Алиса Владимировна. Автобиография

Мама вкусно умела готовить, но обычно по готовке и уборке обязанность переносила на папу, что в дальнейшем за ним окончательно закрепилось. На папе всегда была не меньшая нагрузка, а то и большая за семейное благополучие, но такой у него характер, что он любил маму и выполнял все её прихоти, приказы и капризы беспрекословно, и, видимо, это ему нравилось. Мама была строгой и даже властной в какой-то мере. Не любила, когда её не слушают, старалась занимать комфортную позицию, и с возрастом эти качества только усиливались, пока жить с ней стало невозможно без борьбы за своё личное пространство. Но это потом, а пока она старается быть мамой, и характер у неё ещё достаточно милый. Она верила в мистику и жила в каком-то своём фантастическом мире, среди ведьм, НЛО и экстрасенсов, энергетики и призраков. Гадала на картах соседкам, предсказывала будущее, и по теории вероятности однажды это будущее отчасти сбылось у её подруги Лены. Лена после того, как ей несчастье нагадала мама, вышла из дома и попала под машину, сломала руку. Слухи разнеслись по улице, что мама моя — ведьма, и с ней лучше не шутить. Стали её бояться, тень пала и на меня как на дочь самого дьявола. Однажды у нас перегорел счётчик в квартире, потух свет, и папа попросил маму поддержать свечу в подъезде. Пока мама держала над ним свечу, тень папы на стене исказилась и стала напоминать дьявольскую рожу с длинным носом. Тогда мама и поняла, что вышла замуж за самого дьявола! Ну а дети её, следовательно, — бесы. Она ненавидела и дедушку за тот случай, когда он её ударил, пыталась навести порчу на его портрет, колола его иголками, а потом замученный образ деда закинула с проклятьями за шкаф. Она любила моего брата больше, чем меня, потому что он был на неё похож: светлые волосы, голубые глаза, пухленькие щёчки. Я же была темненькой, как мой отец. И больше внимания, естественно, она уделяла братику, а мне внимание уделял папа. Когда мы шли по парку, мама держала за руку братика, а отец тащился со мной следом. Волосы мама мои не любила заплетать, говорила: «Волосы как солома, что заплетай, что не заплетай, всё равно банты слетят». Так я с распущенными волосами и не стрижёной чёлкой, которая лезла в глаза, так и попала в кадр на фото во время новогоднего утренника. А дома я с братом любили, взявшись за руки, бегать кругами по комнате под песни Высоцкого, которые любил отец.

Однажды я гуляла во дворе и увидела, что дети, которые играют в песочнице, совершенно без одежды. А было очень жарко, и мне захотелось тоже гулять голой. Я зашла домой и стала просить родителей меня раздеть, но родители не соглашались и объяснить не могли, почему нельзя. В итоге я стала плакать в коридоре: «Хочу гулять голой!» — пока криками не спровоцировала родителей на действие. Они содрали с меня платье и вышвырнули в подъезд. Я стояла в подъезде, рядом с закрытой дверью, и не могла понять, что это только что произошло. Зачем они так со мной? Как действовать дальше? И решила продолжать плакать. Проходил мимо сосед с третьего этажа и, увидев меня, дал конфету и пошёл дальше. Потом проходила соседка, пышная и добрая женщина, которая меня забрала к себе домой и напоила молоком, пока не пришли за мной родители. Это инцидент принижения наготы, по понятным причинам, тоже хорошо отложился в памяти.

