поднимается изнутри, когда я смотрю на кого-то. Это напряжение, которое разряжается чужим подчинением. Мне вдруг стало жарко.

Лекция закончилась. Я вышла в коридор, села на подоконник у окна. Открыла дневник. Надо записать всё. Всё, что я помню.

Я обычная девушка. Живу в обычном городе. Учусь в обычном институте. Со стороны — самая обычная жизнь.

Но однажды я заглянула в глаза тьмы. И тогда всё началось.

Сегодня я загляну в них снова. Чтобы сжечь самое сердце этого зла. Или сгореть самой.

Я расскажу обо всём по порядку. С того самого лета, когда мне было восемнадцать. Лета, которое навсегда разделило мою жизнь на «до» и «после». На жизнь до прикосновения — и после.

И с тех пор каждое касание — приговор.

Я редко туда возвращаюсь. Даже в мыслях. Но сегодня вспомнила. Наверное, потому что фиолетовый свет снова пульсирует где-то на границе сна и яви. Наверное, потому что потом рассказывать будет нечего… Или некому.

Скоро за мной приедут. А пока у меня ещё есть время, чтобы записать свою историю.

Конец первой главы.

Глава 2. Желтое платье

Несколько лет назад. Мне восемнадцать.

То лето пахло земляникой, речной водой и нагретой на солнце хвоей. Я гостила у бабушки с дедушкой в деревне. Дом старый, с резными наличниками и скрипучим крыльцом, где каждая доска знала меня с детства. По утрам дед уходил на рыбалку, бабушка топила печь и ворчала — мол, я сплю до обеда. А я просыпалась под запах блинов и топлёного молока, натягувала шорты и бежала на речку. Пока бабушка не успела придумать новое поручение.

Дни тянулись медленно. Мы купались до посинения — местные и приезжие, все собирались на пляже у старой сосны, корни которой уходили прямо в воду. Девчонки сохли на полотенцах, мазались солнцезащитным кремом, листали глянцевые журналы — те передавали из рук в руки, пока они не превращались в мятые комки. Парни брызгались и ныряли с обрыва. Кричали, кто дальше и кто громче. А я лежала на тёплом песке и делала вид, что читаю. Сама краем глаза следила за ним. За Антоном.

Но лето — это не только речка и взгляды украдкой. Это ещё и долгие, томные вечера, когда солнце садится за горизонт, а воздух всё ещё хранит дневное тепло.

Мы с девчонками любили гулять по посёлку. Ленка — моя верная подруга по деревенским каникулам — всегда была заводилой. Короткие русые волосы вечно торчат в разные стороны, веснушки на носу, смех громкий — на всю улицу. Она жила здесь круглый год: большой дом, родители и младший брат. Отец работал на ферме, мать — в сельском магазине. Ленка знала всех и вся. Могла рассказать, у кого корова отелилась, кто к кому ходит тайком, а кто в каком переулке целуется. Она была из тех девчонок, с которыми не соскучишься: могла предложить украсть яблок у соседки (и мы крали, а потом хохотали до упаду), а могла и заступиться, если кто из местных парней позволял себе лишнее.

— Алин, ты опять на него смотришь? — толкала она меня локтем, растягиваясь на полотенце. — Да забей ты на Антона. Он на всех одинаково смотрит — как на мебель.

— Я не смотрю, — врала я, отворачиваясь.

— Врёшь и не краснеешь, — усмехалась Ленка. — Ладно, ты вечером в подвал идешь?

Подвал — это было наше тайное место. Старый заброшенный дом на краю деревни, который, по слухам, принадлежал когда-то купцу, а потом сгорел. Полуподвальное помещение уцелело: сырое, с низкими потолками, пахнет землёй и плесенью. Но для нас — идеальное убежище. Мы собирались там почти каждый вечер: я, Ленка, Маринка и несколько местных ребят.

Маринка — тихая, задумчивая, с длинными русыми косами и удивительно светлыми, почти прозрачными глазами. Она приезжала на лето к бабушке, как и я, но жила на соседней улице. Маринка не была громкой, не лезла в центр внимания. Но когда она говорила, её слушали. Что-то в ней было такое… успокаивающее, что ли. Она любила книги, знала много странных историй и всегда носила с собой блокнот, куда записывала сны. «Сны — это ключи», — говорила она загадочно. Мы смеялись. Но я замечала: Ленка тоже иногда тайком заглядывает в тот блокнот.

