Komm, komm... (Иди, иди...-нем.)

Der Sommer kommt.

Анна вошла в класс и остановилась. Она почему-то забыла стереть её. Девочка под доской проснулась и посмотрела на Анну.

— Тётя, воды можно?

— Конечно.

Анна принесла кружку. Потом взяла тряпку. Несколько секунд стояла перед доской. И стёрла немецкие слова.

Через два дня город впервые бомбили. Это случилось утром. Сначала завыла сирена. Никто толком не знал, куда бежать. Люди выскакивали на улицу, потом возвращались в дома, кто-то кричал, чтобы все шли в подвалы. Анна была возле школы. Она услышала самолёты. Теперь их было много. Высоко в небе двигались маленькие тёмные точки. Потом раздался первый взрыв. Земля под ногами дрогнула. Где-то за железной дорогой поднялся чёрный дым. Женщина рядом закричала. Анна не поняла почему. Следующий взрыв был ближе. Зазвенели окна. Дети в школьном подвале заплакали. Анна спустилась к ним.

— Тихо, тихо, всё хорошо.

Она говорила это автоматически. Ничего хорошего не было. Но дети смотрели на взрослых и верили словам больше, чем взрывам. Маленькая девочка, та самая, которая просила воды, прижалась к Анне.

— Они уйдут?

— Уйдут.

— Скоро?

— Скоро.

Анна обняла её. И впервые за эти дни солгала ребёнку ради того, чтобы он не боялся. Потом она будет делать это много раз.

Бомбёжка продолжалась недолго. Когда всё стихло, люди вышли наружу. Над железнодорожной станцией горело. На одной из улиц были выбиты окна. Разрушило несколько домов. Все говорили одновременно. Анна шла домой и не узнавала знакомого города. Он всё ещё был тем же. И уже не был. Возле рынка лежало разбитое стекло. На площади стояла санитарная машина. Мужчины копали щель возле райисполкома. На стене школы висел плакат:

«Всё для фронта! Всё для победы!»

Его приклеили утром. Анна остановилась возле школьных ворот. Там стоял Коля.

— Где сестра? — спросила она.

— Дома.

— Что ты здесь делаешь?

— Помогал.

Он был весь в пыли.

— Иди домой.

— Анна Сергеевна…

— Что?

Он посмотрел в сторону станции.

— Это немецкие были?

Она поняла, о чём он. Самолёты.

— Да.

Коля молчал. Потом сказал:

— А вы их язык знаете.

Это прозвучало не как обвинение. Скорее как удивление. Анна ответила:

— Знаю.

— А что они говорят, когда бомбят?

Она не сразу поняла вопрос.

— Я не знаю.

— Они же немцы.

— Немецкий язык здесь ни при чём.

Коля посмотрел на неё так, будто пытался решить, правда ли это. Потом кивнул. Но Анна вдруг почувствовала, что сама уже не так уверена в собственных словах.

В последующие дни фронт приближался слишком быстро. Говорили, что Красная армия остановит немцев. Потом говорили, что идут тяжёлые бои. Потом перестали говорить, где именно фронт. Связь работала плохо. Газеты приходили с опозданием. По дорогам двигались военные части. Грузовики шли на восток. Потом на восток стали идти и люди. Уезжали семьи работников учреждений. Вывозили документы. Грузили оборудование. В школе Пётр Васильевич жёг какие-то бумаги во дворе. Анна подошла.

— Что это?

— Архив.

— Зачем?

— Так надо.

— Мы уезжаем?

Он не ответил сразу.

— Если будет распоряжение.

— А если не будет?

Директор посмотрел на дым.

— Тогда будем ждать.

— Чего?

Он поднял глаза.

— Не знаю.

Впервые Анна услышала это от взрослого человека, которому привыкла доверять. Не знаю. Эти два слова становились главными словами лета.

Первого июля Анна окончательно поняла, что домой не попадёт. Железная дорога почти не принимала гражданских. Мосты контролировали военные. Почта перестала работать нормально. Письмо родителям так и лежало у неё в столе. Она перечитала его. «Не беспокойтесь». Слова показались нелепыми. Она не стала рвать письмо. Сложила и убрала в чемодан. Возможно, потом отправит. Возможно, сама привезёт. Она всё ещё употребляла слово «потом».

Через несколько дней ночью на западной стороне неба появилось зарево. Никто не знал, что горит. Стояли возле домов и смотрели. Где-то далеко гремело. Не гром. Мария Игнатьевна перекрестилась.

