Komm, komm... (Иди, иди...-нем.)

Аксель Панцер

Komm, komm... (Иди, иди...-нем.)

Аксель Панцер

Komm, komm…

(Иди, иди…-нем.)

Повесть

Глава 1. Первый год

В последний учебный день школа всегда казалась Анне немного чужой. Не потому, что менялась сама — те же длинные коридоры с серыми половицами, те же высокие окна, которые трудно было отворить без помощи сторожа, те же выцветшие таблицы на стенах, — а потому, что дети уже мысленно находились за её пределами. Они сидели за партами, но слышали не учителя, а улицу. Из открытого окна тянуло тёплым воздухом, пылью и молодой листвой. Где-то за школьным двором стучало ведро у колодца. Несколько раз проезжала телега. На улице кричали мальчишки, которым повезло освободиться раньше. Голоса их то приближались к окнам, то растворялись за домами. Анна Сергеевна Левицкая стояла у доски и смотрела на своих семиклассников. За этот год они почти не изменились — и всё-таки стали другими.

В сентябре они встретили её настороженно. Молодая. Почти девчонка. Некоторые старшие ученицы были ниже её всего на полголовы, а один из мальчиков, Коля Бондаренко, уже тогда казался шире её в плечах. Первое время он нарочно медленно вставал, когда она входила в класс, словно проверял, действительно ли она имеет право требовать от него уважения. Теперь Коля сидел на последней парте и торопливо складывал в портфель тетради, хотя звонка ещё не было.

— Бондаренко, — сказала Анна.

Он поднял глаза.

— Я всё вижу.

Класс засмеялся.

— Анна Сергеевна, так урок же почти закончился.

— Почти — это ещё не закончился.

— А если звонок через две минуты?

— За две минуты можно многое успеть.

— Например, домой уйти.

Снова смех. Анна хотела сделать строгое лицо, но сама улыбнулась. За год она научилась этой маленькой хитрости: иногда учителю полезнее улыбнуться вместе с классом, чем обязательно доказать, кто здесь главный. Она повернулась к доске. Мел коротко скрипнул.

Der Sommer kommt.

Анна отступила на шаг.

— Кто переведёт?

Несколько рук поднялись без особого усердия.

— Маша.

Девочка у окна встала.

— Лето приходит.

— Правильно.

— Оно уже пришло, — сказал кто-то сзади.

— Это кто сказал?

Все посмотрели на Колю.

— Не я, — быстро ответил он.

— В таком случае виноват весь класс.

Дети опять засмеялись. Анна положила мел на край доски.

— Хорошо. На сегодня достаточно. Но прежде чем вы убежите, хочу вам кое-что сказать.

Теперь они насторожились. Слово «сказать» в последний день занятий обычно означало какое-нибудь летнее задание.

— Только не книжку на немецком, — простонал Коля.

— Вам особенно не помешало бы.

— Анна Сергеевна!

— Никаких упражнений задавать не буду.

По классу прошло облегчённое движение.

— Но если кому-нибудь попадётся немецкое слово — в газете, на упаковке, в книге, где угодно, — попробуйте понять его сами. Не обязательно записывать. Просто попробуйте.

— А если не поймём?

— Тогда в сентябре спросите.

Она сказала это совершенно естественно. В сентябре. Ещё один учебный год. Новый классный журнал. Новые тетради. Возможно, ей снова дадут седьмой класс. Возможно, старшие классы. Директор Пётр Васильевич говорил, что в следующем году часов немецкого должно стать больше. Анна думала об этом с приятным волнением. Первый год оказался гораздо труднее, чем представлялось в институте. Там всё выглядело яснее. Методика преподавания. Возрастная психология. План урока. Цель урока. Закрепление материала. Проверка знаний. Никто не объяснял, что делать, если шестиклассник приходит после бессонной ночи, потому что дома заболела мать. Или если девочка плачет перед уроком, а через пять минут нужно спрашивать у неё немецкие глаголы. Или если половина класса не выучила слова не из лени, а потому что весной дома работы больше, чем времени. Этому Анна училась сама. В сентябре она могла обидеться на ученика.

К декабрю научилась различать дерзость и смущение. К весне поняла, что иногда ребёнок смотрит в окно не потому, что ему скучно, а потому, что в пятнадцать лет вообще трудно смотреть только на доску. Прозвенел звонок. Дети сорвались с мест.

— До свидания, Анна Сергеевна!

