Анатомия слова

Шимон провёл меня через двор, мимо Гершона, к внутренней арке, за которой открывался второй, меньший двор с двумя оливковыми деревцами и колодцем посередине. От арки к дому шла низкая дверь. На пороге стояла женщина.

Она была высокая — выше Шимона почти на голову. Шла прямо, не перекладывая плечи. На ней была стола — длинное, до щиколоток, платье светлой шерсти — с узкой пурпурной каймой по нижнему краю. На мизинце правой руки тонкое золотое кольцо с тёмно-красным камнем, повёрнутое внутрь, к ладони. Волосы убраны высоко, простой костяной шпилькой.

— Шимон, — сказала она. — Ты привёл?

— Привёл. Мастер. Каменщик. Из Галилеи, полтора года дорогой.

— Шимон, ты его считаешь как блоки — по дороге и длине.

Шимон не ответил; уголок его рта дёрнулся, и я понял, что это у них не первое такое.

— Как звать?

— Барух, — сказал я.

Она посмотрела на меня. Взгляд был не как у подрядчика в порту, который меряет нового работника. Взгляд был как у хорошего каменщика, читающего шов между двух плит. Посмотрела, коротко кивнула сама себе.

— Я Мирьям. Иди, Барух, я тебя накормлю. А потом поговорим.

*

Внутри было прохладно и чисто. Полы мозаичные — простой чёрно-белый рисунок в виде чередующихся квадратов. В первой комнате у окна стоял стол из светлого ясеня, на столе — плоская глиняная ваза с маслинами и кувшин с водой. Рядом с вазой — деревянная дощечка размером с ладонь, с углублением, залитым воском: восковая табличка, стило приткнуто к краю. В воске было поцарапано несколько строк по-гречески, букв ровно столько, сколько могло лечь в имя и пару слов; что там написано, я не знал, но кто-то писал и оставил. У стены — скамья, застеленная тонким войлочным ковром. В следующей комнате я заметил полки, а на полках — деревянные ларцы: такие ставят, когда хранят свитки и боятся, чтобы их не поело. Ларцов было много, полки уходили под самый потолок.

Мы прошли на кухню. Кухня выходила к саду — запущенному, где между грядками пробивался плющ.

Мирьям усадила меня у стола. Поставила чечевичную похлёбку, серый хлеб в корзинке, солёные оливки в другой плошке, воду с уксусом в кружке. Сама села напротив, сложила руки, смотрела, как я ем.

Я старался не торопиться. Получалось плохо. Первую ложку я проглотил, не разжёвывая; вторую попытался подержать, но подержал только до третьей, и дальше ел быстро, с жадностью человека, который не ел горячего четыре дня. Мне было стыдно, и я смотрел в миску, чтобы не видеть, как она смотрит.

— Ешь, — сказала Мирьям. — Я потом тебе ещё налью.

Она налила ещё, и я съел. И съел хлеб. И оливки — не все, но много. Когда закончил, поставил миску, вытер руки о колени (скатерти не было), поднял глаза.

— Спасибо.

Она кивнула.

— Откуда ты?

— Из-под Магдалы. Работал в Кесарии.

— Долго шёл?

— Полтора года.

— Зачем в Рим?

— Мне один старик на стройке посоветовал. Старик — мастер хороший, Элиша звали. Перед смертью сказал — иди в Рим. Там стройка не кончается.

— Он умер?

— От простуды. Зимой.

Мирьям ничего на это не сказала. Кивнула. Посмотрела в окно, в сад. В саду заходило солнце, свет падал косо на стол, на руки её, на кольцо с камнем, повёрнутым в ладонь.

— Хочешь пить? Ещё воды?

— Нет, спасибо.

— Шимон сказал, у него в доме полка.

— Он сказал, да.

— Полка в следующей комнате. Это у Лео. Сейчас он придёт, покажет.

И Лео пришёл.

Он был худой, бледный той бледностью, какая бывает у людей, проводящих жизнь в помещениях с малым количеством света. На голове мягкий войлочный колпак, какие носят восточные книжники, чуть сдвинут на затылок. В руках держал связку свитков, прижимая их к груди. На пальцах правой руки зелёные пятна — въевшиеся чернила, уже не отмываются.

— Это Лео, — сказала Мирьям. — Лео, это Барух. Каменщик.

Лео посмотрел на меня поверх свитков. Глаза серые. Взгляд был внимательный, но не давящий.

