Коснись Однажды

На входе в коридор столкнулась с парнем.

Высокий, плечистый — лица не разглядела в полутьме. Столкнулись, я пошатнулась, сумочка полетела на пол. Всё содержимое рассыпалось: помада, зеркальце, ключи, телефон. Он ловко подхватил меня за руку — пальцы сжали запястье, и по коже словно током ударило. Резко, больно, будто кто-то воткнул иглу в вену и выпустил разряд. Я охнула.

— Прости, — бросил он, наклоняясь. Голос низкий, приятный. Протянул сумку. — Держи.

Я молча взяла. Взглянула мельком — обычный парень, светлые волосы, глаза в полутьме не разобрать, футболка и джинсы. Незнакомый. Кивнула и пошла дальше.

Но уже через три шага остановилась.

Руку покалывало. Сильно, навязчиво, с каждым ударом сердца. Я посмотрела на запястье. Там, где секунду назад были его пальцы, проступили тонкие фиолетовые линии. Те самые. Как после хватки старухи в избушке. Они пульсировали слабым светом, извивались под кожей, как маленькие змейки. Живые нити.

— Ты чего стоишь? — кто-то задел меня плечом, обходя.

Я вздрогнула и рванула вперёд — к двери диджейской. Сердце ускорялось с каждым шагом, в ушах шумело. Я не думала. Просто бежала.

Толкнула дверь без стука.

Он сидел за пультом в наушниках. Крутил регуляторы, переключал ползунки, поправлял эквалайзер. Услышав скрип двери, обернулся. Удивлённо поднял брови — тёмные, густые, они придавали лицу суровое, почти хищное выражение, но сейчас в них читалось только любопытство.

На нём была чёрная рубашка, расстёгнутая почти до пояса. Я видела его грудь — гладкую, загорелую, с рельефными мышцами. И вены на руках, когда он опёрся локтем о стол. Сильные, накачанные руки — те самые, за которыми я так любила следить издалека. Его пальцы, длинные, уверенные, лежали на регуляторах.

Он смотрел вопросительно, молчал. Ждал. В тёмных глазах — ни удивления, ни раздражения. Только спокойное, выжидающее любопытство.

Я подошла. Медленно, будто во сне. Каждый шаг давался с трудом — ноги ватные, сердце колотится, перекрывает дыхание. Протянула руку и коснулась его пальцев на пульте.

Он вздрогнул.

Глаза потемнели, зрачки расширились, заполнили почти всю радужку, сделав её чёрной, бездонной. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Словно я была не я, а кто-то другой. Кого он ждал всю жизнь. В его взгляде мелькнуло что-то первобытное, животное — и тут же пропало, сменившись жаром.

Несколько секунд. Мне стало неловко. Что я делаю? Зачем? Это не я. Я так не поступаю. Я не такая. Никогда не была такой смелой. Или просто никогда не хотела?

Я отдёрнула руку и шагнула к выходу.

Знаю — если уйду сейчас, всё зря. Но и останусь — что тогда? Фиолетовые линии на запястье горели, как клеймо. «Коснись однажды — будет твой». Я коснулась. Мысль о цене промелькнула — и тут же утонула в его взгляде.

Он догнал меня у самой двери. Схватил за руку — крепко, но нежно, так, что я не могла вырваться, но боли не чувствовала. Развернул к себе.

И поцеловал. Властно. Так, что я забыла дышать.

Конец четвертой главы.

Глава 5. Ты и я

Так я не целовалась ещё ни с кем. Это был не поцелуй — это было падение. В пропасть, в омут, на самое дно, где нет ничего, кроме него. Его губы — жадные, горячие, требовательные — впивались в мои, и я отвечала, теряя голову. Забывая, где мы, кто мы, что было час назад. Вкус его губ — сладковатый, с нотками энергетика и табака — кружил голову сильнее любого коктейля.

В голове мелькнули фиолетовые линии — и тут же потонули в его губах.

