Костяное солнце

Порушка помогает и одеться, и причесаться, потому что руки от усталости дрожат и косы не получаются. Она делает косу попроще, а потом протягивает простой венец чёрный, без всяких изысков, под цвет рубахи. Приходится влезть в саян снова, хотя в обычные дни родители не имеют ничего против штанов. Елисей вернулся домой, и это из праздника превращается в важную встречу, словно он не меньше, чем царь.

Они, на самом деле, просто хотят найти повод, чтобы просить его остаться здесь, а Агнию отправить в Избушку. Порченная её волшба или нет, родители считают, что, пока сестра жива, её место там. Пренебрежение желаниями детей – их любимое занятие.

Ладья спускается вниз и наблюдает любимую картину – все, даже Велизар, которого не перемалывает столица, выглядят одинаково страдающими и истощёнными. Это не должно радовать её, но единство греет душу.

– Утро, – говорит она без всякого желания называть его добрым.

Велизар оглядывается на неё и снова на мгновение замирает.

– Прекрасно выглядишь, княжна, – говорит он, дёрнув уголком губ смущённо.

Начинает казаться, что за пределами столиц не то что нет красивых девушек, а нет девушек вообще. Она улыбается.

– Мы все одинаково хреново выглядим, – отвечает Ладья, чем вызывает ужас знахарки, престарелой Алевтины Ивановны.

Она давно служит их семье, но никак не может привыкнуть к своевольности и острым языкам младших. Знахарка распахивает глаза и смятённо отворачивается. Аркас прыскает.

– Что правда, то правда, – говорит он, поглаживая Елисея, прикорнувшего на его плече, по спине.

Брат совсем плох – она видит каждую косточку, и морщинку, и сухие потрескавшиеся губы, и синяки под глазами большие и тёмные.

– Пусть Алевтина Ивановна начнёт с вас, я обещала Велизару сделать волосы.

– Какие дела, а вы уже закорешились? – ехидничает Марьев. – Мы пропустили что-то? Причёсочки делаете, скоро включите кино на подростковых волнах, намажетесь масочками и устроите бой подушками.

Ладья цокает и легонько бьёт его по плечу, а потом садится на понегу рядом с Велизаром. Она резким движением разворачивает его спиной и, отделив несколько прядей сбоку, начинает плести косу. С чужими волосами легче управиться. Отстранившись от окружения, она выверенными движениями перекидывает их друг через друга под тихие разговоры.

Ладья каждым пальцем чувствует грубость чужих волос, что рассыпаются в руках, длинные, по ощущениям, бесконечные – она молчит и глубоко дышит, пока гребень не прочесывает каждый колтун и последняя резинка не связывает косу. Она любуется своими трудами – косички, свитые у висков, превращают его в альва30 из нордгардских сказок, впору острым чертам лица. Велизар же тянется за зеркалом.

– Прикольно. – Он довольно улыбается.

Ладья, кивнув, поднимается и наконец подходит к знахарке. Дышать становится легче, но усталость никуда не уходит. Она протягивает знахарке руку. Алевтина Ивановна протирает ладонь спиртом и обезболивающим, а потом делает аккуратный надрез поперёк линии жизни. Он не болит, но ощущение лезвия, распарывающего кожу, вызывает тошноту.

Что-то не даёт отвести взгляд, и она смотрит, как из надреза сочится кровь. Алевтина Ивановна дрожащей сухой рукой обхватывает её ладонь и прикрывает глаза. Жаркая волшба инородным телом бьётся под кожей, толкает вены, будто они ей тесны. Колдовство прокатывается волной и, достигая плеча, расходится по всему телу как по ветвям великого древа. Ладья вздрагивает, запрокинув голову, и стискивает зубы; в исцелении нет ничего приятного, кроме последствий.

Проще выпить зелье, или чистой знахарской кровью полить раны, но это быстрая, грубая сила, часто оставляющая шрамы, и спасающая внешнее, но не внутреннее.