Дискотеки в клубе — отдельная история. По выходным деревянное здание с выцветшей вывеской оживало. Музыка гремела так, что стёкла дрожали. Прожекторы красили лица в красный и синий. Пахло потом, дешёвым парфюмом и сладким дымом. Я танцевала до упаду, иногда подходила к Ленке, и мы кричали друг другу что-то в ухо — перекрывая басы.

— Смотри, он опять на тебя смотрит! — Ленка кивала в сторону диджейской будки.

— На кого попало смотрит, — отвечала я. Но внутри всё переворачивалось.

Антон за пультом. Чёрные волосы падают на глаза. Руки переключают регуляторы. Иногда он поднимал голову и обводил взглядом зал. И тогда мне казалось — на долю секунды, — что он смотрит на меня. Только на меня.

В ту ночь в клуб приехали ребята из соседних деревень. Кто-то привёз алкоголь в жестяных банках — модные тогда коктейли со сладким привкусом, их пили все, кто хотел казаться взрослее. Я выпила пару банок за компанию. Голова приятно закружилась, стало легко и немного безрассудно. Мир стал мягче, границы размылись, сердце забилось где-то в горле.

И тут я впервые заметила её.

Она вбежала в клуб. Жёлтое платье. Короткое, лёгкое, почти прозрачное на просвет — летело за ней, как флаг. Рыжие волосы — яркие, огненные, настоящие. Таких волос я никогда не видела. Они горели в свете прожекторов, отбрасывали блики на плечи, на лицо, на танцпол. Она была красивая. Не такой красивой, как мы, местные скромные девчонки. Другой. Дерзкой, дикой красотой. В ней чувствовалось что-то неуправляемое, опасное. Притягательное.

Она ворвалась в толпу и сразу закружилась. Танцует, заигрывает взглядом с каждым парнем, кто попадается на пути. Ленка толкнула меня локтем:

— Видала? Рыжая бестия.

Я отвернулась. Напилась, дуреха — вот и понесло её. Подумаешь. Какое мне дело.

Но время шло. Коктейли делали своё дело. Во мне закипала какая-то отчаянная смелость. Я решила: пойду. Прямо сейчас. В диджейскую. Скажу ему что-нибудь. Просто так. Познакомлюсь. Хватит прятаться по углам, ждать, смотреть, страдать. Сегодня я скажу ему всё.

Я пробиралась сквозь танцующих — сердце колотилось. Коридор за сценой был полутемным. Музыка здесь звучала глуше, басы уходили в пол, превращаясь в ровную пульсацию. Дверь в диджейскую была приоткрыта. Из-под неё пробивался тусклый свет.

Протянула руку, чтобы постучать.

И замерла.

Оттуда кто-то сильно застонал. Стон — полный возбуждения, удовольствия, похоти. Я знала, что это такое — по фильмам, по книгам, по шёпоту подружек. Но в жизни я такого никогда не слышала. Этот звук пронзил меня насквозь. Пригвоздил к месту.

Мне надо было уйти. Развернуться и убежать. Забыть. Не знать. Не видеть.

Вместо этого я толкнула дверь. Чуть-чуть. Самую малость.

На полу, у стены, валялось жёлтое платье. Аккуратно сброшенное — будто его владелица никуда не торопилась.

А дальше… Дальше я смотрела, не в силах отвести взгляд. Хотя каждая клетка кричала: не смотри, не смей, беги. Но я не могла. Будто приросла к этому месту.

Антон сидел на стуле. Голова запрокинута, глаза закрыты, губы прикушены — он кусал их от удовольствия так, что они наливались кровью. А на нём, верхом, извиваясь, приподнимаясь и медленно опускаясь, сидела она. Рыжая. В одном белье. Её тело двигалось в каком-то своём ритме — плавном и диком одновременно.

Они застонали в унисон.

Руки Антона обняли её за спину и талию с такой силой, что на секунду я подумала: сломает. Вот сейчас возьмёт и сломает её пополам. И я была бы рада такому финалу.

Голова девушки опрокинулась назад. Мокрые рыжие волосы скользнули по лопаткам. Она открыла глаза — и посмотрела прямо на меня.

Не удивилась. Не испугалась. Не закричала.

Она мне улыбнулась. Медленно. Победоносно. Так, словно я была не свидетельницей, а зрительницей в первом ряду. И она играла этот спектакль специально для меня. В её улыбке было всё: торжество, презрение, насмешка.

