Параллельный мир. Любовь

Параллельный мир. Любовь

Глава 1. Эхо забытых экспериментов

Сентябрьский дождь в Москве — это не стихия, а состояние души. Он не хлещет, не бьет по стеклам, а лишь монотонно, с глухой тоской натирает асфальт, превращая город в размытую акварель. Для Ксении этот дождь был идеальным саундтреком к ее собственной жизни. Двадцать пять лет, диплом престижного экономического вуза, должность младшего аналитика в отделе логистики транснациональной корпорации и съемная студия в спальном районе, где единственным видом из окна была серая стена соседней многоэтажки.

Рутина засасывала не как воронка, а как медленно застывающий бетон. Каждый день был калькой предыдущего. Шесть тридцать — будильник. Семь ноль-ноль — кофе из кофемашины, который всегда получался слишком водянистым. Восемь пятнадцать — переполненное метро, где чужие локти и чужие мысли давили со всех сторон. Девять ноль-ноль — экран монитора, таблицы Excel, графики поставок полимеров из Омска в Шанхай. Ксения знала о логистике полимеров больше, чем о собственных желаниях.

Она чувствовала, как ее собственная личность, некогда яркая, шумная, полная дерзких планов, истончается, как старая калька. Она перестала читать книги, потому что буквы расплывались перед глазами от усталости. Она перестала встречаться с друзьями, потому что их разговоры о стартапах, путешествиях и новой любви казались ей репортажем из параллельной вселенной.

Спасение пришло из неожиданного источника. Разбирая старые вещи на антресолях, оставленные предыдущими жильцами, Ксения наткнулась на пожелтевший, плотный конверт без обратного адреса. Внутри лежали три предмета: пропуск в Научно-исследовательский институт «Синтез-4» на имя некоего А. В. Громова, датированный 1987 годом, и сложенный вчетверо лист миллиметровки. На миллиметровке от руки был нарисован план местности — район на востоке Москвы, уже давно поглощенный новыми жилыми комплексами. Но один квадрат, обведенный красным фломастером, не совпадал ни с одной современной картой. Это было старое, еще советское, трехэтажное здание, отмеченное как «Объект Б-12. Лабораторный корпус. Архив».

Интернет, обычно равнодушный ко всему, что не касается потребления, на запрос «Синтез-4» выдавал лишь сухие строчки: «закрыт в 1991 году в связи с сокращением финансирования», «направление исследований — материаловедение, теоретическая физика». Форумы сталкеров и любителей заброшек хранили лишь обрывки слухов. Говорили, что в подвалах «Б-12» проводили эксперименты с пространством. Говорили, что институт просто испарился вместе с персоналом за неделю до официального закрытия. Говорили, что здание стерто с лица земли.

Ксения посмотрела в окно. Дождь усилился. Она открыла корпоративный мессенджь, написала начальнику, что у нее поднялась температура, и легла в кровать, не раздеваясь. Впервые за три года она не пошла на работу, сказавшись больной, будучи абсолютно здоровой. Это было первое неповиновение системе за долгие годы, и оно пьянило лучше любого вина.

Здание она нашла на границе старого, доживающего свой век гаражного кооператива и котлована под новую эстакаду. Оно действительно не значилось ни на одной карте. Обнесенное покосившимся бетонным забором с остатками колючей проволоки, поросшее диким, агрессивным кленом, оно выглядело не как памятник архитектуры, а как гнилой зуб в челюсти города.

Вскрыть заржавевшую дверь в подвал оказалось делом двадцати минут и одной монтировки, найденной тут же, в куче строительного мусора. Тяжелый металл поддался с протяжным, болезненным скрежетом.

Вниз пахнуло сыростью, застоявшимся воздухом и чем-то еще — озоном, словно после удара молнии, и сладковатым запахом тлена. Луч мощного тактического фонаря, который Ксения купила накануне, выхватил из темноты бетонные стены, покрытые черной, влажной слизью.

Подвал оказался циклопическим. Это был не просто погреб под трехэтажным зданием. Сводчатый потолок уходил вверх метров на десять, теряясь во мраке. Пространство было заставлено стеллажами из толстого железа. На полках, под слоем пыли, лежали оплавленные стеклянные колбы, мотки медной проволоки, пожелтевшие журналы с записями, которые Ксения не могла разобрать из-за странных, угловатых символов, напоминающих одновременно математические формулы и клинопись.