Я чувствовала его дыхание, его пульс, его желание. Его руки скользнули по моей спине, прижимая к себе. Моё сердце билось в унисон с его — бешено, сбивчиво. Мы дышали в одном ритме, и он заполнял всю комнату.

Он оторвался от моих губ на секунду — только чтобы сбросить рубашку. Ткань упала на пол с лёгким шелестом, пуговицы звякнули о бетон. Я провела ладонями по его груди, по плечам — кожа горячая, мышцы перекатываются под пальцами, твёрдые, упругие. Он подхватил меня на руки, и я обвила ногами его талию — инстинктивно, будто делала это сотни раз. Не отпуская, он перенёс меня к столу, смахнул на пол какие-то бумаги, наушники, флешки. Они посыпались с глухим стуком — но нам было всё равно.

Я оказалась на столе. Деревянная столешница — холодная, шершавая. Но я не замечала холода. Он нависал сверху, и в его глазах горело то, от чего у меня перехватывало дыхание. Желание. Голод. Что-то древнее и неукротимое.

— Ты... — выдохнул он. — Кто ты?

Вместо ответа я притянула его за шею и поцеловала сама.

Его губы опускались всё ниже. Ключицы, грудь, живот. Он целовал меня везде, куда мог дотянуться. Нежно, медленно — сводя с ума. Каждое прикосновение его губ оставляло на коже огненный след, заставляло выгибаться, хватать ртом воздух. Его губы скользили по моему телу, как первый летний дождь по разгорячённой земле. Оставляли влажный след. Заставляли кожу гореть, покрываться мурашками, дрожать.

Я выгнулась дугой, запустив пальцы в его чёрные волосы. Они были мягкими, шелковистыми, вились вокруг пальцев. В голове не осталось ни одной мысли. Только желание. Только он. Только этот момент — который тянулся вечность и в то же время пролетал мгновение.

— Пожалуйста... — услышала я свой голос. Хриплый, чужой, умоляющий.

Он понял. Легким движением снял с меня платье — ткань скользнула по телу и упала на пол, рядом с его рубашкой. И мы слились в танце наслаждения. Движения — сначала осторожные, почти робкие — становились всё быстрее, глубже, откровеннее. Он стонал, кусая губы — те самые пухлые губы, которые я так долго хотела поцеловать. Этот звук сводил меня с ума, заставлял тело выгибаться ему навстречу, впиваться ногтями в спину.

Мы делали это снова и снова. Останавливались, чтобы перевести дыхание, и набрасывались друг на друга с новой силой — будто боялись, что это последний раз. Время исчезло. Был только он, только я, только этот тесный мирок диджейской, пропахший музыкой, сигаретным дымом и нашим потом. Прожекторы за окном давно погасли, музыка стихла — но мы не замечали.

Я потеряла счёт времени. Может, прошёл час. Может, два. Мы лежали на столе, тесно прижавшись друг к другу, и я слушала, как бьётся его сердце — медленнее, спокойнее. Ритм постепенно выравнивался. Его рука гладила мои волосы.

— Это безумие, — прошептал он мне в волосы. — Меня будто ударило током. Я не знал, что ты сделаешь этот шаг. А сегодня... сегодня ты зашла, и я не мог отвести взгляд.

Я замерла.

Ещё сегодня днём он проходил мимо, едва кивнув. А вечером... вечером у него была она. Рыжая. Я видела. Или не было? Или это был сон? Всё перепуталось в моей пьяной голове.

В дверь громко постучали.

— Антон! — раздался женский голос, строгий, хозяйский. — Ты там? Клуб закрывается, через полчаса свет гашу!

Он чертыхнулся — тихо, сквозь зубы, — сполз со стола, начал натягивать джинсы. Я тоже завозилась, ища платье в темноте. Нащупала ткань на полу, набросила на себя, дрожащими руками поправила лямки, застегнула пуговицы.