— Близко.

Анна ничего не сказала. Она уже научилась различать звук самолёта и артиллерии. Ещё две недели назад не умела. На следующее утро по городу прошёл слух: немцы совсем рядом. Потом другой: наши удержали. Потом третий: дорога на восток перерезана. Около полудня Анна увидела отступающих солдат. Они шли небольшими группами. Усталые. Пыльные. Некоторые без винтовок. Люди подходили к ним.

— Где немцы?

— Далеко?

— Наши подойдут?

Солдаты почти не отвечали. Один совсем молодой красноармеец попросил воды. Анна принесла кружку. Он пил быстро, проливая на гимнастёрку.

— Спасибо.

— Что происходит?

Он вернул кружку. Посмотрел на неё.

— Уходите отсюда.

— Куда?

Солдат пожал плечами.

— На восток.

— Дорога свободна?

Он ничего не ответил. Только повторил:

— Уходите.

И побежал догонять своих. Анна осталась возле калитки. Мария Игнатьевна стояла за её спиной.

— Куда мы пойдём? — спросила она.

Анна посмотрела на дорогу. По ней двигались люди. Женщина тащила чемодан. Старик вёл корову. Мальчик катил велосипед, на котором были привязаны два мешка. Кто-то нёс ребёнка. Всё это двигалось на восток.

— Не знаю, — сказала Анна.

Но вечером они всё-таки начали собираться.

Анна достала чемодан из-под кровати. Ещё недавно он был приготовлен для летней поездки к родителям. Она вынула светлое платье. Положила вместо него тёплую кофту. Вынула книгу. Положила хлеб. Потом снова достала книгу и всё-таки оставила её. Мария Игнатьевна вошла в комнату.

— Что берёшь?

— Немного.

— Документы?

— Здесь.

— Диплом?

Анна остановилась. Диплом лежал в нижнем ящике стола. Она достала его. Плотная обложка. Педагогический институт. Учитель немецкого языка. Ещё несколько недель назад эта бумага означала начало её жизни. Теперь она не знала, что означает. Но положила диплом в чемодан.

— Правильно, — сказала Мария Игнатьевна. — Бумаги надо беречь.

— Куда пойдём?

— Со всеми.

— А дом?

Хозяйка оглянулась. Комната. Стол. Шкаф. Фотография мужа на стене. Герань на окне.

— Дом подождёт.

Она сказала это уверенно. Но ночью никто из них не спал.

Утром оказалось, что уходить поздно. По дороге пришли люди из соседней деревни. Они сказали, что немецкие части уже перерезали шоссе. Потом появились ещё беженцы. Кто-то рассказывал о танках. Кто-то о мотоциклистах. Кто-то уверял, что видел немецких солдат собственными глазами. Город замер. Многие спрятались по домам. Рынок опустел. Магазины закрылись. На улицах почти не было детей. Школа стояла пустая. Анна пошла туда одна. Не знала зачем. Возможно, потому что больше некуда было идти. Дверь оказалась открыта. В коридоре лежали какие-то бумаги. Она поднялась на второй этаж. Вошла в свой класс. Парты стояли ровно. На доске осталось серое пятно от стёртого мела. Анна провела пальцами по первой парте. Ей вспомнилось:

«До сентября!»

Она подошла к окну. Город был почти неподвижен. Только далеко по дороге поднималась пыль. Сначала Анна решила, что едут наши машины. Потом увидела мотоциклы. За ними — грузовики. На дороге появились солдаты в незнакомой форме. Она долго смотрела. Не могла заставить себя отойти от окна. Во дворе кто-то крикнул. Не по-русски. Анна услышала первое немецкое слово:

— Schnell!

Она знала его много лет. «Быстро». Обычное наречие. Слово из учебника. Слово, которое ученики записывали в словарик. Теперь оно прозвучало совсем иначе. Анна медленно отступила от окна. Внизу снова крикнули:

— Schnell! Weiter!

Она поняла каждое слово. И впервые в жизни ей захотелось немецкого языка не понимать.

Глава 3. Чужая речь

В первые дни оккупации город говорил шёпотом. Это было самым странным. Люди ещё ходили по улицам, стояли у колодцев, открывали калитки, носили воду, искали хлеб, но прежнего человеческого гула не было. Даже на рынке, который всегда жил своей жизнью независимо от погоды, власти и праздников, теперь разговаривали вполголоса. Над площадью висели новые объявления. Белые листы бумаги с чёрными буквами. Немецкий текст сверху. Русский — ниже. Комендантский час. Запрет на хранение оружия. Обязанность зарегистрироваться. Сдача радиоприёмников. Предупреждение о наказании за помощь партизанам. Люди читали медленно. Некоторые — по слогам. Другие ждали, пока прочитает кто-нибудь грамотнее. Анна останавливалась возле каждого объявления. Немецкий текст она понимала сразу. Русский перевод читала потом. Иногда перевод был точным. Иногда грубее оригинала. Иногда наоборот.