— Каменщик. Хорошо. Как сказал Экклезиаст... — Он запнулся, махнул рукой. — Нет, не буду. У меня полка третьего яруса провисла. Ты с деревом работаешь?

— Если хорошее. С сосной плохо — ведёт. Дуб держу.

— У меня дубовые.

— Тогда поправлю.

Лео кивнул — как человек, у которого давно лежала мелкая забота, и наконец нашёлся тот, кто её снимет, — и прошёл мимо нас к внутреннему коридору, не выпустив свитков из рук.

— Полки ему Гершон ставил, — сказала Мирьям. — Своими руками. Из дуба, который Гершон сам срубил за городом. Гершон обтёсывает грубо, но держит крепко. Провисло: Лео нагрузил сверх меры.

— Сколько свитков?

— Сорок семь.

— Сорок семь — и провисают полки?

Я посмотрел на неё, ожидая, что она усмехнётся: сорок семь — немного. У нас в Кесарии у Элиши под койкой был мешок свитков от отца, рецепты костоправа, и полки в бараке под этот мешок не просели бы. Но Мирьям не усмехнулась.

— Это плотные свитки, — сказала она. — Из Александрии.

Помолчала. Взвесила.

— Лео вынес их из библиотеки, когда горело. Было восемьсот — тех, что он обслуживал. Он успел с сорока семью.

Я молчал. Я представил большую залу с деревянными шкафами вдоль стен, и огонь где-то у дальнего конца, и человек в колпаке бежит по проходу с охапкой, прижимая её к груди, и бежит обратно, и ещё раз, и ещё, пока жар не выгонит его окончательно. И у меня в животе сжалось так, как сжимается, когда падаешь с лесов и в долю мгновения понимаешь, что падение началось.

— Он спас сорок семь, — сказал я. — А не потерял семьсот пятьдесят три.

Мирьям подняла на меня глаза.

— Ты быстро считаешь.

— Каменщик всегда считает. Блоки, ряды, пролёты. Иначе стена выйдет кривой.

— А буквы?

— Буквы — не считаю. Не знаю букв.

Она помолчала, глядя на мои руки, лежавшие на столе. Руки каменщика, не книжника.

— Лео скажет, что это поправимо, — сказала она. — Я скажу — нет. Ты каменщик, Барух. Смотришь руками. Буквы — другое зрение; у одних оно есть от рождения, у других нет. Учить можно, но неохотно, и к старости всё равно путаешь. Не расстраивайся.

Я не знал, что на это ответить. Я кивнул.

— Ешь дальше, если хочешь. Потом я тебе кое-что прочту.

— Я уже ел. Спасибо. Читайте.

*

Она встала, отнесла миску к окну, где стояла лохань с водой, ополоснула, поставила вверх дном на полку. Вернулась за стол. Достала из складки столы небольшой свиток — не новый, затрёпанный по краям, — развернула, положила перед собой вверх ногами к себе, нормально ко мне. Читала не с листа, а по памяти, а лист держала для меня: чтобы я смотрел на знаки.

— Это по-гречески, — сказала она. — Ты поймёшь или нет?

— Не пойму. Я в Антиохии слышал, как говорят, но слов знаю десятка два.

— Тогда слушай просто, как оно звучит.

Она стала читать.

Я слушал. Слов не понимал. Помнил ритм. Ритм был хороший — как в правильно сложенной арке, где шесть камней идут по дуге, потом замок, потом снова шесть камней на спуск. Фразы ложились одна в другую, не соскальзывая. Иногда в ряду мелькало слово, которое я узнавал — «кириос», «патер», «логос» — и эти слова тянули за собой русло, по которому шла музыка.

Она дочитала. Свернула свиток, положила на стол.

— Ну? — спросила.

Я подумал. Сказал то, что думал:

— Хорошая работа.

Мирьям не рассмеялась. Наклонила голову набок.

— Какая?

— Ровная. Каждое слово лежит в гнезде. Снять одно — поедут другие. Как дорога, по которой я пришёл. Слишком хорошо сложено, чтобы один человек сложил за свою жизнь.

— А за несколько?

— Тогда — может быть. Но тогда должен быть мастер, которого слушают.

— Мастер или мастера?

— Мастер. Несколько не сойдутся. Несколько всегда ссорятся.

Она положила обе ладони на свиток.

— Ты опытный, Барух.

— Я на стройках был десять лет. Я видел.