— Иду, тёть Зин! — крикнул он, застёгивая рубашку. Повернулся ко мне, взял за плечи. — Надо выходить. Провожу тебя.

Мы выскользнули в коридор. Тётя Зина, полная женщина в ситцевом халате, уже стояла у входа, позвякивая ключами. Увидев нас, понимающе хмыкнула — уголки губ дрогнули в усмешке, — но ничего не сказала. Только покачала головой и отвернулась.

Ночь встретила нас прохладой и запахом скошенной травы. Небо на востоке начинало светлеть — розово-золотая полоса разгоралась над горизонтом, обещая новый жаркий день. Звезды уже гасли, уступая место рассвету. Луна скрылась за деревьями.

Антон взял меня за руку, и мы пошли через деревню. Молча. Только наши шаги по гравию да лай собак где-то вдалеке. Дома спали, — лишь в одном окне горел тусклый свет.

У бабушкиного забора он остановился. Повернул меня к себе, заглянул в глаза — тёмные, глубокие, в них отражался утренний свет.

— Завтра увидимся? — спросил он тихо.

Я кивнула. Слова застряли в горле.

Он поцеловал меня — легко, в уголок губ — и ушёл. Быстро, почти бегом, будто боялся, что если обернётся, то не сможет уйти.

Я стояла, смотрела ему вслед, и внутри всё пело. Я счастлива. Я самая счастливая девушка на свете.

Я вошла в дом, тихо пробралась в свою комнату — половицы под ногами не скрипнули ни разу, будто дом тоже спал и не хотел просыпаться. Упала на кровать, не раздеваясь, уставилась в потолок. В голове кружились обрывки мыслей, чувств, ощущений.

И только тут, в тишине, я вспомнила.

Я посмотрела на запястья. Тонкие фиолетовые линии, которые я видела, — исчезли. Растворились, будто их и не было. Но на их месте, чуть выше, там, где старуха держала меня мёртвой хваткой, проступили другие. Бледные, едва заметные — но они были.

Я провела по ним пальцем. Кожа гладкая, тёплая. Но под ней — под самой кожей — я чувствовала лёгкое покалывание. Будто там, внутри, что-то шевелилось. Жило.

Коснись однажды — будет твой.

Коснёшься дважды — будет мой.

Бред! Что это значит? Я схожу с ума?

Нет. Это всё коктейли. Дурацкие коктейли из жестяных банок. Избушка, старуха и фиолетовый свет. И эти линии — просто следы от застёжки часов. Или царапины.

Надо просто поспать. Выспаться — и утром всё пройдёт.

Я легла, натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза.

Закрыв глаза, я увидела рыжую девушку в жёлтом платье. Она улыбалась той же улыбкой, что в диджейской. Но теперь в её глазах я видела не насмешку.

Я видела торжество.

Чистое, холодное торжество.

Конец пятой главы.

Глава 6. Кошка

Я проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Сквозь тонкую занавеску оно пробивалось золотистыми полосами, ложилось на пол, на кровать, на мои руки. Тепло разливалось по телу, обещая новый жаркий день.

Я посмотрела на запястья.

Тонкие фиолетовые линии, которые я видела ночью, исчезли. Совсем. Будто их и не было. Кожа чистая, гладкая, без единой отметины. Я провела пальцем — никакого покалывания, никакого свечения.

Может, мне всё приснилось? Может, не было никакой избушки, никакой старухи, никакого фиолетового света? Я просто напилась коктейлей, убежала в лес, упала и проспала до утра?

Я села на кровати — и тут же вспомнила всё.

Его губы. Его руки. Его тело. Запах его кожи — табачный, с нотками пота и чего-то родного, от чего внутри всё переворачивалось. То, как он смотрел на меня — жадно, удивлённо, будто я была чудом.

Это мне точно не приснилось.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Улыбка сама расправила губы — тёплая, почти болезненная после стольких дней тоски.