— До сентября!

— А можно мел взять?

— Зачем тебе мел?

— Просто.

— Тогда нельзя.

Через минуту класс опустел. Анна осталась одна. На полу лежала скомканная бумажка. Из-под парты торчал забытый карандаш. На первой парте кто-то выцарапал маленьким перочинным ножом две буквы — «В. М.». Она знала, кто. Сделала вид, что не знает. За окном дети выбегали через школьные ворота, сталкивались, кричали, бросали вверх кепки. Анна подошла к окну. Первый учебный год закончился. Она неожиданно почувствовала не радость, а лёгкую пустоту. Ещё вчера школа была наполнена голосами. Завтра останутся только учителя, уборщицы да директор, который будет ходить из кабинета в кабинет с пачкой бумаг. Анна вернулась к доске.

Der Sommer kommt.

Она взяла тряпку, но не сразу стёрла фразу. Лето приходит. Ей было двадцать три года, и в этом возрасте лето ещё казалось обещанием.

В этот маленький белорусский город Анна приехала в августе сорокового. Название его прежде встречалось ей только на карте. После института она надеялась получить место ближе к Минску, но распределение распорядилось иначе. Мать, узнав, куда отправляют дочь, вздохнула:

— Далеко.

— Не Сибирь же.

— Всё равно далеко.

Отец посмотрел на неё поверх очков и сказал:

— Молодому специалисту полезно начать самому.

Мать сердито ответила:

— Конечно. Тебе всё полезно, что не с тобой происходит.

Но потом именно она до ночи укладывала Анне вещи, перекладывала бельё газетами, зашила деньги в маленький внутренний карман чемодана и трижды спросила, взяла ли дочь шерстяные чулки. Анна приехала вечером. После Минска город показался почти деревней. Невысокие дома. Большие сады. Несколько улиц, мощённых булыжником. Рыночная площадь. Кирпичное здание районного исполнительного комитета. Почта. Аптека. Кинотеатр с афишей, которую ветер отрывал от стены. Школа стояла немного в стороне от центра. Двухэтажная, светлая, построенная ещё до революции. Директор встретил её в рубашке с закатанными рукавами.

— Немецкий?

— Немецкий.

— Наконец-то.

Он пожал ей руку так, будто Анна приехала спасать положение.

— У нас в прошлом году немецкий преподавала математичка.

— Математичка?

— А что делать? Знала четыре слова.

— Какие?

Пётр Васильевич задумался.

— Не спрашивал.

Так началась её работа. Комнату ей нашли у вдовы железнодорожника Марии Игнатьевны, женщины лет пятидесяти пяти, крупной, доброй и чрезвычайно любопытной. Уже в первый вечер хозяйка спросила:

— Замужем?

— Нет.

— Жених есть?

— Нет.

— А почему?

Анна растерялась.

— Не знаю.

— Значит, институт мешал.

На этом Мария Игнатьевна успокоилась дня на три. Потом начала присматриваться к подходящим кандидатам. Анна смеялась и говорила, что приехала работать, а не выходить замуж.

— Одно другому не мешает, — отвечала хозяйка.

К весне Анна привыкла к её разговорам, к комнате с железной кроватью, к маленькому столику возле окна, к скрипучему шкафу и даже к запаху яблок, которые всю зиму хранились в чулане. Она привыкла к городу. Знала, в какой булочной хлеб бывает раньше. Знала аптекаршу Софью Львовну, которая всегда говорила шёпотом. Знала старика сапожника возле рынка. Знала, где весной на улице образуется такая лужа, что перейти её можно только по двум кирпичам. И город тоже постепенно привык к ней. Её начали называть просто:

— Наша немка.

Так говорили без обиды. В городе немецкий язык считался предметом странным и не особенно нужным. Английского почти никто не знал. Французский ассоциировался с романами. Немецкий же существовал где-то рядом с учебниками, университетами, Марксом, Гёте и странными словами, которые дети произносили неправильно. Анна любила язык. Не Германию — она там никогда не была. Именно язык. Ей нравилась его точность. Возможность соединять слова, словно детали какого-то механизма. Нравилось, как длинное непонятное слово после разбора вдруг становилось совершенно ясным. Иногда она читала детям стихи. Немного. Чтобы они слышали не только упражнения. Однажды прочитала несколько строк Гейне. Коля Бондаренко после урока спросил:

— А немцы правда так разговаривают?

