Параллельный мир. Любовь

Она посмотрела на свои руки. Кожа была покрыта светящейся пыльцой, а на груди, там, где раньше была футболка, теперь красовались сложные узоры из впитавшихся искр — карта этого леса, отпечатавшаяся на ее теле.

Она была голой, грязной, истощенной и находилась в мире, где ее тень пыталась ее убить.

Ксения шагнула в арку.

Пространство внутри шара не соответствовало его внешнему объему. Снаружи он казался размером с грузовик. Внутри же Ксения оказалась в огромном, цилиндрическом зале. Стены были сделаны из матового стекла, за которым с ревом неслась та самая жидкость.

В центре зала, в воздухе, не касаясь пола, висела платформа. На ней стояло кресло. Оно напоминало зубоврачебное, но сделанное из переплетенных живых лиан и холодного металла.

А перед креслом стояла фигура.

Ксения замерла, инстинктивно пытаясь прикрыться руками.

Но фигура не была гуманоидом.

Она была похожа на человека, собранного из осколков разбитого зеркала. У нее были две руки, две ноги, голова. Но все это состояло из острых, переливающихся граней. У фигуры не было лица — только гладкая, отражающая поверхность, в которой Ксения увидела не себя, а искаженную, растянутую версию этого мира: фиолетовое небо, перевернутый лес и океан крови.

Фигура повернулась к ней. Движение было не механическим, а текучим — осколки зеркала просто перетекли с одной стороны на другую, перестроив геометрию плеча.

Фигура подняла руку. Вместо ладони у нее был веер из тончайших, острых как бритва лезвий.

Ксения приготовилась к смерти. Или к интеграции.

Но фигура не сделала шага навстречу. Она просто указала лезвиями на кресло.

Затем зазвучал голос. Он не исходил от зеркального существа. Он звучал отовсюду и ниоткуда, вибрируя прямо в костях Ксении.

— Носитель зафиксирован, — сказал голос. В нем не было эмоций, только чистая, холодная констатация протокола. — Уровень отторжения материи: восемьдесят два процента. Критический.

Ксения сглотнула. Горло пересохло. — Я… я не хотела сюда, — голос сорвался на хрип. — Я просто замкнула цепь.

— Цепь была разомкнута триста сорок два стандартных цикла, — ответил голос. — Ты замкнула ее биологическим ключом. Ты — Ключ.

— Я Ксения.

— Имя переменной не имеет значения. Имеет значение функция. Ты несешь в себе сингулярность. Твое присутствие дестабилизирует локальный континуум.

Зеркальная фигура плавно, без единого звука, подплыла к стене. Стекло перед ней расступилось, открывая поток светящейся жидкости. Фигура погрузила свои зеркальные руки в индиго.

— Твоя органика распадается, — продолжил голос. — Законы этого слоя реальности враждебны углеродной форме жизни. Если ты не адаптируешься, ты превратишься в статический шум в течение трех местных циклов.

— Как? — выдохнула Ксения. — Как мне адаптироваться?

Зеркальная фигура вынырнула из потока. С ее зеркальных пальцев стекала не жидкость, а чистый свет. Она снова указала на кресло.

— Слияние. Добровольная интеграция. Мы заменим твою углеродную матрицу на фотонно-кристаллическую. Ты сохранишь сознание. Ты сохранишь память. Ты перестанешь быть гостьей. Ты станешь частью Архитектуры.

Ксения посмотрела на кресло из живых лиан. Она посмотрела на свои руки, которые уже начали покрываться мелкими, болезненными трещинами — кожа не выдерживала натяжения от боковой гравитации. Она посмотрела на свое отражение в зеркальной фигуре.

Страх никуда не делся. Он пульсировал в висках, требуя бежать, прятаться, искать путь назад. Но пути назад не было. Дверь закрылась.

Она сделала шаг к креслу. Ноги подкашивались.

— Больно будет? — спросила она, и это прозвучало до смешного обыденно, как вопрос медсестре перед уколом.

— Понятие «боль» неприменимо к процессу перестройки решетки, — ответил голос. — Будет иначе.

Ксения села в кресло. Лианы тут же пришли в движение. Они не оплели ее, удерживая. Они мягко коснулись ее спины, рук и ног, словно проверяя температуру.

— Закрой глаза, — приказал голос.

Ксения зажмурилась. Сердце билось так сильно, что, казалось, оно пытается пробить грудную клетку и сбежать.

