Komm, komm... (Иди, иди...-нем.)

— Там тоже зима бывает.

— Я знаю.

— Знать одно, а мёрзнуть другое.

Она уложила платок сверху и прижала ладонью. Потом долго перебирала вещи взглядом, словно искала, что ещё можно положить в чемодан, чтобы защитить Анну от неизвестности. На столе лежал хлеб. Мария Игнатьевна разрезала буханку пополам.

— Это возьмёшь.

— Вам самой надо.

— Я останусь дома.

Анна посмотрела на неё. Слово «дома» прозвучало почти болезненно.

— А если меня не будет долго?

Хозяйка продолжала заворачивать хлеб в чистую тряпку.

— Значит, долго.

— А если совсем…

Мария Игнатьевна резко подняла голову.

— Не говори.

Анна замолчала. За окном было ещё темно. Во дворе кто-то прошёл, скрипнул снег под сапогами. До сбора оставался час. Анна ходила по комнате и машинально касалась знакомых вещей. Спинки стула. Подоконника. Края стола. Железной кровати. Всё казалось неожиданно важным. Даже трещина на стене, которую она собиралась заклеить ещё осенью. Всё это оставалось. Она уходила.

К назначенному месту следовало явиться к семи утра. Когда они вышли из дома, начинало светать. Мария Игнатьевна несла маленький узелок с едой. Анна — чемодан. На улице было морозно. Дым из труб поднимался почти вертикально. Город только просыпался, но возле домов уже появлялись люди. Некоторые провожали таких же, как Анна. Молодых мужчин. Девушек. Женщин. Редко — целые семьи. Все шли в одну сторону. К бывшему районному клубу. Анна увидела знакомую девушку из соседней улицы. Тоню. Она работала до войны в аптеке. Тоня шла рядом с матерью и плакала. Анна отвернулась. Ей не хотелось видеть чужие слёзы, потому что тогда пришлось бы признать собственные. Возле клуба уже стояла толпа. У входа проверяли документы. Местные полицейские выкрикивали фамилии. Немецкий унтер-офицер стоял немного в стороне и курил. Анна заметила, как спокойно он смотрит на людей. Не с ненавистью. Не с сочувствием.

Просто как на работу, которую нужно выполнить. Это спокойствие показалось ей хуже грубости. Мария Игнатьевна взяла её за руку.

— Напишешь?

— Если дадут.

— Адрес знаешь.

— Знаю.

— И родителям.

Анна кивнула.

— Обязательно.

Они обе понимали, что неизвестно, дойдёт ли хоть одно письмо. Но говорили так, будто всё зависит только от почты.

— Аня.

— Что?

Мария Игнатьевна хотела что-то сказать, но вдруг заплакала. Беззвучно. Она отвернулась и стала вытирать глаза концом платка. Анна обняла её. За последние полтора года хозяйка стала ей почти родственницей. Сначала просто женщина, сдававшая комнату. Потом человек, который знал, какие книги Анна любит, сколько сахара кладёт в чай и что она не может уснуть, если часы слишком громко тикают.

— Я вернусь, — сказала Анна.

Мария Игнатьевна ничего не ответила. Только крепче прижала её к себе. Раздался окрик:

— Левицкая!

Анна вздрогнула.

— Здесь!

— Проходи!

Мария Игнатьевна сунула ей узелок.

— Иди.

Анна взяла чемодан. Сделала несколько шагов. Потом обернулась. Хозяйка стояла там же. Маленькая. Ссутулившаяся. Совсем седая под тёмным платком. Анна подняла руку. Мария Игнатьевна тоже. Больше они ничего друг другу не сказали.

До станции людей повели пешком. Колонна растянулась вдоль улицы. По краям шли полицейские. Впереди — немецкий солдат. Некоторые женщины продолжали махать вслед. Кто-то пытался подойти к колонне и передать еду. Полицейские отгоняли. Анна шла рядом с Тоней.

— Куда нас? — спросила та.

— В Германию.

— Я знаю, что в Германию. Куда там?

— Не знаю.

— Говорят, на заводы.

— Может быть.

— А если в деревню?

— Не знаю.

Тоня помолчала.

— Ты ведь немецкий знаешь.

Анна посмотрела на неё.

— И что?

— Ну… может, услышишь что-нибудь.