Волшба стремительным потоком поглощает вены, как в кинофильме, что Ладья смотрела когда-то. Ей нравится представлять, как волшба подобно бессмертию стягивает даже самые мелкие раны, как волосы наливаются цветом, силой и сходит бледность лица. Она чувствует: спина перестаёт болеть, сухие губы становятся мягче. Колдовские потоки прочищаются и впускают зачахшую волшбу городской природы. Ладья чувствует себя сильной на короткое мгновение – действительно бессмертной. Она чутко следит на путём исцеления, пока оно не заключается в пальцах, замыкая круг.

Рука знахарки исчезает – после не остаётся и следа от раны.

Ладья сидит с закрытыми глазами ещё пару минут, а потом уступает место последнему лечимцу. Велизар несмело поднимается с понеги, сомневаясь в дозволенности, но Елисей кивает с мягкой ухмылкой. В его щедрости видится умысел.

Ладья вместо того, чтобы гадать, встаёт позади Алевтины Ивановны, чтобы посмотреть со стороны, как человек, никогда в жизни не прибегавший к знахарству ради красоты, будет меняться. Она желает взглянуть на чужое секундное бессмертие.

Велизар оглядывается боязливо по сторонам, когда знахарка берёт его худую, немного побитую ладонь. Видно, как он старается не дрожать, стучит по полу ногой, спину выпрямляет в струну, хотя обычно гнётся запятой. Алевтина Ивановна нетерпеливо дёргает его за пальцы, чтобы перестал. С уст срывается смешок. Ладья ободряюще улыбается Велу; как с маленьким ребёнком играя в прятки, она закрывает глаза ладонью с намёком. Велизар, ухмыльнувшись, следует её совету.

И снова происходят чудеса.

Кровь алеет на его ладони чуть рваной раной, потому что он всё-таки дёрнулся. Но поджатые губы понемногу расслабляются – Вел ловит то же чувство.

Ладья чутко следит за путём исцеления.

Кожа розовеет, а синяки на ключицах стремительно желтеют и исчезают насовсем. Знахарка хмурится в усилиях – с княжичами легче, они повторяют это несколько раз в год. Велизар же сильно потрёпан, однако ей удаётся убрать голодную впалость щёк и глаз, а выразительные, чувственные губы становятся пухлее. Ладья наблюдает нежную, степенную волну, что красит волосы в здоровый, платиновый оттенок, словно художник ведёт по холсту кистью вторым слоем, убирает осечки и тщательно работает над кудрями, чтобы те идеально лежали на груди. А ресницы не нуждались в покраске.

Ладья видит, сколько сил нужно знахарке, но та продолжает с упрямством творца, с юной бойкостью доводит до совершенства своё создание, делом принципа и силы. Алевтина Ивановна сидит над ним очень долго, корпит до тех пор, пока из невзрачного болезного паренька Велизар не становится красавцем, здоровым и мужественным. Он по-прежнему худой, и скулы выступают над щеками – волшба не может исправить всё. Она не двигает зубы замест скоб, и не обращает вспять старение, но помогает, хотя бы немного, быть лучше.

Вел опускает руки на колени аккуратно, будто боится сломать собственную выдумку; сидит в полной тишине, лишь губы облизнув, и нервно, рвано дышит. К тому времени они остаются в гостиной одни. Он медленно открывает глаза: чёрные, как ночь на севере, как соблазнительный бескрайний мрак. Их, глубокие и прекрасные, тоже прятала слабость.

Ладья не может оторвать от них взгляда: даже под ответным и нерешительным чужим.

– Потрясающе, – шепчет она едва слышимо.

Ладья с восторгом ребёнка хочет увидеть его первый взор на себя самого. Мягко погладив по плечу ворчащую знахарку, она идёт за Велизаром тенью на верхние этажи. Он замирает у зеркала, долго и молчаливо бегает взглядом по своей фигуре, а потом нерешительно ведёт пальцами по щекам, зарывается в волосы, свободные от кос.

– Выйди, милая княжна, – просит он стыдливо. – Я сниму рубашку.