Здесь не было хаоса бегства. Здесь был порядок остановленного времени. Будто лаборанты просто положили свои инструменты и вышли на обед, из которого так и не вернулись.

Ксения шла между стеллажами, и ее шаги эхом возвращались к ней, искаженные и размноженные бетонным лабиринтом. Она чувствовала себя крошечной, ничтожной. Вся ее жизнь, ее нелюбимая работа, ее ипотека в будущем, ее усталость — все это казалось пылинкой по сравнению с этой молчаливой, монументальной заброшенностью.

В дальнем конце подвала, за стеллажами, она увидела его.

Механизм не был похож на прибор. Он был похож на алтарь или на вырванное из чрева земли механическое сердце. Восьмигранная платформа из потемневшего, не поддающегося коррозии металла, около трех метров в диаметре. В центре платформы возвышался массивный тороид — кольцо из того же металла, внутри которого в абсолютной неподвижности висела сфера из черного, как ваккум, стекла. От тороида к краям платформы шли желоба, в которых застыли толстые кабели.

Но механизм был мертв. И искалечен. Ксения провела лучом по стыкам. Три из восьми сегментов внешней обшивки были вырваны с мясом, обнажая сложные переплетения оптоволокна и золотых контактов. В самом центре, там, где сфера крепилась к невидимому основанию, зиял пустой слот размером с человеческую ладонь. Рядом с механизмом, на бетонном полу, лежали три тяжелых латунных бруска, покрытых замысловатой резьбой. Ксения подняла один. Он был ледяным и весил неестественно много для своего размера, словно был сделан из свинца и гравитации. Детали. Очевидно, это были те самые недостающие детали. Но их было три, а слотов, судя по симметрии, должно было быть восемь.

Она обошла платформу кругом. На полу, у самого края, валялся предмет, который она поначалу приняла за кусок оплавленного пластика. Подняв его, Ксения поняла, что это не пластик. Это была кость. Или что-то, что выглядело как кость — идеально гладкая, белая, полированная до блеска, изогнутая в форме сложного интеграла. Она была теплой. Не нагретой от фонаря, а живой, хранящей внутренний жар.

Ксения не была инженером. Она была младшим аналитиком. Ее работа заключалась в том, чтобы сопоставлять данные. Сейчас перед ней была разорванная цепь. Механизм — это система. Детали — переменные. Кость — проводник.

Логика, въевшаяся в нее за годы работы с таблицами, требовала завершить уравнение. — Если подать потенциал на разомкнутый контур, — прошептала она в пустоту, и ее голос дрогнул, — система должна либо сгореть, либо активироваться.

Она не думала о радиации, о ловушках, о том, что здание может обрушиться. Рациональный ум Ксении отключился, уступив место чему-то древнему, иррациональному, тому самому импульсу, который заставляет людей шагнуть с обрыва, чтобы проверить, растут ли за спиной крылья.

Она взяла полированную кость. Ее пальцы сами легли на изгибы, идеально совпав с анатомией предмета. Подойдя к платформе, Ксения встала на колени перед зияющим центральным слотом.

Она заглянула внутрь. Там, в глубине, что-то едва заметно пульсировало тусклым багровым светом, хотя никакого источника энергии у механизма быть не могло.

Ксения занесла кость над слотом. — Прости, — сказала она то ли механизму, то ли самой себе за то, что сейчас разрушит этот совершенный покой.

Она вставила кость в паз.

Сначала ничего не произошло. Кость вошла плотно, с сухим щелчком, от которого по руке Ксении пробежал легкий, покалывающий разряд.

А затем из тороида раздался звук.

Это не был гул мотора. Это был звук ломающегося пространства. Низкий, утробный, вибрирующий на частоте, которую не воспринимали уши, но ощущали зубы и кости черепа. Пол под ногами Ксении мелко завибрировал. Пыль на стеллажах взмыла в воздух, закручиваясь в невидимые спирали.

Сфера внутри тороида, до этого абсолютно черная, начала наливаться светом. Но это был не свет лампочки. Это была густая, осязаемая синева, похожая на сгусток плазмы или на застывшую молнию. Свет пульсировал в такт вибрации, и с каждым ударом пульса Ксения чувствовала, как давление в ее собственных барабанных перепонках меняется.

