Костяное солнце

– Та, что в середине, – задумчиво бормочет он. – Дорога к ней проще прочих, потеряемся, если по остальным пойдём. Колдовские замки оставляют след?

Эн тихо смеётся, качнув головой.

– Это же не Паутина, чтобы отчёты о работе отправлять. боишься?

– Узнают и быстро поотрывают носы любопытным Варварам.

– Тогда сделаем так, чтобы не узнали, – игриво подмигивает она и мягко дёргает за ручку маленькой, ветхой дверки, которую увидишь – подумаешь, что чёрные ходы для прислуги.

Света в узком ходе почти нет – глаза от напряжения начинает колоть. Они ступают по нему неспешно почти как слепые мыши, минуя поворот за поворотом. Беспокойный стук сердца мешает слушать, но теперь стук и отзвуки голосов слышны отчётливо и уместно.

Какое колдовство, известное государю, скрывало их прежде? По спине проходит холод – царь-батюшка не стал бы прибегать к дамраку, сполна столкнувшийся с последствиями оного, но на ум только тёмная волшба и приходит. Что происходит за стенами научного центра, неизвестно – Даян очень хочет верить, что ходы прячут сумасшедшие открытия младшей царевны.

Комната, что они ищут, оказывается спрятана за одним из многих подражаний дверям. Неприметная, как и прочие, и закрывающаяся только снаружи, она ведёт в закоулок, настолько тесный, что они проходят туда боком. Тусклый свет ламп лижет роскошную резную мебель, притом бездушную. На ней не лежит ничего, что принадлежало бы человеку – ни одного листка, книги или шкатулки. Только хриплое, будто предсмертное дыхание даёт понять, что внутри кто-то есть.

Эн осаждает его касанием руки к груди; рыжину легко запомнить. Она выглядывает из-за угла и долго всматривается в полутьму, а Даян слышит, как под телом шуршит постель.

– Живая, – доносится сиплым вздохом, жадным и вожделеющим. – Ты живая.

Голос мужской и молодой; может, Даян надумывает себе с растерянности, но будто отдающий безумством. Он прижимается к стене так сильно, что болят лопатки.

– Отдай мне хотя бы немного, – просит дрожаще человек. – Крови, совсем немного. И я никому не скажу, что ты была здесь.

Даян слышит его шаги, хищные и медленные, поджидающие жертву. На секунду всё глохнет, но тишину разрывает испуганный вдох Эн и стук каблуков где-то далеко, за несколькими стенами – сюда есть ещё один вход.

Бреслав голосит так, будто его никто не может слышать; Даян дёргает девушку за локоть и тащит обратно, простреленный страхом, под ужасные истеричные вопли:

– Помоги мне! Помоги мне! Хотя бы чуть-чуть!

За захлопнувшейся дверью и щёлкнувшим замком слышится уродливый крик, полный страдания и ненависти, а следом вопросы Эн, топот их ног, всё на свете, но Даян продолжает петлять коридорами, подталкивая Эн, собранный, как никогда, содрогающийся лишь от звона в ушах и от режущих ладони волн звука, чтобы снова стать мышками – чтобы Велецкому приходилось прислушиваться.

– Нам нужно уйти как можно дальше, пока он не почувствовал нас. Он узнает меня, – тараторит Даян подёрнутый собственным безумством.

– Он?

– Бреслав, – кривится Даян.

Звук сильнее поволок, потому что вещественнее; у них есть некоторое время, чтобы скрыться, но не больше нескольких мгновений между пресловутыми «до» и «после», на которые снова и снова делится мир. Крик стоит у него в ушах по-прежнему ярко; но больше – чужой голод, что сквозил в каждом шаге.

Их выплёвывает туда, откуда они пришли.

– Герцог...

– Потом, – отрезает он и, схватив её ладонь, тянет за собой в один из служебных ходов.

Дворец огромен, и путей выйти отсюда – множество. Его колотит, как ребёнка, от задора и преследующей опасности. Даян бежит по ступеням, одной рукой печатая сообщение Стёпе и промахиваясь мимо половины букв на телеграфе.

– У тебя есть купленная стража? – спрашивает Даян. – Потому что у Бреслава и Совета точно, если не вся, то большинство.

– У Вереска есть, около четвертой арки. Проведёшь?