Эти слова Анна уже слышала много раз. Теперь её знание языка превращалось почти в обязанность знать будущее.

— Если услышу — скажу.

Тоня кивнула.

На станции стояли товарные вагоны. Анна видела такие и раньше. В них возили лес. Скот. Мешки с зерном. Теперь возле дверей стояли люди. Немецкие солдаты проверяли списки. Некоторые вагоны уже были заполнены. Изнутри слышались голоса. Плач детей. Кашель. Кто-то стучал в стену. Анна остановилась. Она вдруг поняла, что до этого момента всё ещё не верила в отъезд окончательно. Клуб. Колонна. Станция. Всё это могло быть временным. Но открытая дверь товарного вагона делала происходящее настоящим. Тоня прошептала:

— Господи.

И перекрестилась. Анна посмотрела вокруг. На платформе стояли мужчины. Старики. Женщины. Несколько детей. Кого-то отправляли семьями, кого-то отдельно. Люди пытались найти знакомых. Кричали фамилии. На одном вагоне мелом была написана цифра. На другом — немецкие буквы. Анна автоматически прочитала:

Osten.

Восток. Она почти усмехнулась. Для немцев это был поезд с Востока. Для неё — поезд на Запад. Слова опять зависели от того, кто их произносит.

Их загнали в вагон около девяти. Внутри уже находилось человек тридцать. Места почти не было. По обеим сторонам лежали деревянные нары. На полу — немного соломы. В углу стояло ведро. Дверь оставалась открытой. Пока. Анна поставила чемодан под нары и села. Рядом устроилась Тоня. Напротив сидела женщина с мальчиком лет восьми. Мальчик прижимал к груди небольшой деревянный самолёт. Анна невольно посмотрела на игрушку. Мальчик заметил.

— Папа сделал.

— Красивый.

— Он летает.

— Правда?

— Если кинуть.

Мать мальчика устало сказала:

— Не приставай к тёте.

— Он не пристаёт.

Мальчик улыбнулся.

— А вы куда едете?

Вопрос был настолько детским, что никто не ответил сразу. Анна сказала:

— Туда же, куда и ты.

— А куда?

Мать отвела глаза.

Поезд тронулся ближе к полудню. Сначала дёрнулся один раз. Потом второй. Кто-то упал. Закричал ребёнок. Вагон медленно покатился. Двери закрыли не полностью, оставив узкую щель. Через неё ещё несколько минут был виден город. Сначала станция. Потом склады. Потом крайние дома. Анна стояла возле двери и смотрела. Она пыталась запомнить всё. Крышу вокзала. Фонарный столб. Забор. Дым над домами. Потом город исчез. Осталось поле. Снег. Редкие деревья. Тоня стояла рядом.

— Когда вернёмся?

Анна ничего не ответила.

Первые часы люди почти не разговаривали. Все устраивались. Перекладывали вещи. Делили места. Кто-то молился. Кто-то спал. Некоторые ещё плакали. Потом вагон начал жить своей отдельной жизнью. Появились разговоры. Кто откуда. Кого оставили дома. У кого муж на фронте. Кого забрали раньше. Кто слышал о Германии. Один мужчина уверял, что там рабочим хорошо кормят. Другой говорил, что всех загонят на заводы. Женщина из дальней части вагона рассказывала, что её двоюродная сестра уже писала из Германии и работает на хозяйстве.

— Пишет, молоко дают.

— Так если дают, чего она домой просится?

— А ты бы не просилась?

Спор быстро затих. Все понимали, что ничего не знают.

Анне сначала пытались задавать вопросы.

— Ты немецкий знаешь?

— Знаю.

— Что говорят солдаты?

— Пока ничего.

— А на станции?

— Проверяли списки.

— Может, говорили, куда везут?

— Нет.

— А если услышишь?

— Скажу.

Через несколько часов она устала от этих вопросов. Но не сердилась. Людям хотелось хоть за что-нибудь держаться. Её знание языка казалось таким поручнем. Хотя Анна сама чувствовала себя не увереннее остальных.

На первой большой остановке двери открыли. В вагон ударил холодный воздух. Люди потянулись к выходу. Солдаты закричали:

— Zurück! Zurück!

