Анатомия слова

Ушёл. Свитки Элиши из моей каморки ушли в ларцы Лео. Я их потом не видел полвека. Но знал, что они там. Это было спокойнее, чем если бы они лежали под кроватью.

В четвёртом месяце моей учёбы он принёс мне обрывок папируса.

— Это.

— Что?

— Это слово, которое ты знаешь.

Я посмотрел. Латинские буквы. Длинные. Я разобрал три из двенадцати: M, N, R. Остальные тогда ещё путал.

— Не знаю.

Лео положил палец под слово.

— COMMENTARIUS.

Я повторил вслух.

— Коммента... риус.

И тут у меня стало в голове то, что бывает, когда камень, который долго не подходил к ряду, вдруг встал. «Комментарий». Эфесский учитель у костра, в первую ночь на Аппиевой. «Свобода, остальное комментарий.» И мой собственный, тогдашний, перевод: «То, что говорят поверх того, что есть. Поверх кладки — штукатурка.»

— Я знаю это слово, — сказал я. — Я его слышал. По-гречески.

Лео кивнул.

— Оно есть в двух языках. Коммент греческий, коммент латинский, смысл один. Слово живёт сразу в двух стенах. Ты это потом много раз увидишь.

— Кто его придумал?

Лео посмотрел на меня очень внимательно. Это был первый раз, когда он посмотрел на меня не как на починщика полок.

— Никто его не придумал. Оно было.

— Слова не бывают сами. Кто-то сложил.

— Да. Но имени этого кого-то уже не знает никто. Он умер две тысячи лет назад, а слово осталось. Это, Барух, первое, что надо понять о словах: они переживают тех, кто их сказал.

Он встал, забрал обрывок папируса, пошёл к двери. У двери обернулся.

— Ты сегодня выучил самое важное слово. Остальные пойдут быстрее.

И вышел. Я долго сидел, глядя в воск, где у меня было выведено моё вечернее упражнение — шесть раз DOMUS. Потом взял стило и в пустом углу воска медленно, криво, но узнаваемо написал: COMMENTARIUS. Двенадцать букв. Первое моё длинное слово.

*

В седьмой месяц я попросил Мирьям написать письмо сестре в Магдалу.

Я не умел ещё писать сам — двух строк не выдержал бы, рука бы заплелась. Но я хотел, чтобы письмо пошло.

— Напишу, — сказала Мирьям. — Что ты ей скажешь?

Я сел на скамью напротив её стола. Она взяла восковую табличку, разгладила воск. Ждала.

— Скажи ей, что я жив. Что в Риме. Что работаю у мастеров. Что посылаю ей десять динариев.

Мирьям посмотрела на меня.

— Десять динариев у тебя сейчас есть?

Я запнулся. Десяти динариев у меня не было. У меня было семь — то, что дал подрядчик в Кесарии, плюс три асса сдачи от сандалий в Путеолах. Я про них и забыл; жил без денег всё это время, в доме мне ничего не стоило ни еды, ни крыши. Мирьям ни разу за семь месяцев не попросила.

— У меня семь.

— Я добавлю три. Пошлю десять.

— Вернуть когда?

— Когда сможешь. — Она сказала это тем же тоном, каким в первый вечер поставила миску с чечевицей. — Напишу, что ты в Риме, работаешь, что посылаешь. Дальше?

— Скажи ей... — Я подумал. — Что ты жив, и чтобы она не ждала меня скоро. Что я вернусь, когда смогу. Нет. Просто — что я жив и посылаю.

— Написала.

Я услышал, как стило скрипнуло по воску, — и Мирьям стала выводить знаки, которые я уже знал. Я смотрел. Она писала быстро; я узнал BARUCH, потом MAGDALA, потом X (это было число — десять). Потом два слова, которых я не знал, но в них мелькало сочетание, похожее на то, что я учил.

— Что там?

— SORORI SUAE. Сестре своей.

— А дальше?

— Дальше — адрес, день, имя менялы, который примет. Это я пишу сама. Ты ещё не знаешь этих слов. Постепенно узнаешь.

Она закончила, сняла копию — на папирус, мелкими ровными буквами, как переписчик. Свернула, запечатала воском. Печати на перстне у Мирьям я не знал — это был тот самый перстень, тёмно-красный камень, повёрнутый внутрь к ладони. Когда она печатала письмо, она повернула перстень камнем наружу; я впервые увидел, что на камне вырезан знак — маленький, круглый, не буква и не цифра, что-то вроде стилизованного узла. Печать легла на воск чисто. Потом Мирьям снова повернула перстень внутрь. Быстрым движением, как человек, привыкший прятать.