Бывало, что отец приносил для развлечения каких-нибудь зверюшек: утят, кроликов, кошек, собаку, ёжика, хомяков, но долго у нас никто не задерживался: либо умирали, либо сбегали. Особенно мама не любила кошек, она их выбрасывала в подъезд, где либо они бесследно исчезали, либо находили их я или брат и возвращали обратно. Мама же отрицала свою вину: «Сама убежала, дверь была открыта». Отец пришёл с работы, разделся, прошёл на кухню. Братик следом побежал за папой, как вдруг остановился и закричал: «Что это?!» В коридоре на пороге сидели маленькие крольчата: беленький и чёрненький, самка и самец. Когда они прыгали по нашей квартире, оставляли за собой круглые горошины, топали лапками по полу, прижимались от страха друг к другу. Мы позже купили для них клетку, и эту клетку нужно было ежедневно убирать, потому что в ином случае из неё начинало вонять. Я уже не помню, почему мама решила её отнести зимой на балкон, — может, лишний шум создавали, спать мешали, может, запах, — но кролики замёрзли насмерть. Сначала замёрз самец, пытаясь обогреть самочку теплом своего тела. Самочка наутро выжила. Но мама всё равно не забрала клетку в комнату, и на следующее утро умерла и самка: лежала неподвижно с телом своего друга. Мама ужасно поступила, ей жестокости, к сожалению, не занимать. Я не могу до сих пор понять мотивов её хладнокровности. Я просила маму спасти хотя бы «Беляшку», так мы её прозвали, но мама была уверена, что следующая ночь будет тёплой и ничего с ней не случится, а самец скорей всего умер не от обморожения, а от какой-то болезни, но ледяные, окоченевшие трупики говорили об обратном. Так постепенно я стала привыкать к смерти, понимать, что она не щадит никого, каким бы миленьким и няшным ты ни был, красота не защищает от жестокости, никто от смерти не застрахован.

Когда папа принёс ёжика, он у нас сразу спрятался за шкаф и выходил оттуда только ночью, чтобы попить молока и покушать. Ёжик — самое бесполезное существо в доме: его не погладить, с ним не поиграть, он постоянно прячется, и о его присутствии часто забываешь, пока он не заболеет. А пока мы решили его показать бабушке Юле и принесли в коробке. Бабушка закричала: «Зачем вы его принесли?» Бабушка явно была недовольна затеей. Мы спали все втроём на бабушкиной кровати и проснулись от того, что кто-то быстро топал вокруг кровати и шелестел газетой. Бабушка включила свет — ёжик затих. Выключила, легла — и топот продолжился. Наутро мы обнаружили рваные и разбросанные газеты, стопка которых аккуратно когда-то лежала в углу. Ёжик всю ночь трудился, пытаясь из них создать себе убежище. Через некоторое время ёжик заболел, и тут пришлось решать, куда его девать или как лечить. Мы отнесли его в детский сад. Это был мой единственный и последний ёж за всю мою жизнь.

Умирали животные также и по моей вине. Например, была у меня беременная самка хомяка, но я не знала, почему она такая толстая, думала, у неё такая физиология, поэтому беспощадно её тискала, ею играла на руке. И в один из дней мы обнаружили, что она лежит мёртвая, а рядом с ней её новорождённые и голодные, голые и слепые хомячата извиваются в поисках мамы, которая их бы покормила. Умерли в этот день все, никто не выжил, один за другим переставали двигаться. Как принимать роды, как ухаживать за новорождёнными, ни я, ни мои родители не знали. Мы только лишь беспомощно смотрели на их отчаянную попытку выжить, а потом всех похоронили за большим мостом в коробке, закопав в землю.