— Видел, — повторила она. — Хорошо. Завтра Лео покажет тебе полки. Гершон — огород. У нас у каждого своё дело. Теперь — у тебя тоже.

Она протянула руку к восковой табличке, лежавшей с краю стола, взяла стило и приписала в уголке ещё строку. Что приписала, я не разглядел; буквы были мелкие и косые, как у человека, экономящего воск.

*

Она встала и повела меня в каморку, где я буду спать.

Каморка была маленькая, в северной части дома, с окошком под самым потолком и узкой кроватью из досок. Над кроватью висела полочка грубой работы — Гершоновой, я узнал по несимметричным штырям. На полочке стоял глиняный светильник и лежал чистый лоскут полотна.

— Помойся, — сказала Мирьям. — Вода в имплювии. Ложись спать. Завтра начнёшь.

Она вышла, прикрыв за собой дверь — не плотно, оставив щель в палец.

Я сел на кровать. Доски ровные, без задиров. Провёл по ним ладонью, как провёл бы по хорошему камню: гладко. Кровать делал не Гершон — у него дерево не бывает гладким. Кто-то до него.

Снял тунику. Она стояла колом от дорожной пыли и пота. Взял лоскут полотна, пошёл к имплювию.

Гершон во дворе был там же. Вечер спустился, но два масляных фонаря у стены давали света достаточно, чтобы работать. Он пересаживал молодой чеснок, в два зуба. Я прошёл мимо, зачерпнул ладонями воды из имплювия, стал мыться. Вода была холодная, но не студёная. Я обливал себя с головы, с плеч, с груди, смывал дорогу. Пыль Птолемаиды, пыль Антиохии, пыль Тавра, соль Тарсоса, дождь Аппиевой. Всё сошло в камень двора.

Я вытерся, повесил мокрый лоскут на горшок, пошёл обратно.

Проходя мимо Гершона, я замедлил. Он был занят. Я не хотел мешать. Но он сам поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх, с корточек. Показал испачканным пальцем на утоптанную землю рядом с собой. Потом на свободный горшок у его колена. Потом на рассаду.

Сесть и помочь.

Я сел. Гершон протянул мне пустой горшок. Я подержал его на коленях — обычный рыжий глиняный горшок, с одной трещиной по боку, заделанной свинцовой скобой. Гершон взял черенок рассады, показал: низ корня в землю на два пальца, верхний лист кверху, землю вокруг обжать ладонью, но не сильно. Я сделал, как он показал. Первый черенок. Второй. Третий.

Мы сидели в сумерках, он пересаживал свой ряд, я свой, ни один из нас не сказал ни слова. Со стороны можно было принять нас за родственников, которые давно занимаются одним делом. Но я этого старика видел второй час жизни.

Когда закончили, Гершон встал — с усилием, колени не разгибались без щелчка, — и пошёл к колодцу умыть руки. Я встал следом. Он посмотрел на меня через плечо.

— Долго, — сказал он.

*

Я вернулся в каморку. Лёг. Глиняный светильник на полочке горел тихо, без подтёка. Тень моя от него ходила по стене, когда я ворочался.

За окошком темнело. С нижней улицы, с Субуры, доносился шум: крик возницы, лай собак, звон железа. Рим жил.

Я лёг на спину, закрыл глаза. Голова была пустая от усталости. Ноги гудели. Живот был тёплый от чечевицы. И, уже засыпая, я услышал за стеной — тонкой, в полкирпича — два голоса в соседней комнате. Шимон и Мирьям. Слов я не различал, только тон: Шимон говорил ровно, Мирьям — коротко, возражая. Один раз прозвучало моё имя, и ещё два слова, которых я не понял, потому что они были не по-гречески и не по-арамейски. После этих слов Мирьям помолчала, потом сказала что-то длинное; Шимон ответил одним словом и вышел — я услышал, как под ним скрипнула половица в коридоре. Я ещё полежал, пытаясь додумать, о чём они говорили, — и не додумал.

Последнее, что я подумал перед сном, было: «Полка провисла — поправлю. Чеснок пересадили — хорошо. Завтра дадут поесть». Как в бараке в Кесарии — только вместо Иоаса тут Шимон с починенными сандалиями, и вместо Ребекки — Мирьям с кольцом, повёрнутым к ладони, и еда вкуснее.

Я заснул.