И каждый раз ей становилось не по себе от того, что язык, который ещё недавно был для неё предметом преподавания, теперь определял, когда человеку разрешено выходить из дома, сколько хлеба он может получить и за что его могут арестовать. В школе она когда-то объясняла детям:

— Смысл слова зависит от контекста.

Теперь контекст изменил всё.

На третий день немцы заняли здание райисполкома. Над входом появилась табличка.

Ortskommandantur.

Анна увидела её издалека. Слово было знакомым. Она могла бы разобрать его ученикам. Ort — место. Kommandantur — комендатура. Но теперь ей не хотелось ничего разбирать. У дверей стояли два солдата. На площади постоянно появлялись машины. Приходили местные жители. Кого-то вызывали. Кто-то сам шёл туда с документами. Мария Игнатьевна старалась обходить площадь другой улицей.

— Нечего глаза мозолить, — говорила она.

Анна соглашалась. Но долго оставаться незаметной не получилось.

В один из дней у соседки заболел ребёнок. Мальчику было лет шесть. С вечера держалась высокая температура, а утром началась рвота. Мать прибежала к Марии Игнатьевне в слезах.

— В больницу не пускают.

— Почему?

— Там немцы.

— Что значит не пускают?

— Солдат стоит. Я ему говорю, а он не понимает.

Мария Игнатьевна посмотрела на Анну. Анна уже знала, что сейчас будет.

— Аня.

Она не ответила.

— Сходи с ней.

— Зачем?

— Ты же понимаешь их.

Анна медленно поднялась. Через полчаса они стояли у больницы. У входа действительно был немецкий солдат. Молодой. Не старше двадцати. Он сказал что-то резко, когда женщины подошли. Мать ребёнка испуганно остановилась. Анна ответила:

— Das Kind ist krank. Hohes Fieber.

Солдат посмотрел на неё. Потом переспросил:

— Sie sprechen Deutsch?

— Ja.

Это было первое «да», сказанное ею немецкому солдату. Он изменился в лице. Не стал добрее. Просто перестал видеть в ней безликую местную женщину.

— Was hat das Kind?

— Fieber. Erbrechen. Seit gestern Abend.

Солдат кивнул и позвал кого-то внутрь. Мать мальчика стояла рядом, не понимая ни слова. Через несколько минут их пропустили. На обратной дороге соседка всё повторяла:

— Спасибо тебе. Спасибо, Анечка.

Анна ничего не отвечала. Вечером Мария Игнатьевна сказала:

— Вот и пригодился твой немецкий.

Анна резко посмотрела на неё. Хозяйка сразу поняла, что сказала что-то не то.

— Я не в том смысле.

— А в каком?

— В хорошем.

Анна опустила глаза.

— Не знаю теперь, какой смысл хороший.

Через несколько дней про неё уже знала половина улицы. Кто-то попросил перевести записку. Кто-то — прочитать приказ. Кто-то — объяснить немецкому патрулю, что корову ведут не на продажу, а к ветеринару. Анна сначала отказывалась. Потом соглашалась. Она понимала, что от её слов иногда зависит слишком многое. Однажды к ней пришёл старик. Он держал в руках бумагу.

— Дочка, прочитай.

Анна развернула лист. Там было короткое предписание явиться на регистрацию.

— Завтра к девяти утра.

— Куда?

Она показала адрес. Старик кивнул. Потом спросил:

— А зачем?

Анна перечитала текст. Там этого не было.

— Не написано.

— А чего тогда зовут?

— Не знаю.

Он долго стоял. Потом сказал:

— Выходит, ты всё понимаешь, а всё равно ничего не знаешь.

Анна посмотрела на него. Это было точнее, чем он сам, наверное, хотел сказать.

Школа больше не работала. В первые дни туда ещё приходили учителя. Потом немцы заняли часть здания. В одном крыле устроили склад. В другом разместили солдат. Пётр Васильевич появился однажды утром. Он выглядел постаревшим.

— Анна Сергеевна.

— Пётр Васильевич.