Но ещё одно из самых ужасных событий произошло с очередным «подарком», когда я хомяка понесла к Максиму в гости, показать это чудо. Несла в деревянной маленькой клетке, в которую я положила тряпочку, чтобы ему было уютно спать. И уже в подъезде решила эту тряпочку поправить, выпустив хомяка погулять по подъезду. Наводя порядок в клетке, я услышала хруст под ногами. Подумала, что это спичечный коробок, я посмотрела вниз и увидела его, обездвиженного. Подняла его на руки — у него из носа шла кровь. Я попыталась его разбудить, но он не шевелился, и тогда на меня напал весь ужас осознания происходящего. Я закричала на весь подъезд, слёзы хлынули потоком, и я перестала что-либо понимать, просто громко плакала, стоя в углу подъезда минут 15, пока сестра Максима, Света, не спустилась вниз. Увидев меня, а потом хомяка, она всё поняла и пошла за моими родителями. Пришёл папа и стал успокаивать. В тот же день мы мёртвого хомяка похоронили на берегу реки. Это было моё первое случайное убийство млекопитающего. Детские мои глаза также успели увидеть ужасающее разделывание кроликов у отца Максима в гараже, когда он меня однажды пригласил посмотреть «интересное». Он подвешивал их за задние лапы и лезвием подрезал кожу, стягивая её словно чулок с дергающихся, ещё живых кроликов. В его гараже, раскрашенном яркими красками, голубого и оранжевого цветов, как красивый детский домик, стояли клетки с кроликами, на крючках висели туши уже убитых и голых, и вокруг гаража бегала их большая и лохматая собака Ая.

Кому в детстве не говорили родители, когда видели наши капризы в общественных местах, указывая на тётю поблизости: «Если не успокоишься, отдам тебя этой тёте», — и мне так же однажды сказала мама, когда мы ехали к бабушке Юле в гости на автобусе. Бабушка нас встречала неприятными поцелуями, оживлённо и громко радуясь нашему приходу. Она очень любила маленьких детей. У самой же был сын Игорь, худощавый и длинный парень лет 30, который одевался во всё чёрное и любил черепа. У него в комнате жил ворон, он сидел на шкафу и грозно наблюдал за суетой внизу. Игорь обычно в свою комнату не пускал, но иногда, когда у него было хорошее настроение, он позволял нам смотреть кабельное телевидение у себя, включая фильмы ужасов. Но мы были неугомонными детьми, поэтому это происходило не часто. Игоря практически не помню, он в квартире появлялся редко. Зато помню, как мы любили лазить в его шкафах, когда он отсутствовал, рассматривать маленькие черепа, кресты, ножи и другие интересные вещицы. Однажды бабушка увидела нас за этим занятием и запретила туда лазить, потому что Игорь будет ругаться. Помню, как бабушка готовила что-то на кухне: варился мосол, стоял аппетитный запах, и хотелось есть. Когда я стояла рядом со столом, она угостила меня хрящами со словами: «Вкусные, очень их люблю. Попробуй». После этого я полюбила хрящи и сгрызала мясо с косточки всегда вместе с ними ещё много лет. На подоконнике у бабушки росли настоящие помидоры и мандарины, а под диваном лежали вещи на продажу, и почему-то бабушка очень боялась, что их кто-то обнаружит. На балконе у бабушки часто громко ворковали голуби, она их прикармливала из-за одиночества: ей не хватало о ком-то заботиться, и животные, и растения порой компенсировали ей эту потребность. Мы гладили голубей, держали их на руках, а потом бабушка отправляла нас мыть руки, чтобы мы не подхватили какую-нибудь инфекцию. Иногда втроём голенькие мылись вместе в ванной и тёрли друг другу спину, при этом бабушка в блаженстве громко кричала, когда мы ей натирали спину мочалкой до красноты. Пар стоял в квартире от душа, ванная была тесная, дверь открыта нараспашку, а мы намыливали друг друга. Обычно бабушка нас забирала из детского садика, и по пути мы гуляли во дворе под её присмотром, катались на качелях. Рядом с квартирой бабушки жила хорошая знакомая соседка с дочерью Светой. Они часто с бабушкой уединялись на кухне и пили водку, пока мы со Светой играли в игры на кровати: она стояла у стены, мы подбегали к ней, и она толкала нас на кровать. Мы падали, поднимались вновь и снова со смехом бросались к ней. Со Светой мы гуляли, она покупала нам вкусняшки, и мы очень любили Свету, а за нами бежала коричневая болонка, собака бабы Юли.