Глава 6. Век

Утром я проснулся рано. За окошком было серо, в доме — тихо; только от кухни шёл дым струйкой — кухарка уже ставила на очаг воду. Я сел на кровати, осмотрелся в свою каморку: низкий потолок, узкое окно под ним, побелённая в углу стена, где её месяц назад чинили, — трещина шла от угла вниз, заделана плохо, не тем раствором, без вулканической пыли, видно сразу. Это я отметил. Потом отметил вторым: руки у меня болят.

Не сильно. Но на правом предплечье, ближе к запястью, был надрез — от Путеол, где я зацепил руку о бортовой гвоздь, когда сходил с корабля. Он был закрыт полоской моей тряпицы, которую я намотал по дороге; тряпица за три дня дороги промокла, засохла, подсыхала неровно. Утром я её размотал и посмотрел: порез был длиной в палец, неглубокий, но края ещё красные. Вчера я его не показал никому — забыл, был занят тем, чтобы не съесть чечевицу слишком быстро.

Я пошёл к имплювию смывать. Во дворе никого не было — я думал. Оказалось, Мирьям уже стояла у колодца с кувшином воды.

— Доброе утро.

— Доброе утро.

Я присел у имплювия, начал смывать с руки бурую корку вокруг пореза. Мирьям, не подходя, спросила:

— Давно?

— Три дня.

Она поставила кувшин, подошла, взяла мою руку за запястье. Руки её были сухие, прохладные. Осмотрела порез, потом вернулась в дом — без слова — и через минуту вышла с маленькой глиняной баночкой. В баночке была мазь, зелёная, пахнущая лавром.

— Это Лео делает. Для царапин. Помажь и оберни. К вечеру подсохнет.

— Пройдёт само. У меня руки заживают быстро.

Мирьям посмотрела на меня. Не с любопытством, не с участием — так, как смотрят на блок, который собираются положить в ряд.

— Помажь всё равно.

Я помазал. Она дала мне чистую полоску полотна, я обернул. Мирьям забрала баночку, унесла. Я сидел у имплювия, смотрел, как вода в нём рябит от ветра сверху, и думал, что не могу вспомнить, когда последний раз мне мазали руку чем-то, кроме собственной слюны. Лет десять назад, может. В Магдале, когда сестра ещё была маленькая.

К вечеру полоса, которой я обернул руку, промокла не от крови — порез уже закрылся. К ночи — совсем высох. На следующее утро я размотал полотно и увидел: на руке была розовая полоска, почти незаметная, как старый шрам недельной давности. Я потрогал её — гладкая.

Я этому удивился ровно на одну минуту. Вспомнил: так же было в Иерусалиме когда-то, с порезом на ладони после лопнувшего камня. Подумал: руки у мастера заживают быстрее рук писаря; это я знал давно. Сложил полотно, выбросил.

Мирьям в тот день в кухню не зашла. Она была у себя, за столом. Я проходил мимо её двери и слышал, как стило её скрипит по воску — короткими заходами, по три-четыре знака. Писала что-то, что я не видел.

*

Полку я починил в первый же день.

Дубовые доски Гершона, как мне и сказала Мирьям, держали крепко — провис был не от доски, а от штыря: один, правый, разболтался в стене, и под тяжестью сорока семи александрийских свитков весь ярус пошёл на ладонь вниз. Я вынул штырь, расширил гнездо, забил клиновидную пробку из той же дубовой щепы, вбил штырь обратно — туго, с натяжением. Полка встала ровно. Лео пришёл со своими свитками, уложил их один к одному — плотно, но не впритык, как укладывают то, что ценят; закрыл полку тканью от пыли и только тогда посмотрел на меня.

— Хорошо.

Кивнул и ушёл к себе. Благодарить вслух Лео, как я понял позже, не умел: благодарил он лепёшкой, которую потом, к вечеру, приносил из кухни и клал мне на стол в каморке — без записки, без слов, просто лепёшка. Первую я съел, не разобравшись. Вторую — через три дня — уже понял и съел тоже.

Я остался работать. Не потому, что решил — никто меня ни о чём не спрашивал. Я починил полку, назавтра Гершон с утра позвал меня в огород — не словом, а тем же жестом, каким звал в первый вечер: пальцем на землю рядом, потом на рассаду. Я сел. Мы пересаживали чеснок дальше того ряда, который начали тогда. К полудню закончили. Гершон встал, показал ладонью на горшки у стены — «обжать, полить», — и ушёл к колодцу. Я обжал, полил. К вечеру мне вынесли ужин на тот же стол в каморке, где лежала лепёшка от Лео. Ужин был Мирьямин — чечевица, хлеб, маслины, вода с уксусом. Я ел и думал, что не спросил у них, на каких условиях я остаюсь. Они тоже не спросили. Я решил, что спрошу утром. Утром — забыл. Дальше дни пошли по заведённому кем-то порядку, и порядок этот я принял, как принимают в артели устав: не глядя в устав, а глядя, как работают другие.