Даян кивает и припускает шаг. Любопытно, как глубоко пророс здесь Вереск, будучи телом в тысячах вёрст. Он согласился на своё место, занял положенное по праву второго, но умудрился оставить здесь уши, глаза и души, чтобы всегда ведать о происходящем. Из недоверия ли к царевне, к отцу своему или Совету; будто он всё же готовится занять престол после Беломира. Или же знает, что его попытаются выдворить подальше из-за непокорного нрава.

Вереск играет обаянием, деньгами и связями как скоморох, чтобы получилось представление, и никогда ничего не упускает. Это восхищает, но заставляет размышлять – бесконечная ли удача у царевича или однажды всё разом пойдёт ко дну.

Даян выводит их в маленькую горницу, миновав ещё несколько лестниц и ходов. Стражники кланяются им, стоит Эн показать кольцо. Он чувствует их взгляды исподлобья, но они ничего не спрашивают.

Их с Эн можно было бы объединить в безупречного разведчика; полудохлого и на полчаса, но лучшего в своём деле, когда нужно быстро. На узкой улочке, куда они выходят, уже высовывается из самохода Стёпа.

Стоит дверям закрыться за ними, на Даяна накатывает жаркая слабость и нервный, усталый смех. Эн поддерживает его в этом, и они гогочут, как дети, скрючившись на задних сиденьях до слёз, что щиплют глаза.

– Какой кошмар. Как воры, Рода ради, – сипит Даян и заливается снова.

– Кровь у тебя, княже, – мрачно бормочет Стёпа и пихает в руки платок.

Даян и не заметил, и того, что слышит мир через пелену. Он утирает подтёки у носа и откидывается на спинку. Ворот рубахи холодит остывшая кровь, но разбираться с ней сейчас у него нет никаких сил. Он, волей Бояна, потратил сегодня всего себя.

Хочется оказаться в полном беззвучии. Он устал бесконечно что-то слушать воле вопреки; Даян слышит, как рычит мотор, как меняется положение в коробке передач, как шуршит Стёпина куртка. Он слышит всё это, бессильный перед собственной сутью.

– Домой вези, – просит, прикрыв глаза, и пресекает попытку Энн начать разговор одним жестом.

Не помешали бы тишина и время, в себя прийти, да и Стёпу впутывать страшно в нахлынувшие беды. Норский никто, звать его никак, и потому дать ему спокойно прожить свои годы кажется правильным. Даян знает, что у того было трудное детство в семье тёмных, постоянные бега и прятки. Не те, в которые играют дети, а совершенно взрослые. Забавно выходит, что даже один из его ближайших соратников, и тот связан с мраком, хоть и нехорошо о нём отзывается. Спросить о тёмной волшбе, тем не менее, стоило бы – хотя бы ради любопытства, может ли быть их второе пришествие.

Но Даян дремлет вместо; Стёпа живёт в одной из комнат для слуг, значит, то ещё непременно успеется.

***

– Ты хоть кому-нибудь доверяешь? – спрашивает Эн, бросив туфли в горнице.

Даян, нахмурившись, дёргает подбородком в немом вопросе.

– Ты не дал рассказать при своём водителе. Как ты доверяешь ему свою жизнь?

– А, нет, я не поэтому. Стёпа хороший, не хочу ставить его под удар.

Она понимающе кивает. Даян забирает её накидку и приглашает в дом: внутри тихо. Слуги уже разошлись, но это только радует – не придётся напрягать слух ещё больше.

Даян проходит внутрь, глубоко дыша затхлым, прокуренным воздухом, что неизменно пахнет домом.

– Пить будешь?

– Есть коньяк?

– У меня всё есть, – усмехается он и тянется к полкам, где выставлено самое разное спиртное. – Что там было? – пригубив настойку на огненной воде, спрашивает он.

– Парень, с виду молодой, может, нашего возраста, худой очень, – нервно заламывая руки, бормочет Эн. – У него язвы по всему телу, но руки... Чёрные до локтей, как будто он в золе измазался.

Даян вздрагивает; чёрный лес не оставил следов, но картинка явственно предстаёт перед глазами. Он садится, царапнув ножками стула пол. Что-то ещё задевает сознание, но не облекается в мысль; будто Даян уже видел подобное прежде, но не может сказать ни где, ни когда. Быть может, и вовсе в лихорадочных снах после встречи с чёрным лесом.

– Почему он просил крови? Как в кино, абсурд какой-то.

– Я не знаю, – обречённо продолжает она. – Я не знаю, что это такое, и зачем она была нужна ему.

– Если бы мы знали, что это такое... – тянет Даян старую шутку. – Не могу даже представить. Что князю от него было нужно?

Каждое их слово выглядит абсурдной картиной безумного художника, в ней всё не на своих местах.