Детский сад для нас с братом был самым скучным местом. Когда нас будили родители, чтобы отправить в садик, вставали очень рано, и они включали нам мультики по ТВ, обычно их показывали после новостей. Мы чистили зубы, протирали под краном с водой мокрыми пальцами сонные глаза, имитируя умывание, и садились смотреть мультики, пока родители одевались на работу. Ещё не рассвело, но родители оставляли меня в одной группе, брата в другой. Я стояла у окна и смотрела на огни за стеклом, шершавый подоконник, от чего потом возненавидела крашеные колючки торчащих заноз из дерева. Подоконники в то время, как и рамы, были деревянными и не всегда аккуратными. Мы практически не общались с другими детьми, друзей из сада новых не нашли. Обычно я играла всегда в одиночестве сама с собой вдали от других. Помню, я просто кружилась в центре комнаты, пока не стало тошнить. Помню тихий час, и я не могла уснуть, играла под одеялом со своими руками, представляя их в виде человечков. Помню желатинное, безвкусное блюдо, которое однажды попробовала в садике и потом возненавидела его надолго. Максима наконец-то перевели к нам в группу, и у меня появился хотя бы один друг, дабы коротать время в этой тюрьме. Мы сидели на полу, и я разглядывала дырку на моих колготках, и я сказала Максиму: «Вот сейчас возьму и порву свои колготки окончательно, а потом всю одежду на себе и буду голой!» Мы засмеялись, а я продолжила: «А потом ты свою, и потом все люди вокруг свои одежды разорвут и выбросят, и будут все голые!» Когда нас выгуливали воспитатели, — это единственные радостные моменты, которые вспоминаются в детском саду. А самое лучшее время — это когда Женя «снимающий трусы» однажды встретился на прогулке в одной из групп. Мы бегали вокруг веранды, и спрятаться в подъезде уже не было возможности. Но даже там воспитательница Женю поставила на место, чтобы девочек не смел обижать, поэтому он пригрозил мне, что после сада обязательно меня поймает. Мы стояли возле железного забора, в котором была дыра, и я Максиму предложила бежать вместе со мной, но он испугался и отказался. Максим всегда был нерешительным, и я жалела, что Дениса вместо Максима не поместили в мою группу. А друзей новых заводить я не умела и до сих пор не умею, привязываюсь к старым и стараюсь не терять, потому что знаю, что для новой сильной и крепкой дружбы нужно много времени, которое лучше всего проверит отношения на прочность. Также проводились творческие мероприятия, когда всем детям раздавали пластилин и давали задание слепить что-то элементарное, например пятиконечную звезду. Я её слепила и была удивлена, что кроме меня никто с этим заданием не справился, за что заслужила похвалу воспитателя. Этот момент мне потому и запомнился — из-за чувства переполняющей гордости. Когда меня папа забирал из детского сада, я, натягивая колготки на ногу, зачем-то про себя подумала: «Я запомню этот день на всю жизнь, эти бежевые колготки, маленькие шкафы, уставшего папу, лестницу, по которой мы сейчас спускаемся». Я хотела уловить каждый миг, поскольку смутно осознавала несовершенство нашей памяти. И как ни странно, но благодаря этому тот день, который не вызвал особых эмоций, хорошо запомнился.

Через дорогу у нас находился единственный крупный магазин, в котором мы однажды украли рогалик хлеба, засунув за пазуху и выбежав с братом, а потом с удовольствием его уплетали. И через эту же дорогу мы совершали самоубийственный экстрим, когда видели машину: задача наша была как можно ближе пробежать под её колесами, при этом не попасть под машину. Так и бегали, то брат, то я, по очереди, пока нас не отругали родители, которым доложили соседи о наших играх.