— Завтра уйдёт, — сказала она. — В Путеолы, оттуда с караваном на восток. Через декаду будет в Магдале.

— Десять динариев тоже с караваном?

— Нет. Деньги идут отдельно. Меняла в Путеолах возьмёт у меня три, напишет расписку, отдаст курьеру. Курьер — человек нашего менялы в Антиохии. Антиохийский отдаст своему человеку в Кесарии. Кесарийский — сирийцу в Магдале. Сириец — твоей сестре. Потери по дороге — полтора процента, это я заложила сверху. Всего у меня уйдёт двенадцать монет; десять дойдут.

Я сидел и слушал. Эта цепочка — пять человек, четыре страны, полторы декады — была длиннее, чем всё, что я мог бы придумать сам. Я бы нанял путника, отдал бы ему динарии, и пять из десяти бы дошли, если б путник оказался честный; если нет — ноль. А через Мирьям дойдут десять. Это была работа, которую делали привычно, не один человек, а сеть людей.

— Кто все эти менялы?

— Наши люди. — Мирьям сказала это спокойно, как говорят «наш плотник» или «наш пекарь». — В каждом большом городе у нас есть один. Или был. Если нет — Шимон ищет нового.

— Наши — это чьи?

Мирьям посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:

— Твои тоже. Теперь.

И больше ничего не добавила. Вернулась к табличке, положила стило, стала что-то стирать плоским концом.

Я встал, поклонился ей и вышел во двор. Гершон сидел на корточках у горшка с мятой — обрывал жёлтые листья. Шимон был на крыше — проверял желоба, которые к осени забивались птичьим пухом. Лео где-то в своей комнате, я его не видел.

Я сел у колодца. Подумал: я живу с ними восьмой месяц и не знаю, кто они. Кроме имён.

Но письмо моё пошло. Три динария Мирьям добавила, не считая. Десять монет идут в Магдалу.

Я решил — пока не спрашивать. А там посмотрим.

К вечеру Мирьям позвала меня ужинать вместе со всеми, впервые — до этого я ел у себя или на кухне, в стороне. На общем столе стоял блюдо с жареным мясом, что в доме было редко, и кувшин хорошего вина. Шимон налил мне первому, Мирьям кивнула. Лео молча отрезал ломоть хлеба. Гершон посмотрел на меня один раз — долгим взглядом — и вернулся к тарелке.

— Чего празднуем? — спросил я.

— Ничего, — сказал Шимон. — Просто сегодня.

Я ел. Мясо было хорошее.

*

Года через два я сам себе писал в табличку письмо сестре. Мирьям проверяла, правила ошибки — их становилось всё меньше. Через три — писал без правки. Письма Ривке уходили два раза в год, с караваном. Приходили от неё реже: Ривка сама читать не умела, писал за неё муж-рыбак из Магдалы — неровно, коротко, с ошибками, которые Лео мне объяснял с удовольствием, как объясняют кривую кладку: «видишь, где у него заваливается? он думает, что после гласной здесь нужна согласная. Обычная ошибка рыбака. Грамматика у неграмотных идёт вслед за произношением.»

В первом её письме было: «Я у него замужем. Муж — Элеазар, рыбак. Хороший. Спасибо за динарии.» Во втором: «У меня сын. Назвали Натаном, как нашего отца. Спасибо за динарии.» В третьем: «Мать мужа умерла. Дом теперь наш. Спасибо за динарии.»

Я читал эти «спасибо за динарии» и понимал, что Ривка не знает других слов, чтобы меня благодарить. Хорошие слова в Магдале были в дефиците, как пресная вода в Кесарии — их берегли для бога и для мёртвых. Живым хватало «спасибо».

Письма я перечитывал раз в декаду, вечером, при лампе. Мирьям как-то увидела, ничего не сказала. На следующий день принесла маленький ларец — из кедра, с бронзовыми петлями, размером с кулак.

— Для писем, — сказала она. — Кедр бумагу бережёт. Не плесневеет.

Я положил туда три Ривкиных листка. Полка в ларце была просторная — на сто таких. Я подумал, что это слишком: Ривка пишет раз в год, ларец будет стоять пустым. Так я думал тогда.