– Мне кажется, что Велецкий просто дурит меня.

– Всё так и есть, – признаёт Энн.

– Взгляд у него всегда такой... будто он видит насквозь, и проверяет, можно ли брать меня в лучшее будущее, которое он строит своими затеями. Иногда мне кажется, что князь хочет занять престол.

– Всё может быть. Даже если Верба позволит ему, то Вереск нет. Но она не глупая. А хочешь ли в лучшее будущее ты? – спрашивает она, чуть прищурившись.

– Я хочу хотя бы дожить свой век в том, что есть. Но если ты о том, предам ли я царя ради денег или страстей, то нет. Это против меня. Если бы не Беломир, меня бы здесь, – он обводит ладонью шикарную гостиную, – не было.

Кажется, ответ её устраивает, и она расслабляется.

– Интересно, как далёк от нас князь в знаниях об этой жести, – вперив взгляд в стол, шепчет Даян.

– Я думаю, нам его не догнать, но можно попробовать пропустить пару ходов, чтобы оказаться впереди.

Даян оглядывается на карты, выставленные на печи ровно точно рота стражников.

– У нас есть один шанс к четырём. Если выбросить Алатырь вместе с Рудой, то они обернутся тузом. Только так.

Эн улыбается почему-то и отхлёбывает из стакана. Даян следует её примеру: обжигает горло настойкой, те, что на огненной воде, берут сильнее, но не щадят кошелек. Ничего нового он сегодня уже не придумает – ни кто этот человек за дверьми, ни кто такая Энн, – и в разуме нет толка. Досада плещется где-то на краю мыслей – почему он ничего не может понять?

Ну не тупой же он, в самом деле.

Хотя Бреслав не поклонник казней, зато – медленных и мучительных пыток. Одна из таких до сих пор шрамом пересекает ладонь – искать волны звука ей Даян учился долго. Между ним и князем, на самом деле, есть лишь одна разница – Даян несвободен. Он тоже лезет, куда не просят, тоже ищет решения, и кто знает, чем это обернётся ему позже, хорошим ли, плохим. Но он несвободен.

Может, парень за дверьми такой же, как и он; большая пытка или долгая игра. Если в мире найдётся ещё какая-нибудь бездна, то Даян просто выстрелит себе в голову.

– А есть ли у тебя Алатырь или Руда?

– Не знаю, насчёт «у меня», но княжичи Ядвиговы все в столице. Елисей в курсе, Ладья тоже. Они точно полезут, – с беспомощной надеждой говорит Даян и тянется за бутылкой снова.

– Дружишь с ними?

– Вожу знакомства. Они на меня, конечно, косо поглядывают, но у них есть человек... Он на всё немного по-другому смотрит. Но он, может, скоро уедет.

– Поделишься?

Даян улыбается и качает головой.

– Пускай он будет подальше пока. Я не стану на него давить. Он здесь чужой всем, и я не буду человеком, который путами его привяжет.

– Но найдётся тот, кто привяжет.

Правда горчит на языке. Никто не даст Велизару уехать теперь; он слишком много знает. Елисей не жесток, он не станет мучать его, но и не отпустит. Даян мог бы их опередить, но тогда он станет ничем не лучше князя. А Велизар совсем юный, на всё огромными глазами смотрит и восхищается, не лишённый наивности и глупой веры.

Они ещё встретятся, и он станет Велу другом, потому что тот ему понадобится куда больше, чем повелитель. А может, Даян заблуждается, сам желающий хоть одной неосквернённой дружбы.

– Ты не ответил на мой вопрос, – в конце концов говорит Эн. – Ты хоть кому-нибудь доверяешь?

– Конечно, – кивает он. – Я доверяю тебе, иначе я бы всего этого не сказал. Давай пить. От нас нет сейчас никакого толка, не считаешь?

Возможно, и безусловная вера в царевича глупа, но всё лучше, чем стать пушечным мясом для Бреслава; не так жалко будет стать им для кого-то ещё. Даян морщится от настойки, колющей язык, и стуком рюмки по столу ставит точку в беседах об ужасах этого мира.

– Ты каждый раз от малейшей тревоги накидываться собираешься? – говорит Эн, усмехнувшись.

– С чего ты так решила?

– Ты постоянно бежишь в кабаки. Тревожно, весело, в злости, в усталости, жарко, холодно. Странно было бы думать, что ты дома ни капли в рот, ни пальца...