Я не помню, как выбежала из клуба.

Не помню, как бежала по лесу. Ветки хлестали по лицу, ноги скользили по мокрой траве — но боли я не чувствовала.

Очнулась только когда ноги подкосились, и я рухнула на колени. Вокруг был лес. Тихий, темный, пахло прелой листвой и стоячей водой. Луна едва пробивалась сквозь густые кроны. Я подняла голову и увидела озеро. Маленькое, почти круглое — как глаз. Чёрная вода блестела в лунном свете.

Я плакала. Долго и горько — как не плакала никогда в жизни. Била ладонями по земле, пока не содрала кожу. Кричала, швыряла в воду камни — будто это они виноваты. Слёзы текли и текли, и я не могла их остановить. Пока они не кончились сами. Больше не было сил плакать, да и нечем. Глаза высохли.

Я подошла к озеру и наклонилась, чтобы умыться. В отражении была не я. Там была растрёпанная, опухшая от слёз, разбитая девочка. По её лицу растеклась тушь и размазалась помада — на щеках, на подбородке, на шее.

Со злостью ударила ладонью по воде. Отражение распалось кругами, исчезло. Я снова заплакала — тихо, всхлипывая, прижимая руки к лицу.

Через минуту я смогла взять себя в руки. Зачерпнула ледяную воду, умылась. Тушь потекла черными ручьями, я вытерлась подолом футболки.

«Где это я?» — мысль пришла внезапно, когда внутри уже не осталось ничего, кроме пустоты.

Я огляделась. Лес, озеро, тишина. Ни огонька. Ни звука.

Вдруг в отражении воды я увидела фиолетовый цвет. Он пульсировал, переливался — словно кто-то зажёг под водой огромный светильник. Я подняла взгляд.

На берегу, в десятке метров от меня, стояла избушка. Старая, покосившаяся, заросшая травой по самую крышу. Крыша провалилась, стены почернели, окна затянуло паутиной. В ней не горело света — наверное, уже лет сто.

Но из маленького окна струился фиолетовый свет.

Я смотрела на него, и мне вдруг стало всё равно. Пусть будет что будет. Хуже уже некуда. Поднялась на онемевшие ноги и пошла к этой избе. Трава была мокрой, холод пробирал до костей — но я шла.

Дверь открылась без скрипа. Словно ждала.

Конец второй главы.

Глава 3. Коснись однажды

Внутри пахло травами — сушеными и свежими. И ещё чем-то сладким, приторным. Голова закружилась сразу, как только я переступила порог.

На столе горели свечи. Фиолетовые. Много. Их свет заполнял комнату, делал воздух густым, почти осязаемым — словно его можно было потрогать рукой. В центре стола лежал сияющий фиолетовый круг, похожий на большую тарелку. А за столом сидела старуха в тёмном платке.

Она подняла на меня глаза. Обычные, бабушкины, добрые. И улыбнулась.

— Заходи, милая, — сказала она. Голос скрипел, как старые половицы под ногами. — Заходи. Я тебя заждалась.

Я вошла. И дверь за мной закрылась сама.

— Здравствуйте, у вас есть вода? Очень пить хочется, — прохрипела я.

Бабка молча зачерпнула деревянным ковшом воду из чёрной кастрюли — та стояла на краю стола. Протянула мне. Но, протянув, не отпустила сразу — задержала ковш в воздухе, вглядываясь мне в лицо.

— Это точно то, что ты хочешь больше всего? — спросила она ехидно, прищурившись.

В свете свечей её лицо выглядело жутковато. Тени плясали на морщинистой коже, проваливались в глазницы, делали взгляд глубже и темнее. Честно говоря, меня пробрало.

— Да, — я потянулась к ковшу. — Я хочу пить.

— А как же Антон? — чуть усмехнувшись, повысила голос бабка.

Я уставилась на неё, вытаращив глаза. Откуда она знает? С чего вообще?

— Откуда вам известно про Антона? — спросила я, и голос мой дрогнул.

Старуха усмехнулась, обнажив жёлтые, редкие зубы.

— Милая, я много чего знаю. Знаю, как ты смотришь на него. Знаю, как у тебя сердце бьётся, когда он рядом. И знаю, что сегодня ты видела такое, от чего у тебя всё внутри перевернулось. Больно, да? Очень больно?

Она попала в точку. Я опустила глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу.