*

Лето было жаркое. В Риме в июле на крышах сохло бельё за два часа, вода в имплювии нагревалась к полудню до того, что ею можно было мыться без огня. Я работал на верхнем этаже одного домуса на Квиринале — владелец-сенатор заказал перекладку мозаики в атриуме, пол просел, и плитки начали трескаться. Подрядчик — знакомый Шимона, имя его я уже забыл — взял меня в свою артель. Работали мы трое: я, мой подручный — молодой нумидиец по имени Масса, — и пожилой этруск Авл, который всю жизнь клал мозаику и теперь уже плохо видел, но руки его сами шли.

В третий день я порезал левую ладонь об острый край смальты — плитка из синего стекла, тонкая, с заусенцем по краю, лопнула у меня в руках, когда я её подбивал. Порез был глубокий, пошла кровь. Я замотал руку куском полотна, который Масса мне подал, и работал дальше до вечера одной правой. Вечером дома Мирьям увидела повязку, велела снять. Промыла рану вином, положила сверху мазь из своего ларца — белая, пахнущая лавром, — обмотала чистой тряпицей. К утру я встал, размотал тряпицу — под ней была розовая полоска, тонкая, уже сухая, похожая на шрам недельной давности. Я подумал: мазь Мирьям хорошая. И пошёл на работу. Мирьям в то утро на меня не посмотрела; ушла в свою комнату, закрыла за собой дверь. Вышла только к обеду.

Шестой день работы, после полудня, я почувствовал запах дыма. Не близкий. Пришёл с севера, с той стороны Тибра, откуда ветер шёл к нам через весь город. Масса поднял голову. Этруск принюхался, но ничего не сказал. Мы работали дальше.

К вечеру дым сгустился. Улицы потянулись людьми — шли с узлами, с корзинами, с детьми на руках. Мы с Массой бросили работу, поднялись на крышу домуса посмотреть. Оттуда было видно: за Тибром — зарево. Большое. Горел Рим.

Я вернулся в дом Шимона бегом. Шимон стоял во дворе, смотрел вверх. Небо над нашим кварталом ещё не дымилось — ветер шёл в другую сторону, — но дым висел по краям, как пыль над стройкой.

— Мы хорошо стоим, — сказал Шимон. — Сюда не дойдёт. Целий высокий, ветер его обходит.

— Что делают?

— Тушат. Часть тушит, часть разбегается. Город без воды снизу — вода наверху, в акведуках, вниз её не спустить. Тушат тем, что носят в бадьях. К утру половину города сгорит.

Я смотрел на Шимона — он говорил так, будто это уже было. Мы спустились во двор. Мирьям собирала ларец со свитками, переносила в подвал. Гершон доставал воду из колодца и разливал её по глиняным кувшинам — расставлял у стен. Лео стоял в проходе своей комнаты с охапкой свитков, не знал, куда их нести, в глазах у него был страх, какого я у Лео не видел раньше.

— Лео. — Шимон подошёл, положил ему руку на плечо. — Не надо. Не повторится.

Лео закрыл глаза, кивнул.

Я ничего этого тогда не понял. «Не повторится» — про что? Я подумал, что Шимон имеет в виду Рим: Рим не сгорит весь, потому что Целий высокий. Только много лет спустя — когда Лео однажды рассказал мне про Александрийскую библиотеку, про то, как бежал с сорока семью свитками, пока жар не выгнал его окончательно, — я понял, что Шимон его тогда успокаивал не про Рим. Он говорил Лео: «Тот раз был, второго не будет.»

В ту ночь мы не спали. Дом пах дымом с улицы. Я сидел во дворе у колодца, Гершон рядом — тоже не ложился. За стеной с юга кто-то всю ночь бил в сковороду и кричал «вода! вода!» — пытался собрать людей идти к Тибру за водой. Никто к нему не собрался: все были заняты своим.

К утру ветер переменился, пошёл с запада. К нам принесло гарь, копоть, обрывки папируса — много обрывков. Они садились на крышу, на двор, на листья инжира. Лео вышел на двор на рассвете, нагнулся, поднял один. Кусок папируса с обугленными краями. Что-то было написано — я разобрал несколько букв. Лео долго держал кусок в руках, потом положил во внутренний карман туники.

— Это не наше, — сказал я.