За окном запели птицы — звонко, перекликаясь с соседнего двора. Бабушка гремела посудой на кухне: звон тарелок, шкворчание масла, её тихое ворчание. Пахло блинами и топлёным маслом. Обычное утро. Самое обычное утро в моей жизни.

Остаток лета мы провели с Антоном. Практически не расставаясь.

Это были лучшие дни в моей жизни. Я даже не знала, что так бывает — когда мир перестаёт существовать и остаётесь только вы вдвоём. Будто кто-то выключил звук вокруг, убрал всех лишних людей — и осталось только небо, трава и его рука в моей.

Мы гуляли по лесу. Он знал там каждую тропинку, каждую полянку. Водил меня за руку, показывал земляничники — маленькие красные ягоды под резными листьями. Учил различать птиц по голосам: «Вот это зяблик, а это дрозд». Я слушала и смотрела на него. Просто смотрела. Не могла насмотреться на его профиль, на ветер в чёрных волосах, на солнце, золотящее скулы.

— Ты чего? — спрашивал он, замечая мой взгляд.

— Ничего, — отвечала я. — Просто... хорошо с тобой.

Он улыбался и целовал меня в висок — легко, почти невесомо. От этого поцелуя по коже бежали мурашки.

Однажды мы остались на ночь в палатке в лесу. Бабушка ругалась, но отпустила — взяла слово, что вернусь утром. Мы развели костёр, жарили сосиски на палках — они подгорали, чадили, но казались вкуснее любого ресторанного блюда. Он рассказывал мне про город, где живёт, про свою школу, про друзей. Голос низкий, тягучий, как мёд.

— А у тебя кто-то был? — спросила я тихо, глядя в огонь.

Он помолчал. Потом взял мою руку — крепко, надёжно.

— Было, — сказал просто. — До тебя. Но это не считается.

— Почему?

— Потому что это не ты.

Я ничего не ответила. Только придвинулась ближе и уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах дыма и его кожи.

Ночью, в палатке, когда мы лежали на надувных матрасах и слушали, как где-то ухает сова, он гладил мои волосы и шептал:

— У тебя волосы как лунный свет.

Я засмеялась, чтобы не спугнуть эту минуту.

— Глупости.

— Честно.

Он приподнялся на локте, заглянул мне в глаза. В темноте его лицо — только блеск глаз и смутный силуэт, но я чувствовала его взгляд. Тяжёлый, жаркий.

— Знаешь, — сказал он тихо. — Я боюсь, что если посмотрю в твои глаза слишком долго, то пропаду.

Я потянулась и поцеловала его сама.

Мы катались на лодке по озеру. То самое, у которого я нашла избушку. Днём оно выглядело совсем обычным — прозрачная вода, камыши, кувшинки с жёлтыми сердцевинами. Никакого фиолетового свечения. Никакой избушки на берегу. Я специально всматривалась в ту сторону — только лес, густой, зелёный, обычный.

— Чего ищешь? — спросил Антон, гребя веслами.

— Ничего, — соврала я. — Просто любуюсь.

Мы ходили на пикники с его друзьями. Они подкалывали его, что он пропал, ходит как влюблённый кот, что мы его больше не увидим. Он отшучивался, кидал в них травой — но под столом его рука всегда находила мою и не отпускала.

Мы целовались на заднем ряду в клубе, когда он работал. Между треками он подходил ко мне, садился рядом, обнимал за плечи. Я смотрела, как он управляет прожекторами — пальцы ловко скользят по регуляторам, разноцветные лучи режут полумрак, — и думала: как хорошо, что тогда я зашла. Как хорошо, что всё так вышло.

Я даже забыла про рыжую. Почти.

Иногда, когда мы занимались любовью — в палатке, в его комнате, на сеновале у соседа, — перед глазами всплывала её улыбка. Победоносная. Насмешливая. Я вздрагивала, замедлялась. Но Антон этого не замечал. Я прогоняла видение. Её нет. Есть только я и он.