— Садись, — сказала старуха, кивнув на лавку у стены. — Не стой на пороге, как чужая.

Я медленно подошла и села. Дерево подо мной жалобно скрипнуло. Изба будто вздохнула.

— Расскажи мне про этого Антона, — продолжала ведьма, не сводя с меня глаз. — Ты его любишь?

Я молчала. Что я могла ответить? Что он снится мне каждую ночь? Да. Но признаться вслух — даже перед этой старухой — было стыдно. И глупо. Наверное.

— Люблю, — выдохнула я наконец. Слово вышло хриплым, почти неслышным.

— А он тебя?

Я сжала кулаки.

— Он… он даже не замечает меня. Сегодня он был с другой. С рыжей. Я видела.

— Видела, — кивнула старуха. — И что ты почувствовала? Расскажи.

— Боль и злость, — слова вырывались сами собой. — Я хотела, чтобы она исчезла. Чтобы её не было. Чтобы он смотрел только на меня.

— Только на тебя, — эхом повторила ведьма, и в её голосе мне послышалась насмешка. — На что ты готова, чтобы он был твоим?

Вопрос повис в воздухе. Я не знала, что ответить.

— На все, — растерянно пробормотала я.

Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. — Вон там, на столе, тарелка. Достаточно положить на неё руки — и Антон забудет о рыжей. Навсегда. Он будет видеть только тебя. Думать только о тебе. Хотеть только тебя.

Я посмотрела на фиолетовый круг. Свет пульсировал, притягивал, манил.

— Нужно только согласиться, — она наклонилась вперёд, и голос её стал тише, но от этого только пронзительнее.

Я сидела и смотрела на тарелку. В голове билась одна мысль: «Он будет моим. Наконец-то будет моим».

В голове крутились рыжие волосы той девушки, её улыбка в дверях. Стон Антона. Его руки, обнимающие чужое тело. Больно было. Очень.

Я обернулась. Дверь была приоткрыта — в щель сочился лунный свет. Наверное, я могла встать и уйти. И забыть эту ночь как страшный сон.

Но я не могла забыть Антона. Его лицо. Его руки. Его глаза, которые никогда не смотрели на меня по-настоящему. И вот тут я, кажется, приняла решение.

— Я согласна, — сказала я твёрже, чем чувствовала.

— Тогда иди к столу. Положи руки на тарелку.

Я поднялась. Ноги дрожали. Сделала шаг, второй. Старуха не сводила с меня глаз.

— Разденься, — вдруг приказала она.

— Что? — я опешила.

— Сними платье. Магия требует чистоты. Никакой чужой ткани между тобой и силой.

— Я… — я замешкалась. — Я не хочу.

— Тогда уходи, — повторила она холодно. В голосе — ни капли сомнения.

Я помедлила. Потом, сжав зубы, стянула платье через голову. Бросила его на лавку. Осталась в одном белье. Было холодно, мурашки побежали по телу.

— Так лучше, — кивнула старуха. — Подходи.

Я подошла к столу. Фиолетовый свет бил в лицо, слепил. Тарелка казалась живой — пульсировала, дышала.

— Положи руки, — велела ведьма.

Я медленно опустила ладони на холодную глину. И тут же поняла — я не могу их оторвать. Словно сотни невидимых нитей пришили мои пальцы к этой посудине.

— Что… что происходит? — испугалась я.

— Молчи, — приказала старуха.

Она встала, обошла стол, встала позади меня. Её руки легли мне на плечи — ледяные, костлявые, они сжимали, не пускали. Дышать стало тяжелее.

— Смотри на свет, — прошептала она мне в ухо. — Не отводи глаз.

Я смотрела. Фиолетовое сияние пульсировало в такт моему сердцу. Всё быстрее. Быстрее. Мир начал плыть.

— Закрой глаза, — скомандовала старуха.

Я закрыла.

И тут же увидела Антона. Он стоял передо мной, улыбался, протягивал руку. Я шагнула к нему — но он исчез. Вместо него — рыжая. Она смеялась. Её смех звенел в ушах, как разбитое стекло.

— Открой глаза, — услышала я сквозь вату в голове.

Я открыла. Старуха стояла напротив, положив свои руки на мои. Её пальцы — холодные, как лёд.

— Теперь слушай, — сказала она и подняла голову вверх. Глаза закатились — видны только белки. Губы зашевелились, издавая звуки, похожие на змеиное шипение. Я не понимала слов. Только ритм, только вибрацию. Что-то древнее, тяжёлое, нечеловеческое.