Желоба по краям платформы вспыхнули мертвенно-белым. Застывшие кабели начали плавиться, но не как провода от перегрузки, а как воск, на который направили пламя свечи — они текли, сохраняя свою форму, превращаясь в светящиеся нити.

Восьмигранная платформа медленно, со скрежетом, который не мог издавать металл, начала вращаться. Сначала на долю градуса, затем быстрее.

Ксения попыталась отшатнуться, отползти назад, но ее ноги словно вросли в бетон. Это был не паралич страха. Гравитация вокруг механизма изменилась. Ее неумолимо тянуло к центру, к пульсирующей синей сфере.

И тогда стена за механизмом начала меняться.

Бетон не исчез. Он просто перестал быть преградой. Прямо в массиве несущей стены, в двух метрах от платформы, реальность пошла рябью, как поверхность воды от брошенного камня. Прямоугольник высотой в человеческий рост и шириной в полтора начал истончаться, теряя свою материальность.

Ксения видела то, что находилось за стеной — заваленный мусором двор гаражей, мокрый асфальт, ржавую «Волгу». Но это изображение дрожало, двоилось, наслаиваясь на что-то иное.

Вибрация достигла пика. Звук стал невыносимым, он проникал в мозг, вымывая оттуда все мысли о работе, о дожде, о съемной студии. Остался только этот синий свет и нарастающий, сводящий с ума резонанс.

Платформа вращалась уже с бешеной скоростью. Механизм пел на языке электрических дуг и рвущегося металла. Синий свет в тороиде вспыхнул в последний раз, ослепительно и абсолютно беззвучно.

В этот момент кость в центральном пазу вспыхнула неоном.

Пространство в проеме стены схлопнулось внутрь себя, образовав абсолютную, геометрически идеальную пустоту, а затем из этой пустоты ударил луч.

Он не освещал. Он сам был светом. Плотным, как ствол дерева, теплым, как летнее солнце, и пахнущим озоном, грозой и чем-то неуловимо сладким, похожим на запах озимых полей после заморозков. Луч ударил в центр бетонного пола перед платформой, и там, где он соприкоснулся с поверхностью, бетон не взорвался. Он просто растворился, превратившись в облачко золотистой пыли.

Луч не расширялся. Он держал форму, выжигая в бетоне идеально ровный, светящийся синим контур — арку.

Внутри этой арки не было гаражей. Не было дождя. Не было Москвы 2026 года.

Там, за порогом из чистого света, простиралась равнина, залитая светом двух солнц — одного привычного, золотого, и второго, маленького, болезненно-лилового, висящего низко над горизонтом. Трава на равнине была серебристой и издавала тихий, мелодичный звон при каждом дуновении ветра, которого Ксения здесь, в подвале, не чувствовала. Вдалеке виднелись шпили города, сделанные из материала, похожего на черный хрусталь.

Вибрация механизма резко оборвалась. Звук лопнул, как перетянутая струна, оставив в ушах звенящую, болезненную тишину.

Платформа замерла. Синий свет в тороиде медленно угасал, втягиваясь обратно в черную сферу.

Ксения стояла на коленях, вцепившись побелевшими пальцами в край железного стеллажа. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь пробить ребра. Воздух в легких казался густым и тяжелым.

Проход — арка из чистого, живого света — начал тускнеть. Золотистая пыль, висевшая в воздухе, оседала. Механизм умирал, уходя в глубокий, возможно, вековой сон.

Инстинкт самосохранения, о существовании которого Ксения давно забыла, ударил в набат. Это было неправильно. Это было невозможно. Это ломало все законы физики, логистики и здравого смысла. За стеной — другой мир. Другое небо. Другая физика.

Она должна была бежать. Вызвать полицию, скорую, санитаров, чтобы они приехали и забрали ее отсюда, сделали укол в мягкое место и навсегда избавили от необходимости принимать решения.

Ксения сделала шаг назад. Ее кроссовка наступила на оплавленный кабель. Она посмотрела на свои руки — они дрожали. Посмотрела на кость, все еще торчащую из механизма. Кость остывала, снова становясь просто гладким белым камнем.

Луч света в арке сузился до толщины иглы. Еще секунда, и бетон снова станет монолитным. Проход закроется. Возможно, навсегда.