Они стояли во дворе школы. Оба не знали, можно ли войти внутрь.

— Как вы?

— Нормально.

— Мария Игнатьевна?

— Жива.

— Хорошо.

Он помолчал.

— Вас не спрашивали?

— Кто?

— Немцы.

— Нет.

— Если узнают, что вы знаете язык, могут использовать переводчиком.

Анна нахмурилась.

— Я не пойду.

— Я не говорю, что надо идти.

— Я не буду им помогать.

Пётр Васильевич посмотрел на неё тяжело.

— Иногда помочь одному человеку и помочь им — не одно и то же.

Анна ничего не сказала. Он добавил:

— Будьте осторожнее.

— А вы?

— Я теперь вообще осторожный человек.

Он улыбнулся. Но улыбка получилась плохой.

На улице начали появляться люди с повязками. Местная полиция. Анна знала некоторых. Вот бывший счетовод. Вот человек, торговавший раньше керосином. Вот молодой парень из соседней улицы. Теперь они носили оружие. Мария Игнатьевна, увидев одного из них, сплюнула через плечо.

— Нашёл службу.

Анна ничего не сказала. Она всё чаще замечала, как быстро люди меняются, когда им дают право приказывать другим. Но иногда происходило обратное. Один немецкий солдат помог старухе поднять мешок. Другой отдал детям кусок хлеба. Третий избил мужчину возле рынка за то, что тот не сразу понял приказ. Анна смотрела и не могла уложить всё это в одну простую картину. До войны ей казалось, что война разделяет людей на две стороны. Теперь она начинала понимать, что стороны существуют, но человек внутри каждой стороны всё равно остаётся отдельным человеком. Это понимание пугало. Потому что простая ненависть была бы легче.

Однажды вечером в дверь постучали. Мария Игнатьевна вздрогнула.

— Кто там?

Ответили по-немецки. Анна замерла. Стук повторился.

— Öffnen!

Мария Игнатьевна посмотрела на неё.

— Что говорят?

— Открыть.

— Не открывай.

Стук стал сильнее. Анна подошла к двери. Открыла. На крыльце стояли два немецких солдата. Один держал бумагу. Он что-то спросил. Анна ответила. Мария Игнатьевна стояла за её спиной. Солдаты хотели узнать, кто живёт в доме. Сколько человек. Есть ли мужчины призывного возраста. Есть ли радио. Анна переводила.

— Две женщины.

— Мужчин нет.

— Радио сдали.

Один солдат заглянул внутрь.

— Nur zwei?

— Ja.

Он записал что-то. Потом спросил:

— Beruf?

Анна поняла. Профессия.

— Lehrerin.

— Lehrerin?

— Ja.

— Was unterrichten Sie?

Вот тут она на секунду замолчала. Что преподавала? Можно было соврать. Математику. Русский. Историю. Но зачем?

— Deutsch.

Солдат поднял брови.

— Deutschlehrerin?

— Ja.

Он посмотрел на второго. Тот усмехнулся. Не зло. Скорее удивлённо.

— Eine Russin lehrt Deutsch.

Анна хотела поправить. Белорусский город. Советская гражданка. Неважно. Для них она была просто русской. Солдат записал ещё что-то.

— Morgen zur Kommandantur.

Анна побледнела.

— Warum?

— Nur Registrierung.

Только регистрация. Он назвал время. И ушёл. Мария Игнатьевна закрыла дверь.

— Что?

Анна молчала.

— Что они сказали?

— Завтра в комендатуру.

— Зачем?

— Регистрация.

— Не ходи.

— А если придут?

Мария Игнатьевна села на стул.

— Господи.

Ночью Анна почти не спала. Она лежала и смотрела в темноту. Каждый звук казался подозрительным. Шаги. Машина. Голоса. Стук калитки. Она пыталась представить завтрашний день. Что они хотят? Переводчика? Список учителей? Просто проверить документы? В какой-то момент она подумала о побеге. Куда? За город? В лес? К знакомым? Без документов? Без еды? Утром она всё-таки пошла.

В комендатуре пахло табаком, бумагой и сапогами. В коридоре сидели люди. Мужчины. Женщины. Старики. Кто-то держал документы. Кто-то — узелок. Никто не разговаривал громко. Анну вызвали по фамилии. В кабинете сидел немецкий офицер и переводчик из местных. Переводчик был ей незнаком.

— Name?

Анна назвала себя. Офицер посмотрел бумаги.

— Alter?

— Dreiundzwanzig.

— Beruf?

— Lehrerin.