Анна сразу поняла. Назад. Один из мужчин попытался спрыгнуть. Его ударили прикладом. Он отшатнулся. Люди замерли. Потом принесли два ведра воды. Кто-то спросил:

— Что они говорят?

— Оставаться внутри.

— А выйти?

— Нельзя.

— Почему?

Анна не ответила. Мужчина хмуро сказал:

— Переводчица, а ничего не знает.

Тоня резко повернулась к нему:

— Она тебе что, немецкий генерал?

Мужчина промолчал. Анна тихо сказала:

— Всё нормально.

Но Тоня ещё долго сердито смотрела в его сторону.

Воду делили по кружке. Хлеб старались не есть сразу. Мария Игнатьевна положила Анне ещё два варёных яйца и кусок сала. Анна обнаружила их только вечером. На свёртке лежала маленькая бумажка. «Ешь, не жалей». Анна прочитала несколько раз. Потом отвернулась к стене. Впервые с момента прощания она заплакала. Тихо. Так, чтобы никто не видел.

Ночью стало холодно. Люди прижимались друг к другу. Мальчик с деревянным самолётом заснул у матери на коленях. Тоня дремала, положив голову Анне на плечо. Колёса стучали почти равномерно. Анна не могла уснуть. Она пыталась определить по направлению, где они едут. Бесполезно. Иногда поезд долго стоял. Иногда шёл быстро. За щелью в двери была только темнота. Анна думала о родителях. Знают ли они, что её вывезли? Живы ли вообще? Что происходит в Минске? Что стало со школой? С Колей? С Петром Васильевичем? С Марией Игнатьевной? Она представляла свою комнату. Пустую кровать. Стол. Занавеску. Потом вдруг поняла, что Мария Игнатьевна, наверное, вечером автоматически поставит на стол две кружки. Эта мысль оказалась невыносимой. Анна закрыла глаза.

На следующий день поезд пересёк какую-то большую реку. Люди пытались смотреть через щель.

— Где мы?

— Не знаю.

— Может, Польша?

— Уже?

— А кто его знает.

Анна слышала голоса солдат снаружи. Немецкие слова. Названия станций. Некоторые она пыталась запомнить. Но поезд шёл слишком долго, и названия перемешивались. Однажды ей показалось, что она услышала польское название. Значит, действительно двигались на запад. Это знание ничего не изменило.

На третьи сутки умер старик. Он ехал в дальнем углу вагона. Сначала тяжело дышал. Потом перестал разговаривать. Женщина рядом позвала Анну.

— Ты учёная. Посмотри.

Анна подошла. Что она могла посмотреть? Она была учителем немецкого языка, а не врачом. Старик лежал на боку. Лицо было спокойным. Кто-то потрогал шею.

— Умер.

Люди замолчали. На следующей остановке тело вынесли. Солдат спросил:

— Tot?

Анна ответила:

— Ja.

Он кивнул. Двое мужчин положили старика возле насыпи. Поезд через несколько минут поехал дальше. Никто не знал, как его звали. Только женщина, сидевшая рядом, сказала:

— Фёдор вроде.

Это было всё, что осталось от человека в их вагоне. Имя. Вроде Фёдор.

После этого разговоров стало меньше. Люди берегли силы. Еду. Воду. Слова. Анна заметила, что перестала считать дни. Было утро. Был вечер. Остановка. Дорога. Сон. Потом снова дорога. Иногда они видели станции. Чистые платформы. Незнакомые вывески. Людей в другой одежде. Чем дальше ехали, тем реже слышалась русская речь. Немецкий становился всё обычнее. Он звучал с платформ. Из громкоговорителей. От железнодорожников. От солдат. И происходила странная вещь. Анна понимала всё больше, чем остальные. Но от этого чувствовала себя всё более одинокой. Когда остальные слышали шум чужой речи, она слышала смысл.

— Этот вагон дальше.

— Этих оставить.

— Двадцать человек.

— Рабочая сила.

— Женщины отдельно.

Однажды она услышала слово:

Arbeitskräfte.

Рабочие силы. Так говорили о них. Не люди. Не женщины. Не учителя. Рабочие силы. Анна ничего не сказала остальным.

На одной станции в вагон заглянул немецкий железнодорожник. Он был пожилой. С усами. Увидел ребёнка и спросил:

— Wie alt?

Мать испугалась. Анна перевела:

— Спрашивает, сколько ему лет.