– Здесь никого нет, – спокойно отвечает она. Вел, на миг замявшись, нехотя покоряется её воле.

Срамно наблюдать за малознакомым парнем, когда тот полураздет, но уж больно любопытны пределы знахарского могущества. Ладья лишь немного лукавит.

Велизар робко кивает и взгляда с отражения не сводит, скинув рубашку с плеч – в нём нет гордыни или самолюбования; только безмолвное восхищение чужой работой. Он, худой и сухой, вытягивает шею, будто впервые ощутив мышцы. Ладья замечает на груди простенькие металлические шарики, проколы бесполезные, которые стали ходкими у ровесников. Те потёртые и не отдают почти никакой магией, но добавляют остроты ему неброскому виду.

– Нравится? – спрашивает она озорно, подняв глаза смущённо на рисунок вьюнов и терновника на потолке.

Там нет ничего нового и хоть сколько-то интересного; она видит его всю жизнь на потолке своей спальни, но кусачее тепло пробирает тело. Ей всего двадцать, она одинока и невинна, но продолжать смотреть было бы пошло, чего бы ей, скучающей, ни хотелось.

– Я никогда не был… – Велизар теряется в словах, – таким. Как она исправила годы так скоро?

Ладья мягко улыбается.

– Чудеса, – говорит она и добавляет серьёзно: – Но это не навсегда, Велизар.

– Я знаю, – тоскливо отвечает он. – Но меня как будто перезапустили. Как будто я начинаю с нуля.

– Цени это.

Велизар кивает и, едва ли в силах оторвать взгляд от зеркала, и возвращается в гостиную. Он тихо и чувственно благодарит Алевтину Ивановну, глубоко ей поклонившись; в лице видится что-то страждущее.

– Я скоро вернусь. Не уезжайте, пока я не приду, ладно? – просит Ладья и направляется к себе.

Она знает, чем покажется жест, но, быть может, Велизар и сейчас поймёт её верно. Он кажется милым, гораздо более интересным, чем думается на первый взгляд. В своём городе Вел, вероятно, посредственный – но отличный от всех знакомых. Ладья не может объяснить, почему открыта с ним. Отец никогда не позволит простолюдину быть ей даже другом – у Сони хотя бы мелкий чин есть. Бессмысленные предубеждения преследуют Ладью всю жизнь, но надежда, что однажды родители устанут бороться, ещё живёт.

Велизар глупо нравится ей.

Ладья копается в шкатулке с кучей мелких бесполезных камушков – Марьев отдал ей эту труху, расщедрившийся в хмеле. Они могут пойти только на сплавы сомнительного влияния и на всякие украшения, так что он ничего не потерял. На дне находятся пару кусочков красивейшей руды, что переливается разными оттенками сливового и синего. Она сжимает камешки в руке и спускается вниз торопливо – Аркас и Велизар уже стоят на пороге.

– Держи. Поменяй себе проколы. Они ничего тебе не дадут, зато красиво будет. Да и знаешь – в каждом камне.

Велизар удивлённо смотрит на её раскрытую ладонь и усмехается.

– Есть доля камня. Дякую, княжна Ладья. Я всё верну, – бросает он, сунув их в карман.

– Не нужно. Они ничего не стоят, – говорит Ладья вдогонку.

Вел отмахивается, на миг задержавшись на пороге.

– Я должен вашей семье гораздо больше, – отвечает он и, слабо улыбнувшись, исчезает за дверью.

Спорить здесь не о чем – коль не Елисей, то Аркас, жадный делец, точно задержит его.

***

Тяжёлые двери открываются с грохотом и впускают в светлицу, где уже ждут родители. Они пристально осматривают всех, будто год не видели. У мамы на губах играет извечная невинная улыбка; её взгляд всегда полон безусловного доверия к миру. Ладье даже жаль её, ведь однажды что-то предаст эту веру: единственное постоянство – перемены. И они наступают – на пятки ли, на шеи – уже вовсю.