Она почувствовала первое прикосновение света.

Это началось с глаз. Даже сквозь закрытые веки она увидела ослепительную белизну. Лианы на ее предплечьях впрыснули что-то — это не был яд, это была информация. Холодная, структурированная, математически безупречная.

Боль пронзила ее тело, но это была не боль от огня или ножа. Это была боль расширения. Каждая ее кость, каждая мышца, каждая клетка начала вибрировать на новой частоте. Ей казалось, что ее растягивают на молекулярном уровне, как резиновую ленту.

— Не сопротивляйся, — произнес голос, когда Ксения инстинктивно выгнулась от спазма.

Она попыталась вдохнуть, но легкие больше не требовали кислорода. Воздух этого мира теперь входил в нее напрямую, питая не кровь, а саму структуру ее нового, формирующегося тела.

Она чувствовала, как распадается ее кожа. Как углеродные связи рвутся, уступая место чему-то более твердому, более упорядоченному.

И вместе с телом начало меняться сознание.

Страх не исчез. Он трансформировался. Паника превратилась в холодный расчет. Ужас перед неизвестным — в аналитический интерес.

Она больше не была Ксенией, младшим аналитиком из Москвы.

Она стала точкой пересечения. Узлом.

Она открыла глаза.

Зеркальная фигура все еще стояла рядом. Но теперь Ксения видела ее иначе. Она видела не осколки, а потоки данных, текущие между гранями. Она видела, как фигура общается с шаром, передавая гигабайты информации через прикосновение к стене.

— Процесс завершен на сорок процентов, — сообщил голос. — Ты адаптируешься.

Ксения посмотрела на свои руки.

Они больше не были покрыты трещинами. Кожа стала полупрозрачной, с легким перламутровым отливом. Под ней больше не пульсировали вены. Там текли тонкие нити жидкого света.

Она подняла руку. Тень, которую она отбросила, больше не была фиолетовой и не пыталась оторваться. Тень была черной, плотной, геометрически идеальной. И она лежала строго под ней, подчиняясь новому, локальному вектору гравитации, который Ксения теперь чувствовала как часть себя.

Она встала с кресла. Лианы отпустили ее.

Ксения сделала шаг. Она больше не боролась с боковой гравитацией. Она использовала ее. Она наклонила корпус и буквально «скользнула» в сторону, переместившись на пять метров за долю секунды, словно встала на невидимый сноуборд.

Она посмотрела на черный компас в кармане. Прибор больше не был нужен. Она сама была теперь компасом. Она чувствовала «склон» этого мира, его гравитационные линии, узлы сети лиан под землей.

— Что я теперь? — спросила она, и ее собственный голос прозвучал чисто, без хрипоты, резонируя с металлическим полом.

— Ты — Наблюдатель, — ответил голос. — Твоя сингулярность стабилизирована. Твоя задача — фиксировать аномалии в приграничных слоях. Ты — глаза Архитектуры в физическом мире.

Ксения подошла к стене из матового стекла. Поток жидкости цвета индиго несся мимо. Она приложила ладонь к поверхности.

Стекло подернулось рябью. Информация хлынула в нее — не через глаза, а напрямую в зрительную кору. Она видела маршруты медуз, пульс деревьев на другом конце континента, температуру кровавого океана и траекторию падения каждого листа в перевернутом лесу.

Она убрала руку.

Ксения посмотрела на свое отражение в гладкой поверхности шара. На нее смотрела женщина с кожей из лунного камня и глазами, в которых отражался весь этот невозможный, звенящий, падающий вбок мир.

Она больше не была уставшей девушкой, ненавидящей понедельники.

Она была дома.

Ксения повернулась к зеркальной фигуре и слегка склонила голову в жесте, который не был человеческим поклоном, а был принятием протокола.

— Где следующий разрыв? — спросила она.

Голос Архитектуры ответил мгновенно, высветив на поверхности шара карту искаженных координат:.

Примечание: В тексте использованы элементы, отсылающие к концепции субъективной реальности и трансформации восприятия, характерные для философской прозы и социальной драмы, а также детально описано взаимодействие героя с измененной физикой мира, что соответствует заявленному жанру фэнтези с элементами психологической трансформации.

Глава 3. Незнакомец в толпе

Холодный свет чужого утра просачивался сквозь высокие окна транспортного узла.