Помню ночь: отец что-то делал в своих инструментах, я сидела на кресле, а по телику показывали, кажется, «Историю О», фильм с элементами БДСМ. Всех подробностей из этого фильма не помню, только лишь надевание пирсинга на половые губы девушки. В фильме я ничего не понимала, потому что ещё тогда была маленькая, и отец был занят своими делами, и фильм практически не смотрел. Мы часто сидели на кухне, и я смотрела мультики, старые фильмы, сериал Шерлока Холмса, новости. Поэтому этот вечер не выделялся ничем особенным среди других вечеров, проведённых на кухне с папой, пока мама спала в зале. Но, возможно, именно сценарий фильма каким-то косвенным образом засел в моём подсознании и повлиял на всю мою жизнь.

Глава 2

В дождливый и пасмурный день мы пошли с родителями в школу, в первый класс, первого сентября, нарядные, как положено. Братик — в костюме, я — в тёмно-коричневом платье и фартуке, с бантами на голове. Перед этим мама сшила мне прозрачные кружевные фартуки, купили мне школьную форму — аж несколько платьев на вырост. Фартуки моей мамы были лучшими: у всех стандартные, а мои — самые красивые, потому что это ручная работа. В то время школьная форма была обязательной. Было много народу, суеты; детей распределяли по группам. И мы потеряли родителей из виду, после того как какие-то тёти нас поставили в ряд с другими детьми и сказали идти за ними следом. Так мы оказались в классе «Е», сидели напряжённо за партой и испуганно смотрели на происходящее, пока полная женщина что-то объясняла у доски. В класс заглянули наши родители в поисках нас: «Вот они где, идите сюда!» Оказалось, что по пути за своей группой мы заблудились и пошли не за той группой, не в тот класс. Нас привели родители в класс «А», но там мы долго тоже не задержались, потому что наше с братом странное поведение всех настораживало. Брат спал на уроках, а я испуганно смотрела на учительницу, и, когда меня о чём-то спрашивали, я, зная ответ, всё равно боялась что-то сказать, стояла и молчала, пока меня не оставляли в покое. И хоть мама работала в этой школе и с директрисой у неё были хорошие отношения, но отстоять право не переводить нас в класс для детей из неблагополучных семей она не смогла. Нас с братом перевели в самый худший класс школы — в класс «Д». Там у меня и начались проблемы. Дети были воспитаны по-другому, знали уже, что воровать, грабить и материться — это нормально, что выживает сильнейший. Я подружилась с девочкой Катей из этого класса; она казалась мне по детской наивности подружкой. Короткие волосы, постриженная под мальчика, — видимо, из-за вшей, — плохо одетая. А так как я не имела опыта общения с такими детьми, я не знала, что они способны на подлость. Однажды мы шли вместе в столовую, и она зашла за дверь у входной двери, позвала меня с собой. Там прижала к стенке и потребовала варежки и то, что у меня висит на шее, думая, что это ключи от квартиры. Я вытащила крестик и показала ей, но она потребовала: «Всё равно отдавай!» Я сняла крестик и отдала варежки из серой шерсти с белой снежинкой, которые мама мне связала, и она с моими вещами ушла, но недалеко. Потому что навстречу шла моя мама и, увидев у Кати мои перчатки: «Что она у тебя ещё забрала?!» — отобрала их у неё и мне всё вернула, вместе с крестиком. На этом дружба наша с Катей закончилась, мама запретила с ней общаться, а ей — подходить ко мне. Я не понимала, что это грабёж, и до последнего думала, что просто даю подруге поносить свои вещи. В этом же классе мы поняли, что вещи оставлять нельзя: такие дети, как стервятники, хватают всё, что неправильно лежит. Приходилось брать свои вещи с собой в столовую или в туалет. Видя опасность нахождения в таком классе, мама уговаривала директрису перевести нас в другой класс, и она наконец-то сжалилась и перевела нас сначала в класс «Г», потом в «Е», который оказался последним, где мы и доучивались с братом изгоями до конца школы.