Ксения посмотрела на свою ладонь, а затем перевела взгляд на залитую двойным солнцем равнину. Она вдохнула запах грозы, который, казалось, пропитал здесь каждый атом.

Рутина осталась там, за спиной — в мокрой Москве, в офисе с таблицами, в съемной студии с видом на серую стену. Там было безопасно. Там было предсказуемо. Там ее ждала медленная, тихая смерть личности.

Здесь, в этом умирающем подвале, пахло жизнью. Настоящей, первобытной, опасной жизнью.

Она сделала шаг. Не назад, к лестнице наверх. Вперед.

Ксения перешагнула через оплавленный порог.

Подошва кроссовки коснулась серебристой, звенящей травы.

В ту же секунду арка за ее спиной с сухим шелестом сомкнулась. Бетонная стена вернулась на место, став глухой, монолитной и абсолютно непроницаемой. Вибрация исчезла. В подвале воцарилась густая, пыльная тишина, в которой эхом затихал последний вздох забытых экспериментов.

Ксения стояла на чужой земле, под светом двух солнц, и впервые за двадцать пять лет чувствовала, как по щекам текут слезы. Но это были не слезы страха. Это были слезы освобождения. Она больше не была младшим аналитиком. Она была точкой в пространстве, от которой начиналась новая, неизведанная ось координат.

Она обернулась. Позади была только глухая скала, поросшая мхом, пахнущим железом. Пути назад не было. Ксения поправила лямку рюкзака, в котором лежали лишь бесполезный фонарь, бутылка воды и сэндвич, купленный вчера в переходе, и сделала первый шаг в сторону далеких хрустальных шпилей. Трава под ногами отозвалась тихим, приветственным аккордом.

Первые десять минут она просто шла, не разбирая дороги, механически переставляя ноги. Мозг, перегруженный абсурдностью происходящего, отказывался обрабатывать визуальную информацию. Это был защитный механизм — сенсорная депривация. Ксения смотрела прямо перед собой, но видела не серебристую траву по колено, не причудливые, изогнутые кактусы, источающие бледно-желтый нектар, и не небо цвета индиго. Она видела таблицу Excel. График поставок. Сводку дебиторской задолженности. Привычные, мертвые символы были якорем, не дающим сознанию сорваться в бездну паники.

Она остановилась, только когда ее кроссовка с глухим стуком ударилась о камень.

Ксения опустила глаза. Это был не просто камень. Это был идеальный куб, вытесанный из материала, похожего на черный обсидиан, но на ощупь теплого, как человеческая кожа. Он лежал посреди равнины совершенно неуместно, словно кто-то просто забыл его здесь, играя в гигантские шахматы. На одной из граней куба виднелась глубокая царапина. Ксения провела по ней пальцем. Из царапины выступила капля густой, медной жидкости. Она пахла кровью и озоном.

— Так, — сказала Ксения вслух, и ее голос прозвучал хрипло и чужеродно в звенящей тишине. — Ксения, соберись. Ты сошла с ума. Это классическая клиническая картина. Шизофрения, отягощенная стрессом. Или опухоль мозга. Или просто очень качественный ЛСД, который подмешали в кофе в офисе.

Она оглянулась. Скалы, из которой она вышла, не было. Позади, до самого горизонта, насколько хватало глаз, колыхалось только серебристое травяное море. Подвала НИИ «Синтез-4» больше не существовало. Не существовало и Москвы. Она была абсолютно, безнадежно одна.

Паника, которую она так старательно глушила офисной рутиной, наконец прорвала плотину. Она ударила под дых, выбив из легких воздух. Ксения упала на колени в звенящую траву, обхватила голову руками и закричала. Это был не человеческий крик, а животный, рваный вой, полный ужаса перед бесконечностью. Она кричала о своей ипотечной квартире, о дурацком начальнике, который требовал переделать отчет из-за одной запятой, о том, что она так и не успела извиниться перед отцом перед его смертью, о том, что ее жизнь закончилась, даже не начавшись, превратившись в бесконечный серый коридор.

Она выплакивала в это индиговое небо всю свою двадцатипятилетнюю усталость.

Когда слезы иссякли, оставив в горле саднящую боль, Ксения подняла голову.