— Как?

— Красиво.

Анна рассмеялась.

— Иногда.

— А почему тогда в кино немец всегда кричит?

— Потому что в кино ему положено кричать.

— А в жизни?

— В жизни люди разные.

Она не запомнила этого разговора. Позднее он будет возвращаться к ней много раз.

Вечером последнего учебного дня учителя собрались в маленькой комнате возле учительской. На столе стояли чайник, тарелка с печеньем и принесённый кем-то клубничный пирог. Пётр Васильевич поднял стакан с чаем.

— Поздравляю, товарищи. Дожили.

— Только до педсовета, — сказала преподавательница русского языка Вера Матвеевна.

— Не портите людям праздник.

Все засмеялись. Анна сидела у окна. Коллеги уже не относились к ней как к новенькой. Осенью её спрашивали, привыкла ли. Зимой — не замёрзла ли. Весной перестали спрашивать вообще. Это означало, что она стала своей.

— Анна Сергеевна, — обратился к ней директор, — на будущий год дадим вам ещё восьмой класс.

— Хорошо.

— Не боитесь?

— Нет.

— Зря.

Снова засмеялись. Физик Алексей Николаевич, молодой мужчина с постоянно растрёпанными волосами, сказал:

— Немецкий скоро всем пригодится.

— Почему это? — спросила Вера Матвеевна.

Он пожал плечами.

— Время такое.

В комнате на секунду стало тише. О войне говорили давно. Газеты писали о событиях в Европе. По радио называли города, которые большинство присутствующих прежде никогда не слышало. Польша. Франция. Бельгия. Югославия. Греция. Война существовала где-то далеко. Как гроза за горизонтом. Видно зарево, иногда слышен гром, но над твоим домом ещё светло.

— У нас договор, — сказал Пётр Васильевич.

— Договоры тоже бывают разные, — ответил физик.

Директор нахмурился.

— Алексей Николаевич, давайте сегодня без международной политики.

— С удовольствием.

Разговор перешёл на другое. Кто куда поедет летом. Кто останется. У кого родственники приезжают. Анна сказала, что собирается на несколько недель домой, а потом вернуться пораньше, чтобы подготовиться к новому году.

— Вот что значит молодой специалист, — вздохнула Вера Матвеевна. — Я двадцать лет работаю и ни разу не хотела вернуться в школу пораньше.

— Через двадцать лет тоже не захочу.

— Через два.

— Посмотрим.

Они снова засмеялись. За окном было ещё светло. Самые длинные дни года только начинались.

Домой Анна возвращалась пешком. Она могла сократить путь через рынок, но пошла длинной улицей вдоль садов. После дождя воздух был особенно чистым. От земли поднимался слабый пар. На заборах сохли мокрые листья. Где-то играло радио. Из открытого окна доносилась музыка. Анна остановилась на мгновение. Потом пошла дальше. На углу две девочки из её шестого класса сидели на скамейке. Увидев учительницу, обе вскочили.

— Здравствуйте, Анна Сергеевна!

— Здравствуйте.

— А мы уже отдыхаем!

— Я вижу.

— А вы?

Анна задумалась.

— Я тоже.

Девочки убежали. Возле дома Марии Игнатьевны пахло сиренью. Хозяйка сидела на крыльце и перебирала зелёный лук.

— Ну что, учительница, отпустили детей?

— Отпустили.

— Теперь тишина будет.

— Будет.

— Хорошо.

Анна села рядом. Некоторое время они молчали. По улице прошла женщина с ведром. Где-то залаяла собака. Соседский мальчик гнал палкой обруч.

— Домой поедешь? — спросила Мария Игнатьевна.

— Поеду.

— Надолго?

— Недели на две.

— А потом?

— Вернусь.

Хозяйка кивнула.

— Правильно. Тут уже место твоё.

Анна посмотрела на неё. Эти простые слова неожиданно обрадовали. Место твоё. Год назад у неё нигде не было своего места. Был институт. Общежитие. Дом родителей. Будущее, о котором все спрашивали. Теперь было место. Школа. Комната. Стол у окна. Дети, которые осенью снова придут и начнут жаловаться на неправильные немецкие артикли. Анна поднялась.

— Пойду тетради разбирать.

— В последний день?

— Чтобы потом не думать.

— Вот поэтому ты и не замужем.

Анна засмеялась и вошла в дом.