Даян хихикает пьяно и трёт разгорячённый нос. Энн, любопытно голову наклонив, как птичка, наблюдает за ним; тёмные растрепавшиеся кудри рассыпаются по плечам. Её облик красив, созданный, чтобы вызывать доверие наивными юными чертами и привлекать очарованием. Красивым людям открыто больше дверей, особенно, если совместить их обаяние с остроумием. Видна работа мастера – она, непременно, долго работала над ним и выверяла вторую кожу до мелочей. Чувственные пухлые губы растянуты в открытой и весёлой улыбке, а огромные глаза подчёркнуты пыльными, чёрными стрелками, и кажутся столь же опасными, сколь легкомысленными.

Нежная девичья прелесть привлекает, даже со знанием, что на самом деле ей не принадлежит.

– Следила за мной? Хотя, конечно следила, что за вопрос.

Язык развязывается. Даян старательно держит образ человека умного и порядочного, но сейчас слишком измотан, чтобы фильтровать ещё и базар. Пиво может быть нефильтрованным, но базар обязан быть таковым – что-то такое Велизар под хмелем сказал пару дней назад. Зато шум в голове притихает – Даян прислушивается к сердцу, как к метроному, считает до десяти, нашёптывает заклинанием. Утешает сам себя – ведь никто кроме.

– Ты не думала, что я просто люблю ныть? – говорит он. – Себя жалеть. Это не значит, что я сопляк. Но здорово разгружает нервы – смачно пострадать. Да и крепкое приглушает звуки, не даёт сосредотачиваться на них.

Эн заливается смехом так, что хрюкает, и потом расходится от этого снова.

– Восхитительно, – выдавливает она. – Но со всего?

– Ну, не скажи. А если надо будет, то и со всего. Остальным-то какая разница. Я не требую жалости от других, терпеть её не могу. Но сам себя – это целебно, что ли.

– Надираться каждый день?

Даян качает головой, но не желает больше объяснять: пусть думает, что хочет. Он болтает настойку в рюмке – тревоги медленно утихают; не уходят совсем, но перестают так надоедать.

– Наталья? Настя? Надежда? Найда? – перечисляет задумчиво Даян. – Так тебя зовут?

Эн усмехается и качает головой. На секунду её губы кажутся тоньше, чем были.

– Я не скажу, как меня зовут. Но ты даже не рядом.

Даян закатывает глаза; мнимый пафос кажется глупым и бесполезным в борьбе.

– Тогда буду называть тебя Энн.

Сомнений в том, что они ещё встретятся, быть не может.

– Слишком заметно. По-иностранному, привлекает внимание, – задорно отвечает она.

– Иностранцы сейчас не новость. Приехала узнать город. Ты посмотри, сколько их. Даже я, – Даян с привычным безразличием подчеркивает свою чуждость. – Да и любишь ты иноземщину, – он кивает на стакан с коньяком.

– И меня, иностранку, так легко пустили в царский дворец на экскурсию? Не смеши.

– Ты же можешь быть кем угодно, даже покойной царицей.

– Не без усилий.

– Конечно, – кивает Даян. – Так, может, у тебя есть другие способы бороться с невыносимой бренностью бытия?

Она смотрит на него долго и меняется в лице; не буквально, колдовство сохраняет прежнюю форму, но во взгляде проскальзывает игривая искра. Энн допивает свой хмель одним глотком; губы натягиваются в улыбке. Они взрослые люди, и ходить вокруг да около с необязывающей близостью им уже поздно.

Если он доверился ей, что мешает отдать и своё тело? Из их путей принятия получится буйная и исключительная смесь, которая не оставит им и шанса на страх или тревогу. Будет у него любовь или нет никак не повлияет на мир. Тот если бы и переменился за ночь, то Даян бы проспал её так или иначе. Может, они все завтра умрут, а сегодня, вопреки всему, что он увидел и почувствовал, это будет самым сладким из ощущений.

Людям не подвластно всё на свете, и перемены не будут ждать их.

Поэтому Даян, в один шаг оказавшись рядом, дёргает её к себе за подбородок и впивается в губы остервенело и забвенно. Энн ловит его лицо в ладони и отвечает ему, гладит шею, пальцами цепляя ворот.

– Закрой глаза, – шепчет, и Даян беспрекословно слушается приказа.

Она тайну своей личности бойко хранит, но им обоим нужно расслабиться и перестать держать мир в узде колдовства. Он до спальни доведёт её и вслепую; Даян знает все звуки своего дома – где скрипят половицы, сквозят окна и шумят часы. Ручки хрустят под его руками, и защёлка озорно прячет их ото всех, кто будет сновать здесь утром. Даян слышит, как из шкафа скользит платок.