Ксения стояла у края перрона, вцепившись пальцами в холодный мрамор балюстрады так, что побелели костяшки. Архитектура назвала ее Наблюдателем. Вручила ей новое тело, способное скользить по гравитационным течениям этого мира, как сёрфер по волне. Она чувствовала пульс города под ногами, слышала шепот данных в стеклянных стенах. Но все это величие, вся эта кристаллическая геометрия вдруг показались ей тесной, душной камерой.

Потому что память — упрямая, нелогичная, человеческая — отказывалась умирать.

Перед глазами стояла не перламутровая кожа рук, а красная, пузырящаяся краска на стенах подъезда в Чертаново. Она помнила запах мокрого асфальта. Помнила, как жали новые туфли в день защиты диплома. Эти воспоминания были фантомными болями. Ампутацией того, кем она была.

Она должна вернуться.

Мысль была острой, горячей, почти болезненной. Ксения закрыла глаза, пытаясь нащупать ту нить, что связывала ее с подвалом. Она представила мокрый бетон, запах озона, кость в своей руке. Она потянулась к этому образу всем своим новым, световым существом.

Ничего.

Пустота ответила ей глухим, равнодушным эхом. Дверь закрылась. Механизм в НИИ, должно быть, снова спит, погребенный под тоннами московской пыли.

— Гражданка?

Голос ударил по нервам, как электрический разряд.

Ксения вздрогнула и открыла глаза. Перед ней стоял патрульный.

Он не был похож на зеркальную фигуру из шара. Это был человек. Высокий, облаченный в тяжелую броню из черного композита, которая казалась здесь, среди легких стеклянных конструкций, пережитком варварской эпохи. На его плече тускло мерцал герб — сжатая спираль, вписанная в око. Служба Континуума.

Его взгляд был тяжелым, свинцовым. Он сканировал ее не приборами — он смотрел прямо в душу, и то, что он там видел, ему категорически не нравилось.

— Ваши документы, — произнес он. Слова падали в звенящую тишину перрона, как камни.

Ксения открыла рот, чтобы ответить, но горло перехватило спазмом. Документы? У нее не было ничего, кроме черного компаса, который теперь стал частью ее собственной нервной системы. На ней было платье из синтетического волокна, которое она подобрала в автомате выдачи на выходе из узла. Грубая земная ткань казалась наждачной бумагой на фоне ее новой, чувствительной кожи. Она выглядела как сумасшедшая. Как беглянка.

— Я… я потеряла их, — голос прозвучал тонко, по-детски. Совсем не так, как должен звучать голос Наблюдателя. — Там, в поезде.

Патрульный прищурился. Его напарник, стоявший чуть поодаль, медленно начал обходить Ксению по дуге, отрезая путь к путям.

— Потеряла? — переспросил первый. В его голосе не было злости. Только бесконечная, профессиональная усталость. — В секторе А-7 зафиксирован всплеск энтропии. Несанкционированный прокол. Вы находились в радиусе поражения.

Он сделал шаг вперед. Тяжелый ботинок гулко ударил по мрамору.

— Пройдемте с нами. Вам нужно пройти деактивацию остаточного резонанса. Это для вашей же безопасности.

Деактивация. Слово повисло в воздухе, пахнущее стерильностью, болью и безвозвратностью. Они заберут ее свет. Превратят обратно в кусок мяса и костей, а затем, вероятно, изолируют, чтобы она не «дестабилизировала континуум».

Ксения сделала шаг назад. Инстинкт, древний, животный, кричал: «Беги».

Она посмотрела на край платформы. Там, внизу, по рельсам струились не поезда, а потоки магнитной индукции. Если она прыгнет, если позволит гравитации подхватить ее…

— Стоять, — рявкнул патрульный, заметив ее взгляд.

И в этот момент из толпы, текущей к посадочным капсулам, вынырнул он.

Он не выделялся. В этом и был его главный талант. Обычное лицо, которое мозг отказывается запоминать: чуть взъерошенные русые волосы, легкая щетина, простая серая куртка из грубой шерсти, которая совершенно не вязалась с высокотехнологичным окружением. Ему было не больше двадцати пяти.

Евгений.

Он не смотрел на патрульных. Он смотрел прямо на Ксению. И в его глазах не было удивления. Только спокойное, почти пугающее понимание.

Он подошел к ней вплотную, вторгаясь в ее личное пространство так нагло, что патрульные на секунду замерли от такой дерзости.

