Цена власти

Калеб резко развернулся и стремительным шагом вышел из камеры, оставив Лиама лежать в крови в тишине застенков. Узел ревности, который так долго терзал его душу изнутри, был окончательно и беспощадно разрублен. Он доверял Мире больше, чем самому себе. Она делом доказала, что её сердце принадлежит только ему.

Когда Калеб вернулся в их просторные покои в Восточной башне, вся его суровость и королевское величие испарились на пороге. Он сбросил тяжелые наплечники прямо на ковер и быстро подошел к огромной кровати, где на шелковых подушках лежала Мира. Её лицо было бледным, а лоб покрыт мелкой испариной — пережитый во время штурма стресс и ранение Лиама отняли у неё слишком много сил. Фру Марта как раз поила её теплым отваром из лаванды и мяты.

Калеб бережно опустился на край постели, взял её прохладные ладони в свои горячие руки и нежно прижал их к своим губам. Его темные кудри рассыпались по её одеялу.

— Всё кончено, моя королева, — тихо, с безграничной, обнаженной нежностью произнес он, всматриваясь в её усталые серые глаза. — Лиам навсегда покинул этот замок. Изменник понесет свой позор на север. Прости меня, Мира… Прости, что моя глупая, слепая ревность заставила тебя сомневаться во мне. Я был безумцем.

Мира слабо, но искренне улыбнулась, протянула руку и нежно провела пальцами по его жестким кудрям, убирая их с его лба.— Главное, что ты вернулся, Калеб. Наш ребенок жив, и Цитадель выстояла. Мы победили внутреннего врага. Но император Бранд еще не разбит до конца. Валорийская армия отступила к южным болотам, они будут зализывать раны и копить силы для нового удара. Нам нужно закончить эту войну раз и навсегда. Ради нашего будущего.

Калеб медленно опустил голову, нежно прижимаясь ухом к её животу под одеялом, прислушиваясь к тайной, великой жизни внутри неё.— Клянусь тебе, Мира, — прошептал Безжалостный король, и в его голосе теперь звучала сокрушительная сила отца, защищающего свое гнездо. — Бранд ответит за каждую слезу, которую ты пролила у этих стен. Эта война закончится на его собственной земле. И наш наследник родится в мире, где больше никто не посмеет угрожать его матери.

Глава 22

Золотая клетка и зов похода

Прошло шесть месяцев. Зимние метели, терзавшие Цитадель Сокола, уступили место робкому, прозрачному теплу ранней приграничной весны. Склоны холмов покрылись первой нежной зеленью, а вековые дубы на опушке Ольховки, которую продолжали активно восстанавливать, выбросили первые почки. Но для Миры это время стало периодом тяжелых физических и душевных испытаний.

Её беременность близилась к своему законному завершению — шел восьмой месяц. Живот королевы заметно округлился, и скрывать его под шнуровкой прежних платьев стало невозможно. Столичные швеи сшили для неё просторные, мягкие наряды из нежнейшего кашемира и бархата теплых, золотистых оттенков, которые красиво подчеркивали её изменившуюся фигуру. Однако Мира чувствовала себя запертой в золотой клетке.

Калеб, переживший смертный ужас во время зимней осады, теперь буквально сдувал с неё пылинки. Он запретил ей покидать Восточную башню без сопровождения личной охраны, лично проверял каждое блюдо, приносимое с кухни фру Мартой, и требовал, чтобы замковый лекарь осматривал её трижды в день. Его слепая ревность к Лиаму умерла, сменившись другой, не менее удушающей силой — фанатичной, болезненной гиперопекой отца и мужа. Его жесткие темные кудри теперь всё чаще серебрились бледными нитями ранней седины, а бездонные темные глаза были постоянно устремлены на её живот, в котором то и дело робко толкался их будущий наследник.

— Тебе нельзя так много ходить, Мира, — ворчал он каждый вечер, бережно опуская её отекшие ноги на мягкую пуховую скамеечку у камина. Он садился на пол рядом с ней, утыкаясь лицом в её колени. — Лекарь говорит, что ребенок крупный. Ты должна беречь силы.

— Калеб, я приграничная девка, а не фарфоровая кукла из южных столиц, — со вздохом улыбалась Мира, запуская пальцы в его буйные кудри и нежно массируя ему виски. — В Ольховке женщины работали в поле до самого последнего дня. Твоя забота душит меня. Мне нужен простор, мне нужно видеть, как живет замок.