На глаза ложится шершавая ткань; пускает по телу мурашки.

Шорох постели под её телом пробирает громогласным звуком. Он ищет застёжки судорожно, и Энн помогает ему оголить нежную кожу живота от тряпок и корсетов. Даян ведёт пальцами по изгибам, по чертам куда более худым, чем дурит её волшба, тонким и чётким. Картинка рисуется сама собой.

Её кожа пахнет странно и неописуемо – для запаха колдовства нет названия, но Даян точно может сказать, что это оно. Колкий, едва уловимый, внепространственный аромат, в мире существующий на правах благодати. Он целует её родинки и изгибы рёбер, сминая в пальцах ткани саяна и тонкие колготки. Они рвутся от неосторожности, как и ворот рубахи собственной от резкого движения, пока Даян выпутывается из неё.

Энн сдёргивает его штаны с бельём, и Даян сдавленно ахает от холода, ударившего по телу. С чернотой перед глазами мир кажется ярче и чувственнее; совсем не голодным и страшным, как весь мрак, что довелось увидеть. Он яркий и жгучий, и её руки на плечах, толкающие на перину, горячие, царапающие ногтями. Касание языка на груди остаётся морозцем, и голову кружит, как её бёдра прижимают к постели. Даян с поцелуем к губам льнёт, сжимая задницу ладонями, охваченный пьяной и слепой страстью.

– Кто же ты такая, Энн?.. – сипит он, шаря рукой по столику в поисках резинок.

Она не отвечает ему; лишь выхватывает из рук вещицу и через мгновение вышибает из Даяна стон в одно движение. Удовольствие расходится по животу цепкими молниями, и кровь бьёт в забитые мышцы, когда он выгибается ей в такт. Он хочет прочувствовать трение кожи о простыни, каждую царапину, что своими длинными ногтями она оставляет на животе, и жар тела, и каждый кусачий поцелуй, больше напоминающий лишь попытку поцеловаться. Даян касается её груди и обводит пальцами соски, скользит руками вниз, к пояснице. Он находит все неровности и несовершенства, но это приводит в восторг, коим он захлёбывается вместе со стонами.

В них нет любви, но есть усталость и вожделение; этого хватает, чтобы Даян начал ругаться на родном.

– Fokka34, – хрипит он сжимая руки в кулаки на простыни.

Тьма расступается в пятнах, что от напряжения расцветают перед глазами, а воображение пляшет образами того, как выглядит настоящая Энн. Привлекательная одними только касаниями, двигающаяся на бёдрах, бесстыдно стонущая и доводящая его до сладострастия, в которое Даян падает, как в кипящий котёл.

Он сейчас есть лишь тело; сипящее рваными вздохами и матом на кончике онемевшего языка.

Расслабление растекается по нему постепенно, пока Энн лежит рядом, а после шебуршится в тканях своего наряда. Действительность возвращается так же спешно, каким спешным был секс.

– Скажешь, когда я смогу снять эту тряпку, – бормочет Даян, схватившись за халат, что висит на крючке рядом.

– Может, я просто поеду?

– Покурим, поедешь.

Она соглашается со вздохом и сама развязывает платок. Перед Даяном снова предстаёт та Энн, что ему известна. Темноволосая, круглолицая, с невинным и светлым взглядом, лицом, которое никогда нельзя уловить цельным образом, а лишь рассмотреть в деталях. Оно просто не запоминается – он не сможет вообразить его после того, как Энн покинет дом.

В её глазах видна измотанность, но в жестах – мягкость и расслабленность. Она улыбается уголком губ.

– Неплохой способ, согласись, – заигрывает она, скользнув плутовски по его плечу кончиками пальцев.

За окном уже темно; на небе собираются тучи. Они грузно висят над рекой и раскинувшимся городом. Воздух влажный, как перед большим дождём, и ветер играет с их волосами, словно с проводами электричества над стогной. Зажигалка долго прячет огонь, но скрутка рано или поздно всё равно начинает тлеть. Они с Энн друг на друга не смотрят, но в Даяне совсем нет стыда.

Ему уже много лет, и он может переспать с кем-то без всяких метаний совести. Но недостаточно, чтобы быть статным и спокойным, принимать трудности с холодным сердцем, как очередную кочку в долгой дороге. Ведь страсти – удел юных. Они меняются и обретают осознанность, но не более того. И никак ему не сделаться мудрее, чем положено; Даян может становиться мозговитее, собраннее, но не мудрее. Разум приобретается не так.