Шимон по вечерам выходил в город. Он всегда уходил перед закатом и возвращался уже в темноте, с прошитыми сандалиями, в пыли по колено, молча, кивая мне, если мы встречались во дворе. Куда он уходил — я не знал и не спрашивал. Раз в декаду он брал меня с собой. Мы шли через Субуру, потом через Целий, потом через Виминал — Шимон показывал мне акведуки. Каждый, мимо которого мы проходили, он обходил медленно, проводил ладонью по шву, иногда останавливался у какого-нибудь замка и говорил: «Этот — при Клавдии. Вот здесь — треснул, меняли.» Или: «Этот старый, при Августе ещё. Держит. Скоро потребует замены с севера.» Он знал Рим не по улицам, а по кладке. Мы не разговаривали о другом; разговоры о кладке заменяли нам всё. Вернувшись, Шимон говорил Мирьям: «Целий — в порядке. Виминал — трещина на сто двадцатом пролёте, надо будет писать.» Мирьям кивала, брала восковую табличку и записывала.

Табличку я замечал чаще. Она лежала у неё на столе всегда — маленькая, деревянная, с залитым воском углублением. Мирьям писала в ней мелкими косыми буквами, стерев предыдущие стилом с плоским концом, — экономила воск. Я видел, как она стирает и записывает, и не понимал букв, но видел ритм: три строки, пять, две, снова три. Каждый вечер она что-то дописывала. Раз в декаду — обтирала дочиста и начинала заново. То, что было раньше — куда-то уходило; на какие-то свитки, которых я не видел.

*

Латыни меня начала учить Мирьям — в первый же месяц, без предупреждения.

Я сидел во дворе, чистил зубило — точильным камнем снимал заусенец, появившийся от работы с туфом. Мирьям вышла из дома с корзиной белья, поставила корзину у колодца и села напротив меня на низкую скамью. В руках у неё была восковая табличка — не её обычная, а чистая, с нетронутым воском.

— Барух.

— Да.

— Ты хочешь читать?

Я поднял голову. Ответ — «не знаю» — был честный, но не полный. Я хотел, чтобы Ривке в Магдалу дошло письмо, которое я бы написал сам. До этого письма писал за меня Тит, и Тит менял мои слова. Если бы я умел писать сам, Ривка бы читала меня, а не Тита. Это я хотел. Читать — отдельно — я хотел меньше.

— Хочу писать.

Мирьям кивнула. Тем кивком, которым она мне положила чечевицу в первый вечер: ни похвалы, ни насмешки — согласие с тем, что я сказал.

— Писать без чтения нельзя. Одно не работает без другого.

— Я знаю. Я думал, может, короче.

— Короче не бывает. — Она положила табличку на скамью рядом со мной. — Смотри. Это буква. Она называется A. Звук — «а». Вот так. — И стилом, быстро, чисто, нарезала в воске: А.

— А.

— Следующая. L. Звук — «л».

— Л.

— Вместе — AL. Начало твоего имени.

Я посмотрел на две буквы. Они стояли рядом, как два камня в первом ряду. Ровно. Шов — одинаковый. Работа Мирьям была точная: стило она держала, как я держу кельму — не за конец рукояти, а чуть ближе к лезвию, чтобы давление шло от ладони.

— Моё имя начинается не с «ал».

— Твоё римское — будет. Барух по-латыни — Barukhus. Получается «Ba». Но писать мы начнём с «AL». Это проще.

Я не стал спорить, хотя не понял — почему «ал», если имя с «ба». Мирьям моих вопросов не дождалась; она уже показывала третью букву.

Шесть букв она мне дала в первый день. Записал я их в память так, как каменщик записывает блоки: A — квадратная со скосом, L — прямая с подножкой, S — волна, как пена на гребне, T — молоток, Z — зигзаг. И ещё одна, шестая, которую я сразу забыл, а на следующий день не вспомнил. Мирьям не рассердилась:

— Потеряй одну — остаётся двадцать пять. Одна буква меньше — не катастрофа. Катастрофа — потерять тридцать.