— Ольховки больше нет, есть королевство, которое я обязан сохранить для него. И для тебя, — глухо отвечал Калеб, прижимаясь губами к её ладони.

От его тела по-прежнему исходило то самое мощное, спасительное тепло, но в его бархатном голосе Мира всё четче слышала скрытую, грызущую его изнутри тревогу. Война с Валорией не была окончена. Император Бранд, отступив к южным болотам, зализал раны и теперь собирал новое, колоссальное наемное войско, намереваясь нанести финальный, сокрушительный удар по Цитадели до того, как родится наследник. Калеб знал: обороной стен эту войну не выиграть. Нужно было идти в наступление, переходить границу и разбивать Бранда на его собственной территории, в самом сердце Валории. Но это означало оставить Миру на самом позднем сроке беременности.

Час расплаты настал в середине апреля. В кабинет короля ворвался барон Кристиан с донесением от приграничных лазутчиков. Валорийская армия пришла в движение — сорок тысяч мечей выдвинулись в сторону Черного брода.

Вечером того же дня Калеб долго стоял у окна спальни, глядя на собирающиеся над горами тучи. Его доспехи уже лежали на сундуке, готовые к походу. Мира подошла к нему со спины, мягко обняв его за широкую талию и прижавшись щекой к его лопаткам. Она чувствовала, как напряжено его тело, словно натянутая струна.

— Ты должен идти, Калеб, — тихо, но с железной приграничной твердостью произнесла она. — Если ты не разобьешь Бранда сейчас, он придет сюда, когда я буду рожать. И тогда у нашего ребенка не будет дома. Не бойся за меня. Цитадель крепка, Кристиан оставляет надежный гарнизон, а фру Марта знает, что делать, когда придет мой час.

Калеб резко развернулся и сгреб её в отчаянные, болезненные объятия. Его руки крупно дрожали, а темные глаза смотрели на неё с мольбой и первобытным страхом воина, который впервые в жизни боится идти на битву.— Я боюсь, Мира… — впервые в жизни Безжалостный король признался в своей слабости. Его голос сорвался на хриплый шёпот, а кудри упали на её лицо. — Я никогда ничего не боялся. Я шел на штурм Ольховки, зная, что смерть — лишь часть ремесла. Но сейчас… мысль о том, что я буду в сотне лиг отсюда, в грязи валорийских окопов, когда ты будешь кричать от боли, производя на свет нашего сына… эта мысль убивает меня. Если я вернусь и увижу черный флаг над этой башней, я сожгу весь этот мир и себя вместе с ним.

— Я выживу, Калеб. Мы выживем, — Мира взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть прямо в её серые, полные несгибаемой веры глаза. — Наш ребенок зачат в огне и пепле, он сильнее, чем все валорийские катапульты. Принеси мне победу. Раздави Бранда. И возвращайся домой.

Калеб накрыл её губы отчаянным, голодным и горьким поцелуем, в который вложил всю свою безумную любовь и страх. Его ладони в последний раз бережно опустились на её огромный живот, словно передавая малышу часть своей королевской силы.

На рассвете армия Цитадели Сокола ушла в свой финальный поход. Калеб ускакал во главе тридцатитысячного войска, унося с собой сердце своей королевы. А спустя всего две недели после его ухода, в самый разгар затяжных весенних дождей, у Миры на полмесяца раньше срока внезапно начались тяжелые, изнурительные схватки, совпавшие с первыми тревожными вестями о том, что хитрый Бранд отправил тайный отряд убийц в обход королевской армии — прямо к беззащитным стенам Цитадели.

Глава 23

Кровь на колыбели и пламя на передовой

Дождь хлестал по витражным окнам Восточной башни с такой силой, словно само небо решило смыть Цитадель Сокола с лица земли. Внутри просторных королевских покоев воздух был густым, горячим и пах лавандовым отваром, кровью и воском догорающих свечей. Мира металась на шелковых простынях огромной постели. Её каштановые волосы растрепались, взмокнув от испарины, а пальцы судорожно, до белизны в суставах сжимали резные дубовые столбики изголовья. Каждая новая схватка накатывала на неё сокрушительной, огненной волной, вырывая из груди глухие, прерывистые стоны. Ребенок, зачат в огне и пепле, упрямо и раньше срока пробивал себе дорогу в этот суровый мир.