Лето подходило к концу.

Воздух стал чуть прохладнее, ночи — длиннее. Где-то вдали уже желтели первые листья, хотя трава всё ещё была зелёной.

Мы сидели на крыльце его дома — он снимал комнату у местной бабушки — и считали звёзды. Получалось плохо: постоянно сбивались и начинали заново. Пахло поздними цветами и увядающими травами.

— Я всё придумал, — сказал он вдруг.

— Что?

— Как нам не расставаться. Я переведусь в твой институт.

Я села, уставилась на него. Сердце пропустило удар.

— В смысле? Ты же в своём городе...

— Передумал. — Он пожал плечами, будто речь шла о выборе мороженого. — Подумаешь, документы забрать. Я смогу.

— Антон...

— Тихо. — Он прижал палец к моим губам. — Я решил. И не спорь.

Я не спорила. Просто обняла изо всех сил, уткнулась лицом в его шею и заплакала — от счастья, от неверия, от того, что это вообще происходит со мной.

— И ещё, — сказал он, когда я отпустила. — Мы будем жить вместе. Я уже смотрел объявления. Есть одна квартирка недалеко от института. Маленькая, но уютная. Представляешь? Просыпаться и сразу видеть тебя.

У меня перехватило дыхание.

— Мы всё спланируем, — продолжал он, глядя в звёздное небо. — Будем учиться, работать. Вечерами гулять. А по выходным...

— Что по выходным? — шепнула я.

— По выходным будем делать вид, что мы туристы в своём городе. Музеи, парки, кафе. Я хочу узнать тебя всю. Каждый день. Каждый час.

Я смотрела на него и не верила. Что так бывает. Что мне так повезло.

— Я согласна, — сказала я. — На всё согласна.

Он поцеловал меня. Звёзды кружились в медленном танце. Весь мир был только наш.

Мы разъехались в конце августа.

Он уехал к себе — поговорить с родителями, забрать документы из института. Я вернулась в город, к родителям. Мы созванивались каждый вечер. Иногда по два раза. Иногда засыпали с трубкой у уха, слушая дыхание друг друга.

— Две недели, — говорил он. — Всего две недели, и я приеду подавать документы.

— Я буду ждать, — отвечала я.

Я ждала. Считала дни, часы, минуты. Переставляла галочки в календаре, представляла нашу встречу на вокзале, как я брошусь ему на шею, как мы пойдём смотреть ту самую квартирку.

На тринадцатый день позвонила его мама.

Я взяла трубку, ещё улыбаясь — думала, это он с другого номера.

— Алло?

— Алина? — голос чужой, сдавленный. — Это мама Антона...

Улыбка сползла с моего лица. Внутри всё оборвалось.

— Что-то случилось?

Пауза. Длинная, бесконечная пауза, в которой уместилась вся моя жизнь. Я слышала, как на том конце кто-то всхлипывает.

— Алин... Антона больше нет. Он погиб.

Новость ударила в виски. Сжала лёгкие, перекрыла горло, остановила сердце.

— Что? — выдохнула я. — Как?

— Он... он выпал из окна. Там кошка сидела на карнизе, он полез её спасать... Господи, Алин, прости, я не знаю, как сказать...

Я не слышала дальше. Слова рассыпались на бессмысленные звуки.

Пальцы побелели. Телефонная трубка жалобно заскрипела. Я сжимала её так, что пластик треснул и острой кромкой порезал кожу.

— Алин? Алин, ты слышишь? Алин!

Я выронила трубку. Она упала с глухим стуком. Прижала палец к губам — на языке металлический привкус крови. Посмотрела на руку.

Из пореза сочилась кровь.

И на секунду — всего на одну страшную секунду — мне показалось, что на полу сидит кошка. Огромная, рыжая кошка.

В голове пульсировало: это невозможно. Но это было.

Я потеряла сознание.

Очнулась на полу. Рядом валялась разбитая трубка, на линолеуме темнели капли — красные, обычные, человеческие. Голова гудела, в ушах звенело.