Я любила смотреть, как мнут в руках липучку полные и мягкие руки учительницы, — почему-то меня это зрелище завораживало. Она расхаживала по классу и что-то всё говорила, а я боялась поднять на неё глаза. В Прописи так и писали: «Девочка неразговорчивая, в мероприятиях не участвует, всего боится» или «У неё нет друзей, очень замкнутый ребёнок, но старается учиться». Так потом и осталась эта тетрадь с Прописями и замечаниями учителей красной ручкой на полях на память. У меня, кроме брата, из друзей совершенно не было никого за 8 лет обучения в школе — я всегда была одинока. Приходила в школу, сидела за партой с братом, а потом вместе уходили. И казалось нам: друг друга вполне достаточно, зачем нам ещё кто-то. Класс шумел, дети бегали друг за другом, вокруг нас с братом суета, а мы будто изолированы от всех в своём мире, только наблюдатели за происходящим вокруг, как в кино. Когда я получила первую двойку, я выбежала из класса и расплакалась в коридоре; вышла учительница и стала утешать: «Ну хорошо, не поставлю я тебе двойку, поставлю тройку, пошли в класс». Другой неприятный случай позора произошёл однажды, когда меня вызвали к доске специально, чтобы публично унизить за внешний вид: «Дети, вы только посмотрите, как она неряшливо одета! Что это у тебя за мешки на коленках?!» У меня были растянутые колготки, и не помню, насколько я выглядела неряшливо, за что удостоилась таких унижений, но итог — дети ещё больше стали меня избегать. Мало того, что мне сложно было наладить с кем-либо отношения в классе, так учителя подлили масло в огонь своими замечаниями, выделяя меня в неприглядном свете.

Однажды учительница оставила нас с братом, чтобы поговорить с нами наедине после уроков: «Вас бьют родители? Родители пьют?» Получив отрицательные ответы, она, наверное, подумала, что, пригласив нас к себе в гости и угостив печеньем с чаем, мы станем более разговорчивыми. Мы пошли все втроём к ней в гости; был уже вечер, и она достала варенье с печеньем, налила чай и стала продолжать допрашивать о родителях и климате в семье. Обычная семья, родители не пьют, работают, — а отчего дети такие нелюдимые, так и осталось для неё загадкой. Я боялась есть печенье, боялась пить чай, смотрела в пол и даже боялась сделать лишнее движение. Брат сидел рядом и тоже чувствовал себя скованно, но доброта и мягкость учительницы нам нравились, мы ощущали даже некоторую любовь к ней, которая и по сей день сохранилась в тёплых воспоминаниях.