— Теперь наше, — сказал Лео. — Всё, что уцелело, — наше.

*

Рим отстраивался три года.

Я работал всё это время. Квартал за кварталом, артель за артелью — везде требовались каменщики, везде платили хорошо, везде поджимали сроки. Я получал в пять раз больше, чем в Кесарии; динарии копились. Треть я отдавал Мирьям «на общее», как она говорила; треть — откладывал; треть — отсылал Ривке.

Ривка писала чаще. У неё теперь было двое сыновей. Натан и Элеазар, как отец мужа. Она звала меня приехать. «Приезжай, брат. Посмотришь на детей. Они тебя не знают.» Я не ехал. Отвечал: «В Риме работа, приехать сейчас не могу. Посылаю.»

Мирьям читала мои письма, прежде чем запечатать. Однажды спросила:

— Почему не едешь?

Я подумал. Ответ был в голове давно, но вслух я его ещё не формулировал.

— Там я был каменщик, которому не заплатили. Приеду — буду каменщик, которому заплатили. Разница только в монетах. А сестре нужен брат, не монеты.

— Монеты ты ей посылаешь.

— Монеты — от чувства вины, что я уехал. Если я приеду и привезу их лично, вина пройдёт. Это нехорошо.

Мирьям посмотрела на меня пристально.

— Ты думал об этом.

— Думал.

— И ты прав. Вина — полезная вещь, пока ею кормят. Потухнет — и тебе будет не о чем помнить, что у тебя есть сестра.

Она запечатала письмо и убрала в мешок для курьера.

*

Я научился читать по-гречески на седьмом году. Лео дал мне свитки — сперва лёгкие, простые тексты, потом посложнее. Я читал вслух, спотыкаясь; Лео поправлял. К концу седьмого года я прочёл Гесиода — «Труды и дни». Не полностью, с пропусками; но прочёл. Мне понравилось. Гесиод писал как каменщик: что сеять, когда пахать, где ставить ограду. Это была не философия, это был устав. Уставы я понимал.

На шестой год Мирьям привела меня в соседнюю комнату, в которой я раньше не бывал. Комната была маленькая, узкая, с одним окошком под потолком. У окошка — стол с восковыми табличками, стопкой папирусов, чернильницей. На стене — полка со свитками, небольшая, штук двадцать.

— Это твоя комната. Будешь сюда приходить каждый день. Писать.

— Что писать?

— Что я дам.

Она положила на стол первую табличку. В ней было одно слово — греческое, короткое. ΛΟΓΟΣ.

— Это слово ты знаешь?

— Знаю. Логос. Слово. Закон. Причина.

— Правильно. Возьми стило, перепиши его в другую табличку пять раз. Чисто, как сам видишь.

Я сел, переписал. Она проверила.

— Ровно. Теперь на папирус. Одна строка — пять раз. Одна под другой. Ровно. Без помарок.

Я написал. На папирусе рука моя дрожала больше, чем на воске; первое ΛΟΓΟΣ вышло криво, остальные четыре — ровнее. Мирьям посмотрела.

— Хорошо. Завтра я дам другое слово. Каждое утро — одно слово. Пять раз на воске, пять на папирусе. Папирус оставляй здесь, на столе. Я буду забирать.

— Зачем?

— Я собираю. Когда-нибудь пригодится.

Я не стал расспрашивать. Я уже знал: когда Мирьям говорит «зачем не скажу, пригодится», лучше не продолжать.

Каждое утро с того дня я сидел в этой узкой комнате сорок минут до завтрака и писал. Одно слово. Пять раз. Папирусы исчезали к ночи — Мирьям забирала, складывала в свои ларцы. Я не видел ни одного из них повторно. Они уходили куда-то в её систему, в её сеть, и я не знал, что с ними там делают.

Года через два я заметил: слова, которые мне давала Мирьям, — повторялись. Не часто; раз в полгода, раз в год. Но одно и то же слово приходило снова. В первый раз я его писал в первый год, потом оно возвращалось на второй, на третий. И каждый раз я замечал, что моё письмо того же слова становится другим — ровнее, увереннее. А иногда, наоборот, — другое по букве, которую я почему-то стал выводить иначе, чем раньше.

Я спросил Мирьям:

— Зачем одни и те же слова?

— Чтобы видеть, как ты их пишешь. Слова стоят на месте; пишут их люди, а люди меняются. По букве можно понять, что с человеком произошло за год.