— Дыши, девочка моя, дыши глубже, — фру Марта, закатав рукава своего строгого темного платья, беспрестанно обтирала лоб королевы прохладной тканью. Её блеклые глаза, обычно холодные, сейчас были полны отчаянной, почти материнской тревоги. — Ты сильная, приграничная. Калеб там, на юге, крушит врагов ради вас. Ты должна выдержать. Еще немного.

Но в самый пик очередной, разрывающей тело Миры судороги, тишину замка разорвал глухой, зловещий звон стали, донесшийся снизу, из коридоров королевского крыла.

Мира резко распахнула серые глаза, превозмогая боль. Её обострившийся приграничный слух мгновенно уловил то, что заставило бы похолодеть любого: предсмертный хрип нашего гвардейца и тяжелый, чужой шаг подкованных сапог.

Хитрый император Бранд всё-таки разыграл свою последнюю, самую грязную карту. Пока Калеб искал его армию на южных рубежах, элитный отряд валорийских убийц — «Ночные гадюки» — сумел тайно пробраться в Цитадель через заброшенные водосточные каналы в скале, о которых не знал даже барон Кристиан. Их целью не был замок. Их целью была рожающая королева и еще не родившийся наследник престола.

— Марта… они здесь… — прохрипела Мира, судорожно хватая экономку за руку и прижимаясь ладонью к своему огромному животу. Новая схватка скрутила её тело, лишая возможности даже подняться.

Тяжелая дубовая дверь спальни со стуком заперлась на железный засов изнутри — это барон Кристиан, весь в крови, успел ввалиться в комнату, тяжело дыша. На его кольчуге зияли глубокие следы от вражеских тесаков.— Ваше величество! — Кристиан припал на одно колено у кровати, его меч дрожал в раненой руке. — В крыле засада. Их больше двадцати, они вырезали посты внизу. Мы с ребятами держим лестницу, но засов долго не протянет. Я лягу здесь, но они не пройдут к вам, пока я дышу!

За дверью раздался мощный, страшный удар. Дубовые доски жалобно затрещали. Валорийцы начали выламывать вход тяжелым топором.

В этот самый миг, в сотнях лиг к югу, на залитом кровью и грязью поле под стенами валорийской крепости, Калеб вел свой полк в безумную, отчаянную атаку. Его доспехи были покрыты глубокими вмятинами, а тяжелый меч со свистом рассекал морозный воздух, оставляя за собой горы трупов. Но в середине боя Безжалостный король вдруг замер, на секунду опустив клинок. Его вороной конь взвился на дыбы.

В груди Калеба словно разорвалась невидимая, раскаленная струна. Дикая, первобытная паника, не имеющая отношения к идущей вокруг битве, сковала его сердце. Он физически, кожей почувствовал, как Мира там, в далекой Цитадели, кричит от боли и смертной опасности. Его жесткие темные кудри дико развевались на ветру, а бездонные черные глаза налились такой сокрушительной, безумной яростью отца и мужа, перед которой враги в ужасе начали пятиться назад.

— Кристиан! Развернуть фланги! — взревел Калеб голосом, перекрывающим грохот катапульт. — Пленных не брать! Стереть их в порошок! Мы возвращаемся домой прямо сейчас!

Король лично ринулся в самую гущу валорийского авангарда, прорубая себе дорогу к ставке императора Бранда с такой неистовой силой, словно за его спиной стояла сама смерть. Его воины, заразившись этим безумным неистовством своего монарха, лавиной смяли оборонительные ряды Валории. Калеб искал Бранда — и нашел его у королевского шатра. Схватка двух правителей была недолгой. Калеб одним мощным ударом сверху вниз рассек щит старого императора и вогнал свой клинок ему по самую рукоять в грудь.

— Твоя война окончена, Бранд, — ледяным шепотом произнес Калеб, выдергивая окровавленную сталь из тела падающего врага.

Валорийская армия, увидев гибель своего императора, в панике бросилась врассыпную. Победа была полной и грандиозной. Но Калеб даже не взглянул на трофеи. Бросив армию на полковников, он со своей сотней лучших всадников в ту же минуту вскочил на коней, безумно гоня жеребцов обратно к Цитадели, моля небо лишь об одном — успеть.

А в Восточной башне дубовая дверь спальни наконец с треском раскололась.

В пролом, сверкая узкими приграничными кинжалами, ворвались трое убийц в серых плащах. Кристиан, издав яростный крик, бросился на них, завязав смертельный бой прямо у подножия кровати. Фру Марта, не растерявшись, схватила тяжелую железную кочергу у камина и с глухим стуком опустила её на шлем прорвавшегося с фланга валорийца.