Строгость привычно уродует лицо отца, неуместным, искусственным гонором. Родители не плохие люди, только излишне волнуются о мнении окружающих. Ладье кажется порой, что они в страхе так же ищут взрослых, что погладят их по голове и дадут совет. Но потом отец ждёт поклона, а мама с смотрит неодобрением, поддерживая его.

Они с жалостью и разочарованием глядят на Агнию, и с большим – на неё. Не злым, но печальным, как будто им запрещено чувствовать что-то иное, и несуществующий взрослый будет ругать за «слабину». Ладья подбирается, направляет носки туфель ровно вперёд, покорно сложив руки на животе; тело само принимает угодную им манеру и гнётся в поклоне. Злые слёзы сворачиваются комом в горле – она точно обученная зверушка.

– Доброго здравия, дети, Аркас, – кивнув, говорит отец негромко.

Его степенный голос расходится по просторной комнате.

– Елисей.

Тот, сложив руки за спиной, делает несколько шагов вперёд и мягко улыбается.

– Рад видеть тебя дома, – оттаивает отец и, приобняв, хлопает его по спине. – Кафтан тебе к лицу.

– Коли ты так считаешь, отец, – отвечает Елисей уклончиво.

– Как обстоят дела? Как добрались?

– Избушка здорова. Топчет землю, – тихо посмеивается Елисей. – Граница в порядке. Добрались нормально, но нас шайка упырей встретила средь бела дня, представь?

Мама испуганно прикрывает рот рукой, будто Елисей маленький мальчик без волшбы. Отец меняется в лице; в его чертах проскальзывает суровость.

– Аркас, подойди, – цедит отец и поджимает губы.

Марьев шумно вздыхает и, расправив плечи, вольно выходит вперёд.

– Как это случилось?

– Не знаю, барин. Сами удивляемся.

Ладья переглядывается с Елисеем, и тот встаёт рядом с Аркасом, голову гордо подняв. Он выдерживает строгий взгляд отца и говорит:

– В лесах беда. Тень нашла, князь, – подчёркивает он звание, обращаясь к нему как к члену правительства, а не к родному отцу. – Там нет волшбы, а ту, что рядом оказывается, она забирает. С нами был герцог Росоков, он ощутил влияние чёрного леса на себе.

– И как это касается тебя? Твоё дело – Изба. Никак не шарахаться по лесам.

Егор немеет на миг от возмущения и вспыхивает в следующий:

– В смысле, «как это касается меня», отец? Я – природец, а эта херня леса жрёт!

– Не выражайся при матери! – гаркает папа. – Аркас, как ты вообще допустил, чтобы он пошёл туда? Ты должен был охранять его.

Елисей озадаченно оглядывается на Марьева, хмурится и отстраняется в недоверии.

– Я не соглашался, барин, – твёрдо заявляет Аркас. – Елисею не нужна защита, а у меня есть работа. Я держу ответственность перед государем. Моё звание есть ваша воля, – разводит руками он и одёргивает жилетку.

Елисей заметно расслабляется.

– Ты уже не мальчик, понимаешь, что твоё согласие или несогласие – лишь условность. Ты должен охранять его, дьяк.

– Он ничего не должен, – цедит Елисей. – У нас за городом чёрт пойми, что творится, и беда накроет всё Царство, если оставить, как есть. Что дальше? Упыри будут обедать сельскими детьми?

Отец тяжело вздыхает и отводит взгляд, причитая себе под нос.

– Ты не веришь нашему царю, Елисей? – подаёт голос мама. – Коли царь-батюшка ничего не говорит, то и волноваться не о чем.

Ладья прикрывает глаза, чтобы не выдать тоски; наивная вера, что кто-то другой исправит катастрофу, вызывает злое отчаяние. Особенно, если беда их не касается – ведь чувствуют перемены только дети. Отец всегда был посредственным слегодом31, а мама, волонья, тратила силу на то, чтобы перевесить в доме картины и подвинуть мебель. Места в Большом Совете они держат за фамилию – родной мамы уже давно нет вживых. Ладья её совсем не помнит, и потому забывает иногда: Раде чуждо понимание, что такое быть блаженным. Иногда думается, что им завидно. А ведь они, по меньшей мере, получили высокородное имя, оставшееся от мамы настоящей, наследницы Избы – дарёному коню не смотрят в зубы.