— А ты что со мной видишь?

Мирьям посмотрела на меня. Долго.

— Ты стареешь медленно.

Она сказала это спокойно, не подчёркивая. Ушла. Я остался сидеть.

Я не знал, что она имела в виду. Я знал только одно: когда мы с ней писали первое AL в моей каморке, мне было за тридцать. Сейчас мне было за сорок. В зеркало — маленькое, бронзовое, которое Мирьям иногда давала мне для бритья, — я смотрел редко. По пальцам, когда брился, чувствовал: борода у висков поседела немного. По рукам видел, что на костяшках прибавилось мозолей. Десять лет прошло; я постарел на пять. Я это объяснил работой: каменщики в Риме живут дольше галилейских — едят лучше, пьют чаще, пыль не та.

Потом я забыл об этом. Писал слова дальше.

*

Говорить со мной о работе Шимон пришёл через много лет — я уже сбился считать, сколько. Борода у меня была седая у висков, Мирьям красила её отваром ореховой шелухи, и я выходил из-под её рук темноволосый, как в молодости. Кельма у меня давно лежала на полке в каморке, без дела. Я чинил в доме — полки, штукатурку, желоба. В артели я не работал с того дня, как починил Лео полку в первый свой день. Казалось, уже не буду. Шимон вошёл ко мне в мою рабочую комнату, где я писал очередное слово дня, и сказал:

— Подними голову.

Я поднял. Шимон сел на скамью у окна, смотрел в одну точку у меня над плечом — у него была эта привычка, смотреть не в глаза, а чуть выше.

— Император строит форум. Большой, в сто дней работы, на пять лет. Мы смотрим. Подрядчика взяли нашего — ты его видел, он приходил к нам весной. Работать он будет добротно. Но на форуме каждый день — сенаторы, префекты, люди из канцелярии, все с разговорами, с жалобами, с планами. Нам нужен там человек, который услышит, не подслушивая. Каменщик. Бригадир нижнего ряда.

— Я.

— Ты.

— Я сто лет не клал плиту в артели, Шимон.

— Руки помнят. Мозоли не забыли. Я смотрел твои, когда ты на прошлой неделе штукатурил двор.

Я опустил глаза на ладони. Мозоли действительно сидели плотно — от ручки кельмы, от молотка, от рукояти точильного камня. Они у меня не сошли за сто лет, потому что мелкая работа по дому их поддерживала.

— Что ты от меня хочешь?

— Чтобы ты пошёл туда завтра. Прокул ждёт. Примут тебя старшим облицовщиком нижнего ряда, в артель шесть человек. Работать будешь как каменщик — нам нужно, чтобы всё стояло, плиты были ровные, шов в тень. Ремесло не имитируй: ремесло делай. Остальное — слушать, смотреть, вечером мне рассказывать.

— А писать?

— Писать ты будешь здесь, утром, до ухода. Одно слово дня, как всегда. Мирьям тебе оставит табличку на столе.

— Как я буду одновременно каменщиком на лесах и... это?

Шимон в первый раз посмотрел мне в глаза.

— Барухус — так ты теперь подпишешься в договоре — будет каменщиком. Барух будет слушать. Это одно тело, разные руки.

— Барухус.

— С римским гражданством, которое я тебе выправил два года назад. Документ лежит у Мирьям. Ты его ещё не видел — не было повода.

Я сидел и смотрел на стило в руке. Стило было то же, что и десять лет назад — бронзовое, с зелёным оттенком на конце, которое Лео мне когда-то заточил. Между стилом и кельмой разница была не в инструменте, а в назначении. Стилом пишут одно; кельмой кладут другое.

— Хорошо, — сказал я. — Пойду.

— Иди. И ещё, Барух.

— Да.

— На стройке тебя будут звать Барухусом. Привыкай. Здесь, в доме, ты пока Барух. Когда перестанешь слышать разницу — придёшь и скажешь.

Он встал, вышел. Я остался сидеть над табличкой со словом дня. Слово было ΟΙΚΟΣ. Дом.

* * *

Документ

Письмо Баруха сестре Ривке в Магдалу

Папирус, греческий язык, почерк уверенный

«Сестра. Посылаю десять динариев с курьером, который дойдёт до тебя через декаду. В этот раз чуть больше обычного: зимой работы было много, в Риме отстраивают несколько кварталов после прошлогоднего пожара, каменщикам платят щедро. Мне хорошо, не волнуйся. Живу там же, где жил, хозяева спокойные.