Мира, собрав последние, крупицы сил, приподнялась на локтях. Огненная, финальная схватка пронзила её тело с такой силой, что мир вокруг побелел. Свободной рукой она нащупала под подушкой подарок Калеба — кинжал с сапфиром. Когда последний из убийц, оттолкнув раненого Кристиана, замахнулся над ней тесаком, Мира, закричав не то от боли родов, не то от ярости, резко выбросила руку вперед.

Острое лезвие с сапфиром вошло валорийцу точно в горло. Он захрипел, и его горячая кровь брызнула на белоснежные простыни колыбели. В ту же секунду покои огласил первый, чистый, пронзительный и громкий плач новорожденного ребенка.

Двери спальни окончательно разлетелись в щепки, и в комнату, тяжело дыша, с мечом наголо ворвался Калеб. Его кудри были припорошены дорожной пылью, лицо бледное от ужаса. Увидев поверженных врагов, израненного Кристиана и Миру, которая бессильно упала на подушки, бережно прижимая к своей груди крошечный, кричащий комочек жизни, Безжалостный король выронил меч из ослабевших пальцев.

Он упал на колени прямо перед кроватью, дрожащими руками обнимая свою жену и их новорожденного сына. В его темных глазах, впервые за всю его суровую жизнь, крупными каплями катились слезы абсолютного, ошеломляющего счастья и облегчения. Война была выиграна, заговорщики мертвы, а на обломках старого мира плакал их наследник — символ их вечной, всепобеждающей любви.

Глава 24

Свет над Цитаделью

Рассвет, поднявшийся над Цитаделью Сокола на следующее утро, был совершенно особенным. Тяжелые, свинцовые тучи, которые неделями терзали замок бесконечными холодными дождями, наконец рассеялись. Первые по-весеннему теплые, золотистые лучи солнца окрасили гранитные зубцы башен в мягкие, пастельные тона, прогоняя прочь остатки ночного кошмара. Замковый двор всё еще хранил следы недавней жестокой схватки, но внутри королевских покоев Восточной башни воцарилась долгожданная, святая и благословенная тишина.

Мира лежала на чистых, пахнущих лавандой шелковых простынях, бережно прижимая к своей груди крошечный, спящий комочек. Её новорожденный сын, укутанный в мягкое кашемировое одеяло, ровно и тихо сопел, изредка забавно двигая крошечными пальчиками. Пережитая буря отняла у неё почти все силы, но в её серых, глубоких глазах больше не было страха. В них светилось безграничное, абсолютное материнское счастье.

Калеб сидел на самом краю постели, не отрывая от них своего взгляда. На нем больше не было тяжелых боевых доспехов и окровавленной кольчуги — только простая, чистая рубашка из белого шелка. Его жесткие смоляные кудри, в которых теперь отчетливо поблескивали благородные нити ранней седины, мягко падали на лоб. Безжалостный король, перед которым еще вчера трепетала сорокатысячная армия Валории, сейчас выглядел уязвимым и ошеломленным. Его большие, огрубевшие от рукояти меча ладони мелко дрожали, когда он аккуратно, едва касаясь, погладил младенца по крошечной круглой голове.

— Поверить не могу, что всё это позади, — очень тихо, почти благоговейным шёпотом произнес он, поднимая взгляд на жену. На его четко очерченных губах появилась та самая редкая, мягкая и обезоруживающая улыбка, которую знала только она одна. — Когда я ворвался в эту комнату и увидел кровь… моё сердце едва не остановилось. Я думал, что опоздал, Мира. Прости меня. Я обещал защищать тебя, но война…

— Ты успел, Калеб, — Мира слабо, но бесконечно нежно улыбнулась, переплетая свои пальцы с его горячей ладонью. — Наш сын родился под звон мечей, защищающих его дом. Он истинный сокол. И он с самого первого вздоха знает, что его отец — самый сильный и преданный защитник в этом мире. Император Бранд разбит, его армия бежала. Нам больше никто и никогда не сможет угрожать.

В этот момент в спальню тихо, стараясь не шуметь, вошли фру Марта и барон Кристиан. Рука молодого барона была аккуратно перевязана чистым льняным полотном, но на его лице, несмотря на бледность от потери крови, сияла гордая улыбка. Экономка несла на серебряном подносе чашу с горячим, укрепляющим бульоном для королевы.