— Deutschlehrerin?

— Ja.

Он поднял глаза.

— Wo haben Sie gelernt?

— Pädagogisches Institut.

— In Minsk?

— Ja.

Офицер спросил, хорошо ли она говорит по-немецки. Анна ответила:

— Достаточно.

Переводчик усмехнулся. Офицер продолжил. Есть ли родственники в Красной армии? Анна сказала, что не знает. Были ли она членом партии? Нет. Комсомола? Да. Офицер что-то записал. Потом вдруг спросил:

— Warum Deutsch?

Анна не сразу поняла. Почему немецкий?

— Язык изучала.

— Warum gerade Deutsch?

Почему именно немецкий? Анна пожала плечами.

— Любила литературу.

— Welche?

— Heine. Goethe. Schiller.

Офицер несколько секунд смотрел на неё. Потом сказал:

— Goethe führt zu seltsamen Orten.

Гёте приводит в странные места. Анна ничего не ответила. Ей стало холодно. Офицер отложил бумаги.

— Vielleicht werden wir Ihre Sprachkenntnisse brauchen.

Возможно, нам понадобятся ваши знания языка. Анна почувствовала, как всё внутри напряглось.

— Я учитель.

— Das sehe ich.

Вижу. Он сделал пометку.

— Sie können gehen.

Она вышла. На улице солнце ударило в глаза. Анна остановилась возле стены. Дышать было трудно.

После этого её несколько дней не трогали. Но спокойнее не стало. Теперь она знала, что её имя есть где-то в немецких бумагах. Им известно, что она говорит по-немецки. Им известно, где она живёт. Анна начала реже выходить. Но люди всё равно приходили. Однажды женщина принесла письмо от сына. Он работал где-то до войны и теперь оказался по другую сторону фронта. Письмо было старое. На немецком конверте стоял штамп.

— Прочитай, дочка.

Анна прочитала. Письмо было коротким. Сын писал, что жив. Женщина заплакала. Анна снова подумала: язык сам по себе ни в чём не виноват. Но теперь это знание не приносило облегчения.

В августе начали забирать мужчин на работы. Сначала говорили — временно. Расчищать дороги. Ремонтировать мост. Разгружать вагоны. Потом некоторые не вернулись. Говорили, их отправили дальше. Куда — никто не знал. Появились слухи о Германии. Что туда вывозят молодёжь. Что нужны рабочие. Что пока берут добровольцев. Потом перестали говорить слово «добровольно». Анна слышала всё это на рынке. Женщины шептались.

— У Петровых девку забрали.

— Куда?

— В Германию.

— За что?

— Ни за что.

— Работать.

— Вернётся?

На этот вопрос обычно никто не отвечал.

Осенью стало холоднее. Школа по-прежнему не работала нормально. В некоторых помещениях жили военные. Анна однажды прошла мимо и увидела через окно свою классную комнату. На стене висела карта. Одна парта была перевёрнута. На доске кто-то написал по-немецки:

Munition.

Боеприпасы. Она отвернулась.

В октябре её снова вызвали. На этот раз не в кабинет офицера. В коридоре стоял человек в гражданском. Немец. Лет сорока. Он спросил:

— Вы Анна Левицкая?

— Да.

— Говорите по-немецки?

— Да.

— Пойдёмте.

— Куда?

— На склад.

Анна остановилась.

— Зачем?

Он раздражённо посмотрел на неё.

— Переводить.

Она хотела отказаться. Но рядом стоял вооружённый солдат. На складе были местные рабочие. Немец пытался объяснить, куда складывать ящики. Люди не понимали. Анна перевела. Всего несколько фраз. Сюда. Не туда. Осторожно. По двое. Работа закончилась через час. Никого не били. Никого не арестовали. Анне даже дали кусок хлеба. Она не взяла. Немец удивился.

— Warum nicht?

— Не хочу.

Он пожал плечами. После этого её стали вызывать иногда. Не часто. Перевести приказ. Объяснить рабочим. Прочитать фамилии. Анна ненавидела каждый такой день. Но постепенно заметила, что иногда может изменить слова. Совсем немного. Сказать мягче. Предупредить. Объяснить человеку заранее, что от него требуют. Однажды немец приказал привести пятерых рабочих на следующий день. Анна перевела:

— Прийти утром. Возьмите еду с собой.

Немец этого не говорил. Люди посмотрели на неё. Она не изменилась в лице. В другой раз предупредила старика:

— Возьмите документы.

Тоже от себя. Это были мелочи. Но других возможностей у неё не было.