Пиши мне, как Натан и Элеазар. Хорошо ли ловится рыба. Как у вас зима. У нас в этом году было сухо и холодно — даже снег выпал один раз, первый снег, что я видел за годы. Он таял к полудню, но ночью лежал на крышах, и всё было белое, как известь.

Приехать пока не могу, не обижайся. Дела не пускают. Но думаю о тебе — когда пишу эти письма, думаю о тебе, когда переписываю слово в комнате у себя наверху, я тоже тебя вспоминаю: первое слово, которое я научился писать, ты ещё девочкой просила меня тебе назвать: "скажи, как называется камень". А я сказал — лапис. По-римски. Так и запомнил первым.

Береги себя. Если деньги не доходят вовремя, скажи через рыбаков тирского базара — у меня там знакомые, передадут быстрее.

Брат твой Барух»

На обороте, мелким почерком Мирьям, перед запечатыванием:

«Деньги ушли через Тиверию. Добавила два динария сверху: дорога длинная, зимой дороже. М.»

*

Письмо пришло через двадцать лет после того, как Мирьям сказала мне про моё медленное старение. За эти двадцать лет я о её словах почти забыл; принял их за её обычную язвительность и жил дальше. Работал, читал, переписывал слова Мирьям в её комнате. Писал Ривке раз в полгода, получал от неё ответы. Старился, как мне тогда казалось, нормально — просто в Риме нормально старились медленнее, я уже не удивлялся.

Пришло зимой, с караваном из Антиохии, мокрое по краям — дождь застал его на подходе к Риму.

Я был во дворе, чистил снег с крыши навеса — редкий в Риме снег, в ту зиму выпавший впервые за годы. Гершон снизу показывал мне, где подгребать, чтобы не сломить жёлоб. Мирьям вышла из дома, подошла к лестнице, подняла лицо. В руке у неё был небольшой кожаный футляр.

— Барух. Слезай. Из Магдалы.

Я слез. Футляр она протянула, не вскрывая. Печать я узнал сразу — сирийская, меняла в Кесарии ставил её на всё, что передавал дальше. Я снял печать, достал папирус, свёрнутый тонкой трубкой. На нём было четыре строки, неровным детским почерком, на плохом греческом, с ошибками, которые я мог теперь прочесть и исправить в уме.

«Дядя Барух. Я Юдит, дочь Натана. Бабушка моя Ривка ушла к Господу в месяц шват. Она тебя вспоминала. Дедушка Элеазар тоже умер, два года назад. Я пишу тебе сама. Мне восемь. Юдит.»

Я стоял с папирусом в руках. Снег на крыше продолжал таять; с жёлоба закапало. Мирьям ждала.

— Ривка умерла, — сказал я.

— Когда?

— В шват. Зимой.

— Кто написал?

— Внучка. Юдит, дочь Натана. Ей восемь.

Мирьям кивнула, ничего больше не спросив. Забрала футляр — как он был без печати, так и положила к себе в пояс, — и пошла в дом. Я остался стоять у лестницы с листком в руке.

Снег на крыше таял дальше.

Ривке, когда я ушёл из Магдалы, было семнадцать. Если сейчас её старшему сыну Натану уже дочери восемь лет, — дочь у Натана поздняя, значит, Натану лет сорок. Плюс те семнадцать, когда я ушёл. И ещё тот промежуток, сколько Ривка родила Натана после свадьбы — год или два. Я посчитал: Ривке было, если всё сложить... Я начал считать, сбился. Начал заново. Сбился снова. Числа у меня в голове лежали, как блоки в ряду, и я должен был их складывать ровно, но они не складывались. Какая-то цифра уходила вбок.

Я сел на ступеньку лестницы. Положил листок на колено. Стал считать на пальцах.

Я ушёл из Магдалы в двадцать восемь. Или двадцать девять. Или тридцать — я давно сбился. Из Кесарии я вышел... в каком году, я не помнил. Шёл я полтора года. В дом к Шимону пришёл — пусть будет тридцать один или тридцать два. Полку починил в тот же год. Латыни меня учили семь лет. Гесиода прочёл — значит, сорок. Пожар Рима случился когда — при Нероне, на двадцатый мой год в доме, или тридцатый? Я забыл. Ривка родила Натана... когда?