— Восемь.

— Acht.

Железнодорожник кивнул. Потом достал из кармана яблоко и протянул мальчику. Мать не сразу позволила взять. Мужчина положил яблоко на край вагона и ушёл. Мальчик смотрел на него. Потом на Анну.

— Он немец?

— Да.

— А зачем яблоко дал?

Анна почувствовала, что не знает, как ответить.

— Наверное, захотел.

— Но он же немец.

Мать резко сказала:

— Ешь и молчи.

Мальчик взял яблоко. Анна отвернулась. Ей снова вспомнился Коля.

«А немцы правда так разговаривают?»

В жизни люди разные. Когда-то она произнесла эту фразу легко. Теперь за неё приходилось платить пониманием.

На пятый день вагон открыли надолго. Всех вывели. Анна почти не могла идти. Ноги затекли. Людей построили вдоль платформы. Станция была большой. Незнакомой. На здании висело название. Анна прочитала. Германия. Они были уже в Германии. Кто-то рядом спросил:

— Что написано?

Она назвала город.

— Это уже там?

— Да.

— Где — там?

— В Германии.

По колонне прошёл шёпот. Некоторые начали креститься. Другие просто смотрели вокруг. Анна тоже смотрела. Она ожидала увидеть что-то совершенно чужое. Но увидела вокзал. Дома. Дымовые трубы. Женщину с велосипедом. Мужчину в рабочей одежде. Двух детей за забором. Обычный город. Именно это потрясло её сильнее всего. Здесь тоже жили люди. Они ходили в магазины. Топили печи. Растили детей. Спешили на работу. В то время как где-то далеко её собственный город стоял под чужой властью. Один из немецких мальчиков за забором смотрел на колонну. Ему было лет десять. Он не смеялся. Просто смотрел. Анна встретилась с ним глазами. Через секунду мать отвела его в сторону.

Их повели в большое огороженное помещение возле станции. Там снова проверяли документы. Спрашивали возраст. Профессию. Здоровье. Семейное положение. Анна стояла в очереди. Когда дошла до стола, чиновник взял её бумаги.

— Name?

Она ответила.

— Beruf?

— Lehrerin.

Он поднял глаза.

— Lehrerin?

— Ja.

— Was für eine Lehrerin?

Анна знала, что последует дальше.

— Deutsch.

Мужчина посмотрел внимательнее.

— Sie sprechen Deutsch?

— Ja.

Он подозвал другого. Они коротко поговорили. Анна услышала:

— Nicht Fabrik.

Не фабрика. Потом:

— Haushalt vielleicht.

Домашнее хозяйство, возможно. Она насторожилась.

— Wohin werde ich geschickt?

Куда меня отправят? Первый чиновник посмотрел на неё.

— Das wird entschieden.

Это решат. Он сделал отметку в карточке. Анна хотела спросить ещё. Не успела.

— Weiter.

Следующий. Она отошла. Тоня ждала немного дальше.

— Что?

— Не знаю пока.

— Про тебя говорили?

— Да.

— Что?

Анна помедлила.

— Может быть, не на завод.

— А куда?

— В семью.

Тоня посмотрела на неё почти с завистью. Потом сразу смутилась.

— Это хорошо?

Анна посмотрела на ограду. На солдат. На людей, которых распределяли по спискам.

— Не знаю.

Вечером их разместили в бараке. Впервые за несколько дней Анна легла не на солому в вагоне, а на деревянные нары. Она достала из чемодана диплом. Развернула газету. Посмотрела на знакомые слова. Педагогический институт. Квалификация. Учитель немецкого языка. Эта бумага снова вмешалась в её судьбу. Когда-то она дала Анне класс. Потом сделала её полезной для оккупационных властей. Теперь, возможно, спасала от завода. Или вела к чему-то другому. Анна не знала. Она завернула диплом обратно. На соседних нарах Тоня уже спала. В бараке было тихо. Издалека доносились немецкие голоса. Анна различала слова, но старалась их не слушать. Утром должны были объявить распределение. Она закрыла глаза. Перед ней вдруг возникла школьная доска. Белый мел. Ровные буквы.

Der Sommer kommt.

Потом всё исчезло. И впервые за долгое время Анна подумала не о возвращении домой. Она подумала о завтрашнем дне. Это было совсем мало. Но пока большего у неё не осталось.