До 5-го класса школьные годы обучения практически вычеркнуты из памяти как что-то невероятно скучное, поэтому все интересные события в ней начинаются только после 5-го класса, вместе с первой влюблённостью. А пока расскажу лишь о событиях, проходящих за пределами школы. По-прежнему дворовые друзья в нашей жизни занимали первое место. Но мой брат с отцом на каникулах уехали на материк, и я дома осталась одна с мамой. Это была самая счастливая и спокойная пора моего детства, когда между дочерью и мамой наконец-то установилась родственная связь. Мама меня учила готовить, вязать, а по вечерам рассказывала мистические истории. Я часами любила слушать маму и вместе с ней фантазировать. Когда она уходила на работу, я убиралась, мыла полы и старалась, чтобы мамочка была мною довольна, — всё делала тщательно. Мысленно я назвала её «Богородицей» и очень сильно любила. На фоне маминых историй у меня разыгралась фантазия. Стала воображать, что моя мама ночью перевоплощается в красивую ведьму и что я на самом деле тоже ведьма, просто у меня сейчас закрыты способности, потому что я ещё маленькая, и родилась я на кладбище ночью при луне. А на месте, где красное пятно на лбу, был золотой рог, и, когда я вырасту, буду, как моя мама, сильной и красивой колдуньей. Пока отсутствовал братик с отцом, со мной что-то случилось, я сильно изменилась, стала больше погружаться в мир грёз, отдалилась от друзей, предпочитала компанию собаки Аи, с которой я пыталась разговаривать в один из дождливых дней, сидя на заборе. Денис приходил ко мне редко, с Максимом тоже дружба не ладилась, особенно после того случая, когда мы шли к моему огороду и о чём-то спорили, он ударил меня ногой в живот и убежал. Я его долго не могла за это простить и рассказала об этом Денису, который заставил его прийти с извинениями, но наша дружба после этого случая уже не смогла окончательно оправиться. Я стала настолько отстранённой от реального мира, что это стало бросаться в глаза даже соседям, которые маме докладывали о моём одиночестве. Могла часами стоять в подъезде, играя мусором, строя дома из него и разговаривая сама с собой. Мне никто не был нужен, и я не стремилась найти друзей. Ходила одна на речку, бросала камни в воду, мечтала, разговаривала с богом, после того как мама рассказала мне о боге и дала молитву «Сон Пресвятой Богородицы», сказав: если я перепишу её 3 раза, то бог исполнит моё желание. Я стала переписывать молитву от руки, своим детским и корявым почерком, ещё толком не зная своих желаний, которые смутно зарождались в моей душе. Одну молитву цветными фломастерами я переписала для своего братика, которую отправила ему на материк с письмом. В нём говорилось о желании, чтобы он поскорее вернулся, ведь мне без него очень грустно. В один из вечеров, когда мама лежала на кровати и вязала, над ней на стене висел портрет — фотография брата, — который по непонятным причинам вдруг слетел со стены и упал на маму. У мамы сразу возникло неприятное предчувствие: «С сыночком что-то случилось». А через несколько дней мы получили письмо, в котором отец пишет, что сына положили в больницу с желтухой. Мама также научила меня молитве «Отче наш»: когда однажды мы молились за брата и отца возле образа, я повторяла молитву за ней. На основе всех переживаний и новой информации приснился сон, словно я ночью стою посреди двора и из подъездов и углов домов выходят люди с ножами и злые клоуны. Я в голубом и длинном платье выбегаю на дорогу, на перекрёсток, падаю на колени и читаю молитву «Отче наш». Неожиданно я будто вижу себя со стороны — голубым пятном на распятии, которое было перекрёстком. С неба на меня упал свет, и все люди с ножами, и злые клоуны попрятались обратно, откуда вышли.

К нам в гости приходила подруга Лена, та самая, которая сломала руку после гадания мамы; она же и была матерью Дениса. Мама ей часто гадала, и они курили на балконе, часами о чём-то разговаривали, пока я сидела на кухне и смотрела телевизор. Они подозвали меня к себе и посадили на стул, Лена стала щупать мою голову и сказала: «У неё будет два брака». Я не понимала тогда, как они определили моё будущее по моей голове, но, ничего не сказав, ушла на кухню смотреть фильм. Потом Лена подошла ко мне и спросила: «О чём ты мечтаешь?» И я сказала, что мечтаю о балетках, как у зайца из «Ну, погоди!», — она рассмеялась: «И это всё?» Мне казалось, что балерины — это само изящество и лёгкость, и я так хотела быть такой же нежной и женственной, как они. Но так как балериной мне стать невозможно, то хотя бы приобрести балетки и пытаться танцевать в них дома. К тому же у меня было нежное голубое платье, которое я очень любила, и с балетками оно бы превосходно смотрелось. Мама меня часто предостерегала, много лет повторяя одно и то же: «Дочка, не выходи замуж и не рожай детей! Пообещай мне, что никогда этого не сделаешь!» Я маме: «Обещаю, я не выйду замуж и не рожу детей. А если выйду замуж — только за своего брата!» Мама засмеялась: «Ну за брата ты выйти замуж не сможешь, законом запрещено». — «Тогда за Иисуса!» — уверенно сказала я.