Я с надеждой посмотрела на телефон.

Хоть бы это был дурной сон. Хоть бы сейчас зазвонил будильник, и я проснулась, и оказалось, что это просто кошмар. Что Антон жив. Что он смеётся и говорит: «Ну чего ты, глупая, я здесь».

Телефон молчал.

Я посмотрела на руку. Глубокий порез. Засохшая кровь по краям.

Осмотрелась. Кошки не было.

Значит, показалось. Просто показалось.

Но легче не стало.

Его похоронили в его городе. Я не поехала. Не смогла.

Я просто лежала на кровати и смотрела в потолок. День. Два. Неделю. Мать заходила, что-то говорила, ставила еду на тумбочку. Еда остывала, я не притрагивалась. Я не чувствовала ни голода, ни жажды, ни времени.

Следующие полгода я не могла нормально жить. Я просто существовала. Ходила в институт, сдавала экзамены, получала оценки — на автомате, не помня ничего. Одногруппники отстали, перестали звать на вечеринки, перестали заговаривать. Я стала тенью — серой, незаметной, никому не нужной.

Я поступила в тот самый институт, который мы выбрали вместе, потому что он хотел, потому что мы планировали. Я шла по коридорам и искала его глазами. Глупо. Иррационально. Но я искала.

Ночью мне снилась кошка. Рыжая. С жёлтыми глазами. Она сидела на карнизе и смотрела на меня — пристально, немигающе. А потом прыгала вниз, в темноту.

Конец шестой главы.

Глава 7. Магия

Прошёл почти год.

Я учусь на первом курсе. Живу одна в съёмной квартире. Почти не разговариваю с одногруппниками, на вечеринки не хожу. Тень — серая, незаметная, никому не нужная.

Иногда вспоминала Антона. Как он эффектно закатывал глаза на чью-то глупую шутку. Как включал музыку слишком громко — даже когда народ просил потише — и снисходительно улыбался. «Я тут главный», — говорила его поза за пультом. Лёгкая самоуверенность раздражала окружающих. А меня почему-то цепляла.

Дни тянулись однообразно. И именно тогда я начала замечать за собой нечто странное.

Каждый раз, когда меня что-то не устраивало или мне чего-то не хотелось, стоило только взглянуть человеку в глаза — и он становился покорным. Продавец в магазине, который пытался нахамить, вдруг сникал и извинялся. Преподаватель, собиравшийся вызвать меня к доске, неожиданно терял мысль и отворачивался. Один взгляд — и чужая воля тает, как снег под солнцем.

Я не понимала, что это. Дар? Проклятие? Но мне стало интересно.

И я начала учиться управлять этим всерьёз.

Сначала робко, на грани страха и любопытства. Проверяла границы. Как далеко могу зайти? Как долго продержится эффект?

Первая серьёзная проверка случилась на экзамене по философии. Зачёт я сдавала уже второй раз. Преподаватель — сухой, педантичный мужчина лет пятидесяти, с жёстким взглядом — принципиально не ставил «автоматы». Я выучила билеты, но едва открыла рот, как слова перемешались в голове в вязкую кашу. Он уже взял ручку, чтобы поставить «неуд». Я посмотрела ему в глаза. Не зло, нет. Просто попросила — мысленно, беззвучно: «Поставьте пятёрку. Я же старалась». На секунду его лицо обмякло, веки дрогнули. Потом он молча перелистнул зачётку, поставил пятёрку и, чуть хмурясь, протянул мне. «Идите». Я вышла с мокрыми ладонями. Сердце колотилось так, что я боялась — оно выпрыгнет. Но в тот момент я ещё не понимала, насколько это опасно.

В автобусе, возвращаясь с пар, я заметила парня. Сидел, уткнувшись в телефон. Даже не думал уступать место пожилой женщине с тяжеленными сумками. Я просто посмотрела ему в глаза. Он вскочил — будто его подбросило — и жестом пригласил женщину сесть. Сам отошёл в конец салона, недоуменно хмурясь. Не понимал, зачем это сделал.