— А их сколько?

— Двадцать шесть.

— Много.

— Много, но не больше камней в ряду хорошей стены. Ты клал ряды в тридцать блоков?

— Клал.

— Вот и буквы — ряд. Учи по одной за раз. Год — и прочтёшь, что сейчас пишешь.

Я согласился. К концу первого месяца я знал двенадцать букв. К концу третьего — все двадцать шесть. К концу шестого — складывал в слова, но читал только те, которые знал устно. Писать — ещё нет.

Слова мои первые шли странные. Мирьям велела начинать с того, что я видел каждый день. LAPIS — камень. MURUS — стена. DOMUS — дом. CAMERA — комната. HORTUS — огород. AQUA — вода. PANIS — хлеб. Я выводил их стилом, и каждое моё слово стояло криво, как блок, положенный учеником. Мирьям правила, не стерев, — ставила рядом то же слово своей рукой, чтобы я видел разницу. Её буквы стояли ровно; мои — ещё нет.

Однажды, когда я выписал MURUS в десятый раз и оно уже легло ровно, Мирьям посмотрела и сказала:

— Ты научишься быстро.

— Не быстро. Шесть месяцев.

— Шесть месяцев — это быстро. Другие учатся десять лет и не пишут MURUS так, как ты сейчас. У тебя рука знает кладку; буквы для тебя — ещё один ряд, и ты их выравниваешь тем же отвесом. Это в тебе уже есть. Я только показываю знаки.

Я не ответил. Похвала её меня не тронула, как не трогала похвала торговца, гладящего стену, которую я ему сложил. Мирьям это заметила и больше не хвалила. Но табличку каждое утро проверяла и, если я делал ошибку, исправляла в двух словах: «вот здесь криво».

*

Лео к моей учёбе не лез. У Лео была своя комната, свои свитки, своё стило с зелёным наконечником и чернильница с зелёной тушью. Писал этой тушью он один во всём доме. Он входил в общий зал только к ужину, и то не всегда. Когда входил, приносил с собой запах старого папируса, воска и сухих лавровых листьев: в своих ларцах он прокладывал свитки лавром — от жучка. Лавр в доме пах не от кухни, а от Лео.

Иногда Лео приходил в мою каморку. Стучал, ждал, входил. Приносил что-нибудь — лепёшку, кусок сыра, однажды целый маленький горшок мёда. Садился на кровать, клал принесённое рядом, говорил одно-два предложения и уходил.

В один из первых таких приходов — мне ещё не было и двух месяцев в доме — Лео сел на кровать и увидел на полу под ней свёрток. Я в этот свёрток не заглядывал с Кесарии: пять костоправных свитков Элиши, отца его, по греческой медицине, обёрнутых в льняную тряпицу, завязанных кожаным ремешком. Я их нёс через Тавр, через море, через Аппиеву. Приносил в каморку, клал под кровать. Не открывал — не умел читать. А теперь, когда стал учиться, вспоминать о них было неловко: я умел полтора десятка букв, не больше, и свитки лежали для меня так же, как лежали раньше.

— Что это?

— Свитки. Учителя одного, он в Кесарии умер. Костоправные. Мне их отдали.

Лео наклонился, достал свёрток, развязал, развернул один. Смотрел долго. Глаза его зажглись так, как зажигаются у пекаря при виде хорошей муки.

— Александрийская рука. Начало нашего века, может, чуть раньше. Копии с текста второго века до нашей эры, но писец знал, что копирует: отметил стилем, что где правлено. Редкая школа. Откуда они у твоего учителя?

— От отца. А у отца — от его отца. Элиша говорил, три поколения по нашей семье.

Лео осторожно свернул свиток обратно. Посмотрел на меня.

— Слушай, Барух. У тебя они под кроватью. Там влажно, там мыши, там ты ходишь. Через десять лет они будут трухой. Отдай их мне. У меня в ларцах — лавр, сухость, полка от мышей. Пролежат ещё пятьсот лет. Читать их ты научишься; когда научишься — приходи, читай. Они останутся твои.

Я подумал. Секунду. Свитки для меня ничего не значили как вещи — я в них не умел. А то, что говорил Лео — пятьсот лет — значило.

— Бери.

Он взял. Пошёл к выходу. У двери обернулся.

— Барух.

— Да.

— Хорошие свитки. Спасибо.