— Прости, я опоздал, — сказал он Ксении. Его голос был низким, с легкой хрипотцой, и в нем звучала такая искренняя, бытовая досада, что Ксения на мгновение поверила в этот театр. — Автобус в пробке застрял. Я же говорил, нужно было на аэротакси. Мама нас убьет, мы опоздали на регистрацию.

Он схватил Ксению за руку. Его пальцы были теплыми, почти горячими. Живыми.

Ксения замерла. От него пахло озоном, дешевым кофе и чем-то неуловимо родным, земным.

— Отпусти гражданку, — голос патрульного снова обрел стальную твердость.

Евгений медленно повернул голову. Он посмотрел на офицера снизу вверх, но во взгляде парня было столько ленивого превосходства, что патрульный невольно сделал полшага назад.

— Мы опаздываем на рейс до Алькора, офицер, — Евгений говорил вежливо, даже заискивающе, но каждое слово сочилось ядом. — Невестка на девятом месяце. Вы же не хотите, чтобы ребенок родился прямо в зоне досмотра? У вас тут бюрократия такая, пока форму 12-Б заполните, воды отойдут.

Он начал мягко, но настойчиво оттеснять Ксению назад, в толпу.

— Ваши документы, — повторил патрульный, но уверенности в его голосе поубавилось. Сектор А-7 был зоной аномалий. Связываться с беременной невесткой, которая вот-вот родит, в его утренний график явно не входило.

— В левом кармане, — отмахнулся Евгений. — Девушка, скажи ему, где наши документы! У тебя же сумочка!

Он больно ткнул Ксению локтем в бок, возвращая ее в реальность.

Ксения моргнула. Театр абсурда. Этот парень, обычный, земной, пахнущий пылью, только что спас ее от службы Континуума, прикрываясь беременной невесткой, которой не существовало.

— Да, — выдохнула она, подыгрывая. Голос все еще дрожал, но теперь от адреналина. — Они у мужа. Он… он пошел в уборную.

— Вот! — Евгений торжествующе указал на уходящий поток людей. — Видите? Уборная. Третий триместр, понимаете? Почки.

Патрульный тяжело вздохнул. Его напарник уже отвернулся, потеряв интерес.

— Чтобы через пять минут были на регистрации, — бросил он. — И если вы из сектора А-7, советую пройти медблок. Радиация шуток не любит.

— Обязательно! — крикнул Евгений им вслед, а затем, не меняя лица, резко дернул Ксению за руку, увлекая за собой в узкий служебный коридор, мимо которого они только что прошли.

Они бежали. Коридор был узким, пахнущим озоном и горячим металлом. Евгений тащил ее за собой, петляя между какими-то гудящими трансформаторами.

— Сюда, — он толкнул неприметную дверь, больше похожую на вентиляционный люк.

Они вывалились наружу.

Здесь был Нижний Город.

Если транспортный узел сиял стерильной чистотой, то здесь царил хаос. Небо закрывали многоуровневые эстакады, с которых капала какая-то маслянистая жидкость. В воздухе висел смог, пахнущий жареным мясом, озоном и отчаянием. Вокруг сновали сотни людей: торговцы с лотками светящихся грибов, курьеры на магнитных досках, нищие, закутанные в лохмотья из старых голографических баннеров.

Евгений захлопнул люк. Повернул тяжелую задвижку.

И только тогда Ксения заметила, как сильно дрожат его руки.

Он прислонился спиной к грязной стене, запрокинул голову и расхохотался. Это был смех облегчения, граничащего с истерикой.

— Божечки-кошечки, — выдохнул он, вытирая выступившие на глазах слезы. — Ты бы видела свое лицо. Как у лемура, которого спросили таблицу умножения.

Ксения медленно сползла по стене рядом с ним. Ноги, привыкшие к левитации, отказывались держать вес в обычном режиме. Адреналин отступал, оставляя после себя ватную слабость и звон в ушах.

— Они бы меня… — начала она, но горло снова перехватило.

— Деканнулировали, — кивнул Евгений, мгновенно став серьезным. Он достал из внутреннего кармана куртки плоскую флягу. — Выпей. Это местный бренди. Гадость, но мозги на место ставит.

Он протянул ей флягу. Ксения взяла ее. Стекло было холодным и липким. Она сделала глоток. Жидкость обожгла пищевод, разливаясь по венам жидким огнем. Это была самая земная вещь, которую она почувствовала за последние сутки.

— Спасибо, — прошептала она, возвращая флягу. Пальцы их соприкоснулись.