Забавный случай вышел в супермаркете, когда я торопилась на подработку. В кассу я влетела последней, но впереди стоял грузный мужчина с тележкой, забитой под завязку. Он неторопливо раскладывал продукты на ленте, будто у него впереди была вечность. Я мельком встретилась с ним взглядом : «Пропустите меня, ну пожалуйста, я опаздываю». Он виновато улыбнулся и отошёл, приглашающе махнув рукой: «Девушка, проходите, вы, наверное, очень спешите». Я пролетела мимо, бросив сдавленное «спасибо». Уже на улице, отдышавшись, я не знала, смеяться мне или плакать. Этот дар делал мою жизнь легче.

Потом была старая преподавательница из социологии. Еле тащилась по коридору с кипой книг. Один взгляд — и через мгновение заведующий кафедрой, вечно занятой и высокомерный мужик, бросил свои бумаги, подбежал к ней, взял книги и понёс на третий этаж.

Я замирала от восторга и ужаса одновременно. Как это работает? Почему я могу это делать?

Но чем больше я пользовалась даром, тем сильнее хотелось его использовать. Желания становились всё изощрённее.

Однажды ночью, возвращаясь с подработки из «Уголка», я забрела в тёмный переулок. Там стоял подозрительный тип — кожаная куртка, тяжёлый взгляд. Он шёл прямо за мной. Сердце колотилось, ноги немели. А потом я разозлилась.

Резко развернулась. Посмотрела ему прямо в глаза.

«Ты меня охраняешь», — мысленно приказала я.

Он замер, моргнул — и послушно побрёл за мной. Я шла через весь город, пока не оказалась у своего подъезда. Только тогда, когда за мной захлопнулась дверь подъезда, я выдохнула. И тут же накатил стыд. Я использовала живого человека как марионетку. Ночи — самое уязвимое время, и я выбрала сама.

Вторая серьёзная ситуация произошла в метро. Ко мне пристала пьяная компания — трое парней, громкие, наглые. Начали цепляться, преградили путь. Я сжала кулаки, внутри закипела злость. Посмотрела на самого активного — прямо в глаза, не моргая. «Ударь его».

Он резко побледнел, дёрнулся — и накинулся на своего друга. Им стало уже не до меня. Я стояла, прислонившись к колонне, и наблюдала, как они избивают друг друга. Дрожала уже не от страха, а от силы, которая плескалась во мне, как кислота в стеклянной колбе. Я могла остановить насильника, могла разрушить чужую волю. И это пугало больше, чем любой маньяк в переулке.

Дальше — больше.

Я перестала платить. Зачем платить, если можно один раз взглянуть на официанта или бармена — и они великодушно улыбаются: «Не переживайте, сегодня за счёт заведения»?

Однажды в кафе, где я работала, я увидела симпатичного парня. Высокий брюнет с карими глазами. С ним за столиком сидела его девушка. Красивая. И наглая. Она весь вечер чем‑то возмущалась. Когда я принесла заказ, она посмотрела на меня свысока, насмешливо кривя губы.

— Девушка, можно побыстрее, — прикрикнула она.

Меня захлестнула злость..

Я приказала ему: весь вечер говорить только обо мне. Даже когда они уйдут. И он болтал — без остановки, — пока она не разревелась и не выбежала на улицу. А я с улыбкой пошла принимать следующий заказ.

Чувствовала себя богиней.

Ещё я заметила: это работает только на мужчин. Женщины почему-то не поддавались. И это пугало меня куда сильнее, чем любые бессонные ночи. Дар становился сильнее с каждым днём. Он был частью меня — слишком глубоко, чтобы вырезать. Я уже догадывалась, что он — часть той сделки, о которой пыталась забыть. Но не хотела об этом думать.