На столе лежала стопка ученических тетрадей. Она перебирала их одну за другой, складывая в две кучки. На некоторых были кляксы. На одной обложке кто-то нарисовал самолёт. Анна раскрыла её. Это была тетрадь Коли Бондаренко. Последнее упражнение:

Ich gehe nach Hause.

Du gehst nach Hause.

Wir gehen nach Hause.

Анна красным карандашом исправила пропущенную букву. Потом остановилась. Странно было проверять тетради, когда оценки уже выставлены. Она закрыла её. За окном начинало темнеть. Анна достала чистый лист бумаги. Хотела написать родителям, что учебный год закончился хорошо.

«Дорогие мама и папа…»

Она написала дату. 31 мая 1941 года. Несколько секунд смотрела на неё. Потом продолжила:

«Сегодня закончился мой первый учебный год. Кажется, я всё-таки стала настоящей учительницей…»

Анна улыбнулась. В соседней комнате Мария Игнатьевна включила радио. Сначала был треск. Потом музыка. Анна писала письмо. О школе. О детях. О том, что директор обещает больше часов. О том, что летом она обязательно приедет. О том, что в городе цветёт сирень. Ни слова о войне. Она закончила письмо, сложила его и положила в конверт. На столе осталась лежать одна тетрадь. Анна подошла к окну. Над крышами ещё сохранялась узкая светлая полоса. Где-то далеко прошёл поезд. Она подумала, что впереди целое лето. Три месяца. Почти вечность. А потом снова будет сентябрь. Она представила школьный коридор, звонок, детей, белый мел в руке и чистую доску. И совершенно не могла знать, что через двадцать два дня привычный мир, в котором существовали уроки, расписание, тетради, летние каникулы и планы на сентябрь, закончится. Не сразу. Сначала по радио прозвучит голос. Потом люди выйдут на улицы.

Потом над городом впервые появятся самолёты. А немецкий язык, который Анна целый год терпеливо учила детей читать и понимать, очень скоро заговорит с ней совсем другими словами.

Глава 2. Двадцать второе июня

Двадцать второго июня Анна проснулась рано. Не от шума, не от выстрелов и не от радио — просто от света. Летнее солнце уже стояло высоко, хотя часы показывали только половину седьмого. В комнате было душно. Ночью она не закрыла форточку, и теперь занавеска едва заметно двигалась от слабого воздуха с улицы. Анна лежала, глядя в потолок, и думала, что сегодня воскресенье. Это казалось важным. Воскресенье означало, что можно не спешить. Не нужно идти в школу, не нужно проверять тетради, не нужно искать чистую блузку, которую вчера вечером она забыла выгладить. На стуле у стены стоял собранный чемодан. Домой она собиралась ехать через два дня. Мать уже прислала открытку: «Ждём. Отец обещал достать клубники. Не задерживайся». Анна улыбнулась, вспомнив это «не задерживайся». Как будто она собиралась путешествовать неизвестно где, а не провести лето между родительским домом и школой.

С улицы донёсся звон ведра. Мария Игнатьевна уже была во дворе. Анна села на кровати, убрала волосы с лица и несколько секунд слушала обычные утренние звуки. Кто-то открывал ставни. Где-то плакал ребёнок. На соседней улице проехала телега. Пахло тёплой землёй, травой и немного дымом — кто-то с утра растапливал печь. Всё было как всегда. Через несколько минут Анна вышла во двор. Мария Игнатьевна стояла возле колодца.

— Рано встала, — сказала она.

— Душно.

— Гроза будет.

Анна посмотрела на небо. Оно было почти безоблачным.

— Не похоже.

— Колени ломит. Значит, будет.

Мария Игнатьевна относилась к собственным коленям как к более надёжному источнику сведений, чем газеты и радио. Анна взяла со скамейки кружку и налила себе воды.

— Сегодня на рынок пойдёте?

— После обеда. А ты?

— Не знаю. Может быть, к реке схожу.

— Одна?

— А с кем?

Хозяйка посмотрела на неё.

— Вот потому и спрашиваю.

Анна засмеялась.

— Мария Игнатьевна, дайте мне хотя бы летом отдохнуть от ваших женихов.

— Отдыхай. Только годы не стоят.

— Мне двадцать три.

— Вот именно.