— Ваше величество, — Кристиан почтительно склонил голову, стараясь, чтобы его шпоры не звякнули слишком громко. — Лазутчики вернулись с южных рубежей. Валорийские лорды, узнав о гибели Бранда от вашего меча, официально подписали безоговорочную капитуляцию. Они признают все наши границы и обязуются выплатить огромную контрибуцию золотом за разрушения. Набеги прекращены навсегда. Наш народ ликует на улицах столицы.

— Отличная работа, Кристиан, — Калеб поднялся со своего места и крепко, по-мужски обнял барона за здоровое плечо. — Ты спас мою семью сегодня ночью. Твой род отныне будет самым почитаемым в Цитадели. Ты назначаешься главнокомандующим всей королевской гвардии.

Кристиан вспыхнул от гордости и снова поклонился, бросив быстрый, преданный взгляд на маленького наследника.

Фру Марта подошла к кровати, бережно поправляя подушки Миры. Её суровое, обычно неприступное лицо полностью разгладилось. Она ласково посмотрела на малыша.— Весь замок празднует, девочка моя, — тихо проворчала она, и в её блеклых глазах блеснули слезы. — Приграничные старейшины уже выстроились у ворот, они привезли в подарок молодому принцу колыбель из векового ольхового дерева. Той самой Ольховки, которую они отстроили. Они называют его Дитя Мира.

Когда слуги и Кристиан вышли, оставив королевскую челюсть наедине, Калеб подошел к высокому стрельчатому окну и распахнул тяжелые портьеры цвета спелой вишни. Зал залило ослепительным, праздничным солнечным светом. Далеко внизу, на площадях и улицах города, тысячи людей размахивали сине-золотыми знаменами, празднуя великую победу и рождение наследника. Доносились звуки музыки, смех и колокольный перезвон.

Король вернулся к постели, нежно присел рядом с Мирой и аккуратно взял на руки своего спящего сына. Малыш недовольно сморщил крошечный носик, но почувствовав сильное, надежное тепло отцовского тела, снова успокоился. Калеб наклонился и прижал свои губы к губам Миры — этот поцелуй больше не был горьким от страха перед будущим, он был сладким, долгим и глубоким, со вкусом абсолютной победы и покоя.

Их невероятная история, начавшаяся со страшного набега, пепла, кандалов и жгучей ненависти, прошла сквозь суровые испытания, слепую ревность, интриги предателей и грохот великой войны. Но истинная, чистая и гордая любовь приграничной служанки и кудрявого короля смогла сломать все преграды, исцелить старые раны и переплавить пепел разрушенного прошлого в чистое золото великого и счастливого будущего их новой династии. На обломках старой тирании выросло новое, справедливое королевство, убаюканное мирным плачем их общего ребенка.

Глава 25

Золотая осень и первые шаги

Прошло пять лет с тех пор, как стены Цитадели Сокола содрогались от ударов валорийских таранов, а в королевской спальне, обагренной кровью наемных убийц, раздался первый крик новорожденного принца. Эти пять лет стали для королевства эпохой истинного, благословенного расцвета. Мира оказалась не просто мудрой королевой, но и душой этой земли. Приграничные провинции, когда-то задыхавшиеся от нищеты и грабительских пошлин, теперь процветали. На месте сожженных деревень выросли богатые торговые посады, а ремесленники Ольховки славились своими изделиями на весь континент.

Калеб изменился. В его осанке по-прежнему угадывался сильный, опасный воин, готовый в любую секунду обнажить свой тяжелый меч, а его буйные смоляные кудри, теперь тронутые красивой благородной сединой на висках, всё так же бунтовали против строгости королевского венца. Но его бездонные темные глаза больше не были ледяными омутами Безжалостного короля. Когда он смотрел на Миру или на их подрастающего сына, в них разливалось такое глубокое, концентрированное тепло, которое могло согреть Цитадель в самую суровую зиму. Его безумная ревность прошлых лет переплавилась в абсолютное, непоколебимое доверие к жене, ставшей его главным советником и единственной слабостью.

Их сын, маленький принц Эйдан, рос удивительным ребенком. Ему едва исполнилось пять лет, но в его облике уже разительно угадывалась порода отца и гордость матери. У него были точно такие же жесткие, непослушные темные кудряшки, которые забавно топорщились во все стороны, и пронзительные серые глаза Миры, смотревшие на мир с недетским, пытливым умом.