Ксения вздрогнула. От него шел жар. Не физический — эмоциональный. Он был как открытая печь после стерильного холода Архитектуры.

— Не за что, — Евгений убрал флягу. Он смотрел на нее в упор, и его взгляд больше не был насмешливым. Он был острым, сканирующим, почти болезненным. — Ты не местная.

Это был не вопрос.

Ксения попыталась сыграть удивление, но мышцы лица, привыкшие к перламутровой неподвижности новой кожи, плохо слушались.

— О чем ты? — голос прозвучал неестественно высоко. — Я просто… из нижнего кольца.

— Нижний кольцо? — Евгений тихо фыркнул. — Девушка, у тебя на шее след от воротника. Белый. Ты носишь что-то синтетическое, что не пропускает фотонную эмиссию. В Нижнем кольце дети рождаются с татуировками нейроинтерфейса. А у тебя кожа… — он наклонился ближе, и Ксения почувствовала его дыхание на своей щеке. — Ты светишься изнутри, когда злишься. Как перегоревшая лампа.

Ксения инстинктивно отпрянула. Прижалась лопатками к холодной стене.

— Я не понимаю, о чем ты, — солгала она.

Евгений тяжело вздохнул. Он провел рукой по лицу, размазывая по щеке слой городской грязи.

— Ладно, — сказал он устало. — Хочешь играть в шпионов — играй. Только учти, Континуум не любит игры. Тот патруль… они не за документами шли. Они шли за «эхом». Твой прокол в А-7 оставил след. Радиационный, гравитационный, называй как хочешь. Они бы забрали тебя в Лабиринт. А оттуда не возвращаются прежними.

Он смотрел на нее с какой-то горькой жалостью.

— Ты ведь только что оттуда, да? Из-за Грани.

Удар пришелся точно в цель. Ксения почувствовала, как к глазам подступают горячие, совершенно человеческие слезы. Она моргнула, и две капли сорвались вниз, прочертив дорожки на ее щеках.

— Я просто хотела домой, — прошептала она. — Я была в подвале. Там была кость. И свет. А потом… деревья, которые растут вниз. И они хотели забрать мой свет.

Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись в беззвучном рыдании. Вся абсурдность, весь ужас последних часов, вся боль потери собственного тела — все это прорвалось наружу грязным, уродливым потоком.

Евгений не отшатнулся. Он не стал ее утешать фальшивыми словами. Он просто сел ближе. Так близко, что их плечи соприкоснулись. И его тепло стало для нее якорем.

— Тише, — сказал он очень тихо, почти в самое ухо. — Здесь, внизу, Континуум слеп. Но у них есть уши. Плачь про себя.

Ксения кивнула, не отнимая рук от лица. Она дышала, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

— Как тебя зовут? — спросил он после долгой паузы.

— Ксения, — она опустила руки. Лицо горело. — А тебя?

— Евгений, — он слабо улыбнулся краешком губ. — Для друзей — Женька. Но друзей у меня нет. Слишком опасная профессия.

— Профессия? — Ксения вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Ты не курьер. И не торговец грибами.

— Я — мусорщик, — Евгений усмехнулся, но в глазах стояла сталь. — Собираю то, что выпадает из дыр в реальности. Кусочки твоего мира. Старые газеты. Пластиковые бутылки. Иногда — людей.

Он достал из кармана куртки предмет, завернутый в промасленную тряпку. Развернул.

На свету блеснуло стекло. Обычная бутылка из-под кефира. Советская, с широким горлышком и серебристой крышкой.

— Выпала вчера из разлома в доках, — сказал он, бережно заворачивая ее обратно. — Молоко еще даже не прокисло. Знаешь, Ксюша, в твоем мире потрясающие технологии консервации.

Он посмотрел на нее. Взгляд его был тяжелым, полным знания, которого у двадцатипятилетнего парня быть не должно.

— Ты искала способ вернуться, — сказал он. — Я видел, как ты смотрела на небо у узла. Ты пыталась поймать вектор.

Ксения сглотнула ком в горле.

— Да.

— Забудь, — Евгений произнес это слово мягко, но оно ударило ее сильнее, чем дубинка патрульного. — Дверь закрылась. Тот механизм… он работает как клапан. Впускает, но не выпускает. Энергетический баланс. Если ты вошла сюда физически, твой слепок остался там. Чтобы вернуться, тебе нужно найти свой слепок и слиться с ним. А это… — он покачал головой. — Это аннигиляция. Вспышка, которую заметит весь Сектор. Тебя распылит на атомы.