Они ещё немного поговорили о пустяках. О ценах на яйца. О соседке, у которой ночью отелилась корова. О том, что клубника в этом году мелкая. Потом Анна вернулась в комнату. Радио она включила около семи. Передавали музыку. Она расчёсывала волосы перед маленьким зеркалом и напевала себе под нос. Потом снова выключила приёмник.

К десяти часам жара стала сильнее. Анна решила всё-таки пойти к реке. Надела светлое платье, взяла книгу и уже собиралась выходить, когда во дворе услышала голоса. Не обычный разговор. Люди говорили громче, чем нужно. Одновременно. Кто-то позвал Марию Игнатьевну. Хлопнула калитка. Анна вышла на крыльцо. У забора стоял сосед Иван Павлович, работавший на железной дороге. Он был без пиджака, в одной рубашке, и почему-то держал в руке кепку.

— Радио включите, — сказал он.

— Что случилось? — спросила Мария Игнатьевна.

— Война.

Слово прозвучало так просто, что Анна сначала не поняла.

— Какая война?

Иван Павлович посмотрел на неё.

— Германия напала.

Анна почувствовала, как пальцы сами сильнее сжали книгу.

— На кого?

Он даже удивился вопросу.

— На нас.

Несколько секунд никто не говорил. Где-то совсем рядом продолжала кудахтать курица. Мария Игнатьевна первой пришла в себя.

— Не может быть.

— По радио сейчас будут передавать.

Они вошли в дом. Приёмник долго ловил волну. Сначала шёл треск. Потом музыка. Потом снова помехи. Во дворе уже собрались соседи. Кто-то принёс табурет. Кто-то стоял у открытого окна. Анна села возле стола. Ей казалось, что всё это происходит немного не здесь. Не в этой комнате. Не с ними. Голос из радио звучал ровно и торжественно. Он говорил о нападении германских войск, о бомбардировках городов, о нарушении границы. Анна слышала отдельные слова и никак не могла соединить их в одно целое. Германия. Война. Самолёты. Киев. Минск. Севастополь. Кто-то рядом тихо перекрестился. Анна повернула голову. Это была старуха из соседнего дома. Никто ничего ей не сказал. Когда передача закончилась, воцарилась тишина. Потом заговорили все сразу.

— А где фронт?

— Минск бомбили?

— Врёт кто-то.

— Чего врёт? Сам слышал.

— Наши их быстро остановят.

— Конечно остановят.

— До осени закончится.

Анна смотрела на радио. Ей почему-то вспомнился школьный класс. Доска. Белый мел.

Der Sommer kommt.

Она неожиданно подумала о Коле Бондаренко.

«А немцы правда так разговаривают?»

«Как?»

«Красиво». Анна закрыла глаза.

К полудню город уже изменился. Внешне почти ничего не произошло. Дома стояли на месте. Люди ходили по тем же улицам. Магазины были открыты. Но теперь все куда-то спешили. Возле почты собралась очередь. У райисполкома стояли мужчины. На рынке говорили только о войне. Кто-то утверждал, что немецкие самолёты уже видели над соседним районом. Кто-то говорил, что это паника. Кто-то уверял, что Красная армия уже перешла в наступление. Никто ничего толком не знал. Анна встретила Веру Матвеевну возле школы. Учительница русского языка шла быстро, прижимая к груди сумку.

— Анна Сергеевна!

— Что там?

— Собирают всех учителей.

— Зачем?

— Не знаю.

Они вошли в школу вместе. В учительской уже были почти все. Пётр Васильевич стоял у окна. Лицо у него было серое.

— Товарищи, — сказал он, — пока никаких распоряжений по школе нет. Но нужно быть готовыми помогать району. Возможно, будут формировать санитарные группы, возможно, понадобится размещать людей.

— А эвакуация? — спросил кто-то.

Директор посмотрел на говорившего.

— Об эвакуации никаких указаний нет.

— А детей?

— Никаких указаний.

Алексей Николаевич, физик, сидел у стены и курил. Обычно в учительской он не курил. Анна заметила это первой.

— Вы вчера были правы, — сказала она тихо.

Он посмотрел на неё.

— Лучше бы ошибся.

В комнате снова стало тихо.

К вечеру появились первые объявления. Мужчинам определённых возрастов предписывалось явиться в военкомат. На стенах висели свежие листы бумаги. Возле них толпились люди. Кто-то читал вслух. Кто-то переписывал фамилии. Кто-то уже возвращался домой, чтобы собирать вещи. Анна увидела Колю Бондаренко возле площади. Он стоял рядом с отцом. Отец был в праздничной рубашке, но держал в руках небольшой вещевой мешок. Анна подошла.