Ничего не изменилось. Два солнца — золотое и лиловое — все так же висели в зените, не отбрасывая теней. Трава все так же звенела. Паника никуда не ушла, но она сменила форму. Острый, парализующий ужас трансформировался в глухую, тяжелую тоску.

Ксения медленно поднялась на ноги. Колени дрожали. Она достала из рюкзака бутылку воды. Пластик казался самым родным и нелепым предметом во вселенной. Она открутила крышку. Вода внутри была самой обычной, московской, с привкусом хлорки. Этот вкус подействовал как нашатырь.

— Хорошо, — сказала она уже спокойнее, убирая бутылку. — Допустим, это не бред. Допустим, механизм сработал. Что мы имеем?

Она заставила себя включить аналитический аппарат. Тот самый, за который ей платили зарплату. Первое: кислород есть. Она дышит, и голова не кружится. Состав атмосферы, вероятно, близок к земному, хотя запах озона слишком резок. Второе: гравитация. Она чуть ниже земной. Ксения чувствовала себя обманчиво легкой, словно могла подпрыгнуть на три метра, но мышцы, привыкшие к другому весу, пока не позволяли рассчитать силу. Третье: флора. Трава — металлическая или кристаллическая структура, способная к фононному резонансу (отсюда звон). Кустарники — агрессивные, с нейротоксичным нектаром (она заметила, как в желтом соке одного из «кактусов» уже бьется и растворяется крупное насекомое, похожее на стрекозу с крыльями из слюды). Четвертое: солнце. Два светила. Это значит, что здесь либо нет ночи, либо она наступает на очень короткий период, когда оба гиганта заходят за горизонт. Отсутствие теней сейчас это подтверждало — свет шел со всех сторон, рассеиваясь в атмосфере.

Ксения посмотрела на свои руки. Они были грязными, в машинном масле и бетонной пыли из подвала. Она выглядела как бомж, попавший в рай. Или в ад.

Она сняла с себя промокшую в Москве джинсовку. Здесь, под двумя солнцами, было жарко, градусов тридцать, но воздух был сухим и не обжигал легкие. Она осталась в черной футболке с выцветшим логотипом какой-то старой рок-группы — память о временах, когда она еще пыталась быть кем-то другим.

— Куда идти? — спросила она у равнины.

Равнина промолчала, лишь трава тихо прозвенела в ответ.

Единственным ориентиром были шпили вдалеке. До них было километров десять, может, пятнадцать. Для человека, привыкшего ходить от метро до офиса, это было расстояние другого порядка. Но оставаться на месте означало умереть от жажды под двумя неподвижными солнцами.

Ксения закинула рюкзак на плечо. Она сделала шаг. Трава отозвалась низким «бом-м-м». Второй шаг — «бом-м-м» чуть выше тоном.

Она пошла.

Первые два километра дались легко. Эйфория от легкости в теле и шоковое состояние притупляли усталость. Она даже начала насвистывать мелодию, пытаясь заполнить звенящую тишину. Но на третьем километре солнце начало печь макушку. Футболка насквозь промокла от пота.

Ксения остановилась, чтобы перевести дух. Она сделала глоток воды. Осталось меньше половины бутылки.

Именно в этот момент она заметила, что трава вокруг нее изменилась.

До этого она была однородно-серебристой. Теперь же, в радиусе пяти метров от Ксении, стебли начали менять цвет. Сначала на кончиках появилась легкая позолота, затем она поползла вниз, к корням, и вот уже целое пятно вокруг девушки пылало мягким, янтарным светом.

— Это еще что? — прошептала Ксения.

Она вытянула руку и коснулась золотистого стебля. Он был теплым. Теплее, чем воздух. И чем дольше она стояла на месте, тем интенсивнее становилось свечение.

Ксения сделала шаг в сторону, выходя из золотого пятна. Свечение под ее левой ногой мгновенно начало угасать, возвращаясь к мертвенно-серебристому цвету. Она шагнула обратно — трава снова вспыхнула янтарем.

Трава реагировала на нее. На ее тепло, на ее шаги, на само ее присутствие.

Ксения присела и провела ладонью по верхушкам. Трава клонилась за ее рукой, словно ластясь, и с каждым движением издавала тихий, почти музыкальный аккорд. Это была не просто фононная вибрация от ветра. Это был язык.

Осознание этого факта ударило сильнее, чем вид другого мира.