Надежда, которая тлела в ней крошечным угольком, погасла, оставив после себя холодную, звенящую пустоту.

— Тогда я застряла здесь, — голос Ксении был пустым.

— Ты застряла здесь, — подтвердил Евгений. — И это очень плохо.

— Почему? — она повернула к нему голову. — Потому что я свечусь?

— Потому что ты — маяк, — он посмотрел на небо, затянутое смогом. — Твоя сингулярность… она нестабильна. Ты как радиомаяк, работающий на запрещенной частоте. Континуум не успокоится, пока не найдет тебя. А когда найдет… они не будут предлагать кресло из лиан. Они просто вырежут кусок пространства вместе с тобой.

Он поднялся на ноги, отряхивая куртку от пыли. Протянул ей руку.

— Вставай.

Ксения посмотрела на его ладонь. Широкая, мозолистая, абсолютно земная.

— Куда мы?

— Ко мне, — просто ответил он. — У меня есть подвал. Хороший, глубокий подвал. Толстые стены. Континуум не видит сквозь старый кирпич. Переждешь суматоху. А потом… потом будем думать, как сделать так, чтобы ты не сгорела в первую же неделю.

Ксения вложила свою руку в его.

Его хватка была крепкой. Надеждой.

Они пошли по узкой, заваленной мусором улочке. Ксения старалась ступать след в след за Евгением. Вокруг кипела жизнь Нижнего Города: кто-то торговал ворованными воспоминаниями, кто-то жарил мясо существ, которых не должно существовать. Но Ксения видела только его профиль. Резкую линию подбородка, тень от ресниц, то, как он инстинктивно прикрывает ее плечом от проезжающих мимо магнитных платформ.

— Почему ты помог мне? — спросила она, когда шум толпы немного остался позади. — Там, на перроне. Ты рисковал. За подделку документов или сопротивление Континууму отправляют на рудники.

Евгений остановился. Обернулся. Они стояли под вывеской, мигавшей кислотно-зеленым светом: «Синтетические сны. Дешево».

— Потому что я знаю, каково это, — сказал он тихо. Его голос потерял всю свою насмешливость, став обнаженным нервом. — Чувствовать, что воздух вокруг тебя — чужой. Что гравитация давит не так. Что люди смотрят сквозь тебя, потому что ты вибрируешь на другой частоте.

Он сделал шаг к ней, сокращая расстояние до интимного.

— Я родился здесь, Ксения. Мои родители были контрабандистами. Они застряли в этом слое за месяц до моего рождения. Я никогда не видел дождя. Настоящего, земного дождя. Я читал о нем в книгах, которые отец приносил из разломов. Я знаю наизусть запах мокрого асфальта, хотя моя обувь никогда его не касалась.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся ее щеки. Его палец был шершавым и теплым.

— Когда я увидел тебя… — он запнулся, подбирая слова. — Ты пахнешь озоном и паникой. Ты смотришь на этот мир глазами человека, который ждет, что сейчас зажжется свет и официант принесет счет. Ты — самое живое, что я видел за последние пять лет в этом пластиковом морге.

Ксения закрыла глаза, прижимаясь к его ладони. Поцелуй не состоялся. Но в этом прикосновении было больше близости, чем в любой ночи страсти. Это было признание. Узнавание родственной души в толпе призраков.

— Это больно, Жень, — прошептала она, не открывая глаз. — Быть живой здесь.

— Знаю, — он убрал руку, но тепло ее осталось на коже Ксении. — Поэтому мы идем ко мне. Выпьем еще бренди. И будем молчать.

Они свернули в темный, пахнущий сыростью и кошками двор. Поднялись по скрипучей железной лестнице на третий этаж.

Квартира Евгения была тесной. Одна комната, служившая всем сразу. В углу — гора старых, пожелтевших газет на русском языке. На стене — голографический проектор, транслирующий статичные помехи. Посреди комнаты — продавленный диван, накрытый пледом из грубой шерсти.

— Проходи, — он кивнул на диван. — Чувствуй себя как дома. Насколько это возможно.

Ксения села. Диван был жестким, неудобным. И это было прекрасно. Боль в пояснице напомнила ей, что у нее есть кости. Настоящие, углеродные кости, которые Евгений так отчаянно защищал от деканнуализации.