Глава 5. Дом Веберов

Утром фамилии читали долго. Люди стояли в тесном помещении, держа в руках узлы и чемоданы. Некоторые уже знали, куда их отправят. Кто-то — на завод. Кто-то — на сельскохозяйственные работы. Несколько девушек должны были уехать ещё дальше. Анна слышала названия городов и почти ничего не чувствовала. Усталость оказалась сильнее страха. Она стояла рядом с Тоней и смотрела на стол, за которым двое мужчин перебирали карточки. Когда назвали фамилию Тони, та вздрогнула.

— Ткачёва Антонина.

— Hier!

Она ответила слишком громко. Её направляли на текстильное предприятие. Тоня побледнела.

— А тебя?

— Пока не знаю.

— Если нас разлучат...

Анна посмотрела на неё.

— Разлучат.

Тоня сжала губы. За несколько дней дороги они почти не говорили о том, что станут делать дальше. Наверное, обе бессознательно держались за мысль, что останутся вместе. Но Германия уже начала разделять их. По спискам. По профессиям. По возрасту. По тому, для какой работы их сочтут пригодными. Тоня быстро обняла Анну.

— Если сможешь, напиши.

— Куда?

Они обе замолчали. Потом Тоня вдруг рассмеялась. Нервно.

— Вот дура.

Анна тоже улыбнулась. Через минуту Тоню увели вместе с группой женщин. Она несколько раз оглянулась. Потом исчезла в коридоре. Анна осталась одна.

Её фамилию назвали ближе к полудню.

— Lewizkaja, Anna.

Анна подошла. За столом сидел тот же мужчина, который накануне говорил о домашнем хозяйстве. Он нашёл карточку.

— Sie kommen in einen Privathaushalt.

В частное хозяйство. Анна сразу поняла.

— Wo?

Мужчина назвал городок неподалёку. Она никогда о нём не слышала.

— Was soll ich dort machen?

— Hausarbeit. Kind.

Домашняя работа. Ребёнок. Анна нахмурилась.

— Ich bin Lehrerin.

Он посмотрел на карточку.

— Hier steht Deutschlehrerin.

— Ja.

— Jetzt Hausarbeit.

Теперь домашняя работа. Он произнёс это без насмешки. Просто сообщил новый факт её биографии.

— Familie Weber.

Он написал адрес. Потом положил перед ней бумагу.

— Unterschreiben.

Анна прочитала. Трудовое направление. Имя. Дата рождения. Место назначения. Она медленно поставила подпись. Мужчина забрал документ.

— Warten.

Ждать.

За ней пришли после обеда. Не солдат. Пожилая женщина в тёмном пальто. Она назвалась фрау Крамер и сказала, что работает при местной службе распределения рабочей силы. Анна взяла чемодан.

— Folgen Sie mir.

Они вышли. На улице было холодно, но снег почти растаял. Город показался Анне странно аккуратным. Низкие дома. Черепичные крыши. Окна с занавесками. У некоторых домов маленькие палисадники. На стенах висели флаги. Анна старалась на них не смотреть. Проезжали велосипеды. Женщины несли корзины. Возле булочной стояла очередь. Она ожидала увидеть нечто совсем другое. После дороги в вагоне ей казалось, что сама Германия должна быть похожа на казарму. Но вокруг была обычная жизнь. И это снова раздражало её. Она думала: почему здесь всё цело? Почему окна целые? Почему дети идут по улице с портфелями? Почему женщина выбирает яблоки? Почему этот мужчина чинит велосипед? В её городе люди боялись выйти после комендантского часа. Здесь кто-то мыл витрину магазина. Анна знала, что мысль несправедлива. Эти люди не разбомбили её школу своими руками. Но избавиться от неё не могла.

До места ехали поездом около часа. Потом ещё шли пешком. Дом Веберов находился на тихой улице ближе к окраине. Двухэтажный. С небольшим садом. Каменная дорожка вела к крыльцу. У стены рос голый куст роз. Фрау Крамер позвонила. Дверь открыла молодая женщина. Анна сразу поняла, что это хозяйка. Лет тридцать. Может быть, немного меньше. Светлые волосы собраны на затылке. Тёмное платье. Усталое лицо. Женщина посмотрела сначала на Крамер, потом на Анну.