– У меня есть ответная просьба, – говорит он совсем тихо, но ветер всё равно доносит до Энн его слова. – Мне понадобится защита.

Однако что-то по крупицам Даян всё равно мотает на ус.

– Я не думаю, что это станет трудностью, – с нежной улыбкой отвечает она. – Он будет тебе рад.

Даян очень хочет в это верить. Он чувствует мечущийся взгляд Энн на себе, то и дело. Будто решительность в ней тоже закончилась, хотя она ничуть не кажется робкой.

– Говори уже, изведёшься вся.

Она усмехается и тушит самокрутку об ограду выстенка.

– Позволь узнать, – бормочет она, – Что ты сказал мне? На своём языке.

– Сейчас? Как будто всё довольно очевидно, – веселится Даян, и Энн сокрушённо качает головой, однако не перестаёт улыбаться.

Он, дёрнув плечами, тянется ещё за одной.

– Мы с Вереском знакомы с детства. Он, на самом деле, был первым, кого я встретил после государя, и первым, кто с принял меня без задней мысли. Когда я едва ли болтал на местном, он пытался общаться со мной на нордгардском. Важный такой ходил, говорил, пригодится, чтобы общаться с соседями по разным государственным вопросам. Ég verð fjallakonungurinn. – Некоторым словам просто не суждено быть забытыми, проведи Даян хоть сотню лет вдали от звука родной речи. – Он очень хотел сказать это. А я всегда отвечал ему: «Þitt mannlegur verður í nágrenninu».

Даян держит загадку, чиркнув зажигалкой, и оглядывает сонный город, что притихает в наступлении новой недели.

– В нордгардском нет выражения «свой человек». Мы с ним собрали странную фразу, которая поломает уши местным. И когда он говорил: «Я буду горным королём», я отвечал ему... – Даян затягивается будто не табаком, а самим временем, что легло на скрутку пылью. – «Свой всегда будет рядом».

Энн улыбается особенно тепло и задорно. Думается, что пора оправдывать поступками слова.

И только дождь просто начинает идти.

9. Колдун

Велизар идёт по проспекту, едва поспевая за широким шагом Аркаса. Он перебирает части заринита в руках, опустив голову; шумные, мечущиеся мысли терзают её мгновением, когда хилое тело стало меняться, напитываться чужой кровью, кусачим жаром колдовства пробрав до кончиков пальцев.

Велизар тормозит у стекла одной из лавок и смотрит на размытое отражение: на мягкие волосы, не торчащие больше секущимися концами, на свежее лицо и тёмные ресницы, на здоровые губы, прежде обкусанные в тревоге. Вел никогда не считал себя красивым, никак себя не оценивал, в зеркале равнодушно встречая вполне обычное лицо, но у знахарки удивительная способность превращать что-то в нечто.

Игрушки за стеклом глядят пуговичными глазами и смеются широкими ниточными ртами над странным прохожим; Велизар улыбается им в ответ, расправив плечи. Он поднимает голову и смотрит по сторонам, чтобы ощутить мягкие, ладные мышцы. Не верится по-прежнему; он в новом теле пока чужой. Но чудо пленит его, подбрасывает мысли, словно камни-блинчики на воду, которые тонут, не вернувшись в колею. Мысли о том, что так может быть всегда: так здорóво, свободно и хорошо.

– Ты чё застрял там, э? – окликает его Аркас, оглянувшийся с недовольством. – Стоит любуется он. Пошли, у меня дела ещё. Когда вернёмся, попялишься. Ты хоть Алевтине Иванне "дякую" сказал?

– За такое в ноги кланяться надо, – бормочет Велизар, поравнявшись с ним.

– А я думал, у тебя спина ломается от любого поклона, – язвит Марьев. – Чё-то я не видел, чтобы ты за эти шмотки и знахаря Елисею так кланялся.

Велизар отводит взгляд – в чём-то Аркас прав, но он однажды вернёт им должок; а вот знахарке не получится – это неравноценный обмен. Новое тело взамен пропитого подростковыми пьянками, потрёпанного блужданиями по лесам и плохой едой, побитого нелепыми попытками стать сильнее или хотя бы научиться держать в руках меч. За это не расплатиться; но они сколько-то сочлись экспериментом, в котором Велизар был подопытным. Знахарка так рьяно принялась за работу, словно сама ещё юна и ей нужно что-то кому-то доказать.