К зиме город привык к оккупации. Это было самое страшное слово. Привык. Люди знали, когда можно ходить. Где стоять в очереди. Каких улиц избегать. Кому можно доверять. Кому нельзя. Как прятать продукты. Когда гасить свет. Как не смотреть солдату прямо в глаза. Как отвечать коротко. Как жить дальше. Анна тоже привыкала. И каждый раз, замечая это, испытывала стыд.

В декабре Мария Игнатьевна заболела. Сначала кашель. Потом температура. Лекарств почти не было. Анна ходила по знакомым. Меняла вещи на молоко. Доставала картошку. Носила воду. Мария Игнатьевна лежала и сердито говорила:

— Не крутись возле меня.

— Кто тогда будет?

— Сама.

— Очень видно.

Однажды ночью хозяйка спросила:

— Аня.

— Что?

— Если тебя заберут, куда пойдёшь?

— Не заберут.

— Я не спрашиваю, заберут или нет.

Анна молчала.

— В Германию?

— Может быть.

— Ты же язык знаешь.

— И что?

— Может, легче будет.

Анна резко ответила:

— В плену язык не делает человека свободным.

Мария Игнатьевна посмотрела на неё.

— Ты уже всё пленом называешь?

Анна долго не отвечала.

— А как ещё?

В январе появились новые списки. Молодые мужчины. Потом женщины. Возраст. Профессия. Семейное положение. Анна увидела свою фамилию случайно. Лист висел возле комендатуры. Левицкая Анна Сергеевна. Год рождения. Учитель. Немецкий язык. Явиться такого-то числа. Она перечитала трижды. Потом вернулась домой. Мария Игнатьевна всё поняла по лицу.

— Что?

Анна сняла пальто.

— Меня вызывают.

— Опять переводить?

— Не знаю.

Но они обе уже знали.

В назначенный день Анну держали в коридоре почти два часа. Потом вызвали. За столом сидели двое. Один из них листал бумаги.

— Вы не замужем?

— Нет.

— Детей нет?

— Нет.

— Здоровы?

Анна посмотрела на него.

— Да.

Он поставил отметку.

— Sie werden zur Arbeit ins Reich geschickt.

Вас направляют на работу в рейх. Слова прозвучали спокойно. Как будто речь шла о переводе в другую школу. Анна почувствовала, что сначала не поняла. Хотя поняла каждое слово.

— Куда?

— Deutschland.

— Я не хочу.

Немец поднял глаза.

— Это не вопрос желания.

— У меня дом.

— Вы не замужем.

— Я учитель.

— Там нужны рабочие.

— Я не рабочая.

— Теперь будете.

Анна вцепилась пальцами в край стула.

— Когда?

— Через три дня.

Она встала.

— Я никуда не поеду.

Немец даже не рассердился.

— Поедете.

Домой она шла медленно. Снег скрипел под ногами. Люди проходили мимо. Кто-то здоровался. Анна не отвечала. Она вспоминала чемодан. Тот самый. Собранный ещё в июне. Сначала для поездки к родителям. Потом для эвакуации. Потом снова разобранный. Теперь придётся собирать его третий раз. Мария Игнатьевна сидела у окна. Анна вошла. Сняла платок.

— Германия?

Анна кивнула. Хозяйка закрыла лицо руками. И только тогда Анна поняла, что всё это время надеялась на ошибку. Но ошибки не было. На столе лежал её старый диплом. Мария Игнатьевна когда-то переложила его туда, чтобы не отсырел. Анна взяла документ. Провела рукой по обложке. Учитель немецкого языка. Год назад эти слова означали её профессию. Полгода назад — опасность. Теперь, возможно, именно они решат, кем она станет в чужой стране. Она положила диплом в чемодан. Потом долго сидела на кровати. За стеной тикали часы. В печке потрескивали дрова. А за окном лежал снег. Тот же снег, который мог лежать в Минске. Возле дома родителей. На школьном дворе. Анна закрыла чемодан. На этот раз она уже не говорила себе, что скоро вернётся.

Глава 4. Дорога

Собираться оказалось легче, чем прощаться. Анна поняла это утром, когда чемодан уже стоял у двери. В нём было совсем немного вещей: две смены белья, тёплая кофта, запасные чулки, полотенце, кусок мыла, жестяная кружка, ложка, несколько фотографий и диплом педагогического института, завёрнутый в старую газету. Мария Игнатьевна настояла, чтобы Анна взяла ещё шерстяной платок.