Был теплый, золотой сентябрьский полдень. Воздух в закрытом королевском саду был прозрачным и пах спелыми яблоками, сухой травой и поздними розами. Мира сидела на резной каменной скамье, укрытая легкой шерстяной шалью. На её коленях лежала старинная хроника приграничья — она по-прежнему любила проводить часы за книгами, координируя теперь работу замковых школ. Кашемировое платье теплого песочного оттенка мягко подчеркивало её повзрослевшую, но всё такую же грациозную фигуру.

— Папа, смотри! Я поймал ветер! — звонкий, заливистый детский голос разорвал тишину сада.

Маленький Эйдан, одетый в крошечный кожаный колеSub и высокие замшевые сапожки, с деревянным мечом в руке безудержно носился по тисовым аллеям. За ним, тяжело дыша и едва успевая за маневренным ребенком, следовал барон Кристиан. Молодой главнокомандующий гвардии, чьи доспехи теперь сияли золотыми соколиными крыльями, искренне смеялся, притворно закрываясь щитом от ударов маленького принца.

Калеб стоял чуть поодаль, прислонившись широкой спиной к стволу старого вяза и скрестив руки на нагруднике. Он наблюдал за сыном с тихой, глубокой гордостью. Когда Эйдан, споткнувшись о корень дерева, кубарем покатился по траве, Калеб даже не двинулся с места, лишь сильнее сжал губы. Он воспитывал наследника как воина, не позволяя слугам опекать его сверх меры. Эйдан сам поднялся, отряхнул коленки, упрямо насупился и снова занес свой деревянный клинок. Точь-в-точь как Мира у опушки леса.

Король медленно подошел к скамье жены и сел рядом, обнимая её за плечи. От его сильного тела по-прежнему исходило то самое мощное, пьянящее тепло, которое когда-то спасло Миру в подземелье.

— Он слишком упрям для своего возраста, — негромко, бархатным голосом произнес Калеб, зарываясь носом в её каштановые волосы у виска. — Кристиан говорит, что Эйдан отказывается учить столичный этикет, но часами готов слушать рассказы о фортификации и приграничных походах. Твоя кровь, Мира. Гордая и дикая.

— И твоя, Калеб, — улыбнулась Мира, поворачивая к нему лицо и нежно целуя его в щеку, заросшую короткой, аккуратной щетиной. — Он берет свой деревянный меч даже в постель. Фру Марта каждое утро находит его под подушкой. Ты растишь защитника, но не забывай, что королю нужен не только меч, но и чистый разум. Завтра я сама займусь с ним старой грамотой.

Калеб накрыл её ладонь своей горячей рукой, всматриваясь в её ясные серые глаза.— Нам повезло, Мира. Этот мир стоил каждой капли пролитой крови. Но… лазутчики канцелярии прислали сегодня утром странное донесение с южных болот, со стороны бывшей Валории. Нам нужно быть наготове.

Мира мгновенно подобралась, её взгляд стал серьезным.— Что случилось? Валорийские лорды снова копят наемников?

— Хуже, — Калеб нахмурился, и его темные кудри грозно колыхнулись. — Это не армия. На границе Великих болот объявились люди в черных балахонах с эмблемой слепого сокола. Это древний, запрещенный культ «Ночных теней», который когда-то поддерживал Бранда. Они не воюют открыто. Они крадут детей, проводят тайные ритуалы и проповедуют месть нашей династии. Кристиан уже выслал туда усиленные патрули, но мне не нравится этот шёпот на юге. Они называют Эйдана «незаконным дитя пепла» и говорят, что проклянут наш род.

Мира почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок, а сердце испуганно пропустило удар. Она инстинктивно обернулась к сыну, который в этот момент победно оседлал деревянную бочку, выкрикивая приграничные боевые кличи. Страх за ребенка, дремавший в её душе после ночи штурма, вспыхнул с новой, неистовой силой.

В этот самый момент к скамье быстрыми шагами подошел начальник тайной канцелярии. Его лицо было бледным, а в руках он сжимал странный предмет, обернутый в грязную черную ткань.— Ваше величество, — тихо, чтобы не услышал маленький принц, произнес он, опускаясь на колено перед королем. — Час назад этот подношение нашли у подножия Восточной скалы, прямо у потайного хода. Охрана перехватила его, но того, кто принес это, поймать не удалось — он словно растворился в тумане болот.