Она опустила голову и посмотрела на меня. Белки, два мутных шара.

— Коснись однажды — будет твой, — прокричала она мне в лицо. — Коснёшься дважды — будет мой!

Комната взорвалась фиолетовым светом. Он заполнил каждую щель, каждый угол — вытеснил воздух, вытеснил реальность. Свечи одна за другой взмыли в воздух, покружились в бешеном хороводе и погасли разом. Стало темно, но всё равно светло — этот свет шёл отовсюду, изнутри.

Я почувствовала, как мы проваливаемся под землю. Словно в огромную воронку. Меня скрутило, смяло, разорвало на тысячу кусков — а потом собрало заново.

Наступила темнота.

Абсолютная. Беспросветная. Гулкая.

А потом в этой темноте я услышала голоса.

Конец третьей главы.

Глава 4. Первая любовь

— ...а этот, из Красной Поляны, вообще на тракторе приехал! Представляешь? — голос Ленки врезался в уши — ну прямо как гудок комара.

Я моргнула.

Сижу на крыльце клуба. Доски подо мной тёплые — солнце уже село, а дерево всё ещё хранит летнее тепло, отдаёт его сквозь тонкую ткань шорт. Рядом Ленка и Маринка болтают ногами, хихикают. В руке — пустая жестянка из-под коктейля. Сладкий приторный привкус во рту, язык ватный, нёбо будто сахарной ватой облепило. Голова гудит. Не от алкоголя — от того, что случилось. Или не случилось? Грань между явью и сном стёрлась.

— Алина, ты чего замолчала? — Ленка толкнула меня в плечо. — Спишь, что ли?

Я перевела взгляд. Живая. Настоящая. Смотрела на неё и не могла поверить, что минуту назад сидела в избушке с ведьмой. Или не сидела? В голове всё смешалось в один большой ком.

— Воды хочу, — сказала я хрипло. Голос грубый, будто я не пила несколько дней. Горло словно наждачкой ободрали. — Слишком много выпила.

— Так сходи умойся, — Маринка махнула рукой в сторону двери.

Я поднялась. Ноги слегка подкашивались — то ли от долгого сидения на жёстких досках, то ли от того, что мир вокруг казался слишком ярким, слишком настоящим. Цвета насыщеннее, звуки громче. Сделала шаг — и тут же мир качнулся. Нет, не от опьянения. От того, что я увидела свои руки.

Они словно переливались фиолетовым свечением. Тонкие нити света пульсировали под кожей, гасли и загорались снова. Как вены, наполненные не кровью, а чем-то иным. Как те свечи в избушке. Как тот свет в озере. Я поднесла ладони к лицу — свечение не исчезло. Оно было настоящим.

Зажмурилась. Сильно, до боли в веках, до искр в глазах. Открыла.

Свечение исчезло.

Показалось. Точно показалось. Просто коктейли, усталость, нервы. Я же ничего не пила кроме этих дурацких банок. Наверное, в них дешёвый алкоголь с примесями. Или мне показалось. Должно было показаться.

Я сделала шаг к двери — и замерла.

Она поднималась по ступенькам.

Рыжая. В том самом жёлтом платье. Короткое, лёгкое, почти прозрачное на просвет — облегало фигуру, колыхалось при каждом шаге, переливалось в свете уличных фонарей. Волосы — огненные, настоящие, живые — падали на плечи, на спину, горели как закат в середине августа. Она шла медленно, уверенно, глядя прямо перед собой. На меня — ноль внимания. Будто меня вообще не существовало. Пустое место, стекло, воздух.

В груди вспыхнуло что-то горячее. Не боль, не обида — злость. Дикая, слепая, беспомощная. Она поднималась из самого дна, из того места, куда я прятала все обиды. Сжала кулаки — ногти впились в ладони — и вошла в клуб.

Музыка гремела так, что басы отдавали в груди, в висках, в зубах — в каждой клетке тела. Красные и синие прожекторы резали полумрак, выхватывали из темноты танцующие тела, потные лица, мелькающие руки. В толпе было душно — перегар, сладкий дым электронок и чей-то дешёвый парфюм. Я пробиралась сквозь людей, сама не зная куда. Ноги несли меня к туалету — умыться, прийти в себя, посмотреть в зеркало и убедиться: я — это я. На мне нет фиолетовых линий. Ведьмы не существует.