— Здравствуй, Коля.

Мальчик кивнул. Сегодня он не улыбался.

— Анна Сергеевна.

Его отец снял кепку.

— Учительница?

— Да.

— Нашего оболтуса учили?

— Учу.

— Значит, вам и сдаю.

Он попытался улыбнуться. Коля отвернулся. Анна не сразу поняла, что мужчина уходит.

— Сегодня?

— Сказали явиться.

Он посмотрел на сына.

— Мать у него давно умерла. Сестра есть старшая. Справятся.

Анна хотела сказать что-то ободряющее. Не нашла слов. Отец Коли протянул ей руку.

— Учите его.

— Буду.

— А ты слушайся.

Коля ничего не ответил. Когда отец ушёл, мальчик всё ещё стоял на том же месте.

— Коля.

— Чего?

— Иди домой.

— Сейчас.

— Сестра ждёт.

Он пожал плечами. Анна хотела положить руку ему на плечо, но не стала. В пятнадцать лет чужая жалость иногда тяжелее беды. Она пошла дальше. Через несколько шагов услышала:

— Анна Сергеевна!

Обернулась. Коля смотрел на неё.

— Это правда война?

Вопрос был странным. Он только что проводил отца.

— Правда.

— А долго?

Анна вспомнила разговоры на рынке. «До осени». «Через месяц будем в Берлине». «Немцев сразу разобьют». Она могла повторить одно из этих уверенных обещаний. Но сказала:

— Не знаю.

Коля кивнул. И Анна впервые увидела, что он ещё совсем ребёнок.

Вечером Мария Игнатьевна не стала зажигать свет сразу.

— Говорят, затемнение надо соблюдать.

— Кто говорит?

— Все говорят.

— Пока распоряжения не было.

— А я всё равно занавески закрою.

Она плотно задёрнула окна. Комната сразу стала душной. На столе стоял холодный картофель и молоко. Никому не хотелось есть. Радио не выключали. Каждый раз, когда музыка прерывалась, обе женщины замолкали. Анна несколько раз пыталась написать родителям. Начинала:

«Дорогие мама и папа…»

Потом зачёркивала. Что писать? Они и сами уже знают. В конце концов написала коротко: «У меня всё хорошо. Пока остаюсь здесь. Не беспокойтесь. Как только будет возможность, приеду». Она долго смотрела на последнее предложение. Ещё вчера чемодан стоял собранный. Теперь ехать домой казалось почти невозможным. Поезда нужны армии. На дорогах неизвестно что. Да и директор попросил всех учителей пока не уезжать. Анна отложила письмо.

— Ты спать будешь? — спросила Мария Игнатьевна.

— Наверное.

— Я не смогу.

Анна тоже понимала, что не уснёт. Но всё-таки легла.

Первый самолёт она услышала ночью. Сначала был далёкий гул. Анна открыла глаза. Несколько секунд лежала неподвижно. Гул становился сильнее. Из соседней комнаты донёсся голос Марии Игнатьевны:

— Аня!

Анна вскочила. Они вышли во двор. На улице уже стояли люди. Кто-то смотрел в небо. Ничего не было видно. Только звёзды. Гул прошёл над городом и начал удаляться.

— Наши, — сказал Иван Павлович.

— Откуда знаете?

— По звуку.

— А какой у немецких?

Он не ответил. Самолёт исчез. Люди ещё немного постояли и начали расходиться. Анна вернулась в комнату. Уже возле двери она увидела чемодан. Он всё ещё стоял там, куда она поставила его два дня назад. Внутри лежали два летних платья, книги, подарок матери и несколько ученических тетрадей, которые Анна собиралась показать отцу — просто потому, что гордилась своей первой работой. Она подошла и сняла чемодан со стула. Поставила под кровать. Домой она пока не ехала.

На следующий день началась мобилизация. Потом появились беженцы. Сначала несколько семей. Потом десятки. Они шли через город пешком, ехали на телегах, в кузовах машин, на велосипедах. Анна вместе с другими учителями помогала размещать людей в школе. Классы превратились в комнаты. На полу лежали одеяла. На партах сидели женщины с детьми. В кабинете немецкого разместилась семья из шести человек. Маленькая девочка спала прямо под доской. На доске ещё оставалась надпись с последнего урока.