Она стояла посреди разумного океана. Или, по крайней мере, симбиотического. Эта планета, этот биом, чувствовал ее.

Ксения встала и пошла дальше, внимательно глядя под ноги. Теперь она ступала осторожно, стараясь не делать резких движений. Золотая тропа, которую она оставляла за собой, медленно гасла, но на ее восстановление уходило меньше секунды. Она была катализатором. Искрой в этом тихом, металлическом мире.

Шпили приближались мучительно медленно. Ксения сбилась со счета времени. Здесь не было часов, не было движения теней. Два солнца просто висели в одной точке, как приколоченные к небесному куполу. Она пила воду маленькими глотками, экономя каждый миллилитр.

На пятом часу пути — или ей так показалось, время превратилось в вязкий кисель — она увидела первого представителя фауны.

Он выпрыгнул из травы бесшумно. Существо размером с крупную собаку, но совершенно не похожее ни на одно земное животное. У него было шесть суставчатых, как у насекомого, лап, заканчивающихся мягкими, подушкообразными присосками. Тело было лишено шерсти или чешуи и напоминало гладко отполированный мыльный пузырь, переливающийся всеми цветами радуги. Но самым странным была голова. У существа не было глаз, пасти или ушей. Вместо них на тонкой, гибкой шее покачивался огромный, похожий на бутон тюльпана, орган, состоящий из сотен тончайших, вибрирующих ворсинок.

Существо замерло в десяти метрах от Ксении. Радужная пленка его тела пошла рябью.

Ксения замерла тоже. Сердце пропустило удар. Дикие животные, даже инопланетные, обычно либо нападают, либо убегают. Это же просто наблюдало.

Она медленно, очень медленно, присела на корточки, чтобы казаться меньше.

Ворсинки на голове существа завибрировали. Вибрация передалась воздуху, и Ксения почувствовала ее кожей — легкое, приятное покалывание, как от статического электричества.

Затем существо издало звук.

Это не был рык или визг. Это была чистая, математически выверенная нота «ля» второй октавы. Звук был настолько совершенным, что Ксения, окончившая музыкальную школу в детстве, невольно поморщилась от его абсолютной, неживой правильности.

В ответ на эту ноту трава вокруг них на секунду перестала звенеть. Наступила абсолютная, ватная тишина.

Существо сделало шаг вперед на своих присосках. Оно не касалось травы. Оно скользило над ней в сантиметре, не приминая ни одного стебля.

Ксения поняла, что оно не дышит. У него не было дыхательных движений. Оно было абсолютно чуждым.

— Привет, — тихо сказала Ксения, просто чтобы разорвать эту звенящую пустоту своим, человеческим звуком.

Существо склонило голову. Ворсинки-антенны повернулись в ее сторону. Оно снова издало звук, но на этот раз это был не один тон, а аккорд — сложное, диссонирующее созвучие, от которого у Ксении заломило в висках.

И вдруг она поняла.

Это был не звук. Это был вопрос. Существо не слышало ее ушами. Оно сканировало ее. Оно анализировало частоту ее голоса, вибрацию ее гортани, и переводило это на язык своих электромагнитных импульсов.

— Я… я человек, — сказала Ксения, стараясь говорить ровно. — Я с Земли. Я не знаю, как я здесь оказалась.

Она говорила в пустоту, понимая абсурдность диалога с переливающимся пузырем. Но ей нужно было слышать свой голос, чтобы не сойти с ума.

Существо издало серию быстрых, высоких звуков, похожих на работу модема. А затем произошло невероятное.

Радужная пленка на его теле померкла. Переливы исчезли. Существо стало матово-белым, как мел. А затем на этой белой поверхности, прямо на том месте, где у собаки были бы глаза, начали проявляться пиксели. Они складывались в грубую, черно-белую, но узнаваемую картинку.

Это было лицо Ксении. Ее собственные черты, искаженные низким разрешением, с открытым от удивления ртом.

Существо проецировало ее лицо на само себя. Оно копировало ее.

Ксения медленно подняла руку. Существо мгновенно повторило движение. На его белом боку появилась проекция ее руки, поднимающейся в воздух.

— Ты… ты зеркало? — выдохнула она.

Существо не издало ни звука. Оно просто стояло, проецируя на себя Ксению, которая смотрела на саму себя глазами инопланетного симбиота.