– Вам действительно не о чем, – сердито говорит Елисей и поджимает губы, а после разворачивается и уходит прочь.

Отец окликает его недовольно, но сдается, когда не получает внимание. Он безвредный, как мелкий жук, ругаться с Елисеем не станет. Припомнит потом, понимая, что перед сыном слаб, и всё на этом – нужно лишь научиться терпению. Брата, конечно, заденут его слова, ведь он всегда был любимцем, но Ладья привыкла пропускать их мимо ушей. Хотя до сих пор, отчего-то, вытягивается в струнку при встрече с отцом. Тот нервно теребит обруч на запястье.

– Позволишь? – спрашивает Аркас и, поклонившись, идёт следом.

Ладья не задерживается – о её делах родителям известно. Лишь бросает напоследок на Агнию сочувствующий взгляд. Они снова заведут разговор о замужестве, раз она не едет в Избу. Родителям нет дела, что традиции давно отмерли, от Агнии у Избы будут беды, а сестра – одна из самых известных устроителей приёмов в столице – зарабатывает едва ли меньше них. Так будет правильно в глазах общества – ослабевшая княжна находит пристанище в браке.

Ладья накидывает куртку на плечи и спускается по чёрной лестнице. Если бы родители согласились помочь, то вряд ли смогли бы. Их никто не воспринимает всерьёз. Тьма поглотит горы, и тогда они вряд ли начнут мыслить здраво – ведь на всё воля богов.

Придётся самим, как всегда, и она начинает с малого. Ладья не знает, как ощущается чёрный лес, но знает, у кого спросить об этом.

***

Даян опаздывает, сославшись на дела; наверняка просто отходит от весёлой ночи. Он чересчур беззаботный для своего места, но герцогу всё прощают. Зачем-то государь держит его, чужого и бесполезного, рядом. Может, князь Велецкий настаивает – тот играет Даяном как безвольной куклой и таскает его за собой, как ручную собачонку. Ладья мало знает о том, что происходит в Совете, но у некоторых званных есть отвратительная привычка болтать лишнего на разных интервью.

Может, поэтому герцог и пьёт; мало кто способен трезвым выдержать давление. У каждого свои причуды, и не ей судить, что у Росокова за душой. Он может рассказать о чёрном лесе то, что больше никто не сможет – и опоздание становится пустяком.

Герцог заваливается в лавку, запыхавшийся и растрёпанный, но выглядит хорошо, словно не пил всю ночь. Пристрастие Даяна к выпивке известно всем, но тот мало того, что не стыдится, но и чудом избегает разборок. Росоков отмахивается и с улыбкой называет себя ценителем. Правды ради, Ладья ни разу не видела, чтобы он пил что-то дешёвое и гадкое.

Он приглаживает волосы и старается отдышаться, а потом кланяется. Кроме них в книжной лавке никого нет, но Даян всё равно держится на почтительном расстоянии.

– Удивила приглашением, княжна. Позволь, к делу, – говорит он спешно. – Вряд ли ты решила позвать меня на свидание.

Ладья усмехается и стучит в служебную дверь рядом. Через мгновение оттуда вываливается Эдгар с кипой книг и бумаг в руках. Он смотрит на неё и улыбается, поправив шляпу.

– Давно не видно тебе, кн-яшна, – произносит он с привычным геферским говором. – С-сам херцог ко мне пошаловал, чудес-са, – шипит он. – Ну проходите, вы ше определ-ённо не купит-ть книг.

Он касается одного из изданий, и видимость книжного шкафа рассеивается, открывая им проход в небольшую каморку. Эдгар оглядывается с довольной улыбкой и, чинно поклонившись, пропускает их вперёд. Герцогу приходится наклонить голову, чтобы не удариться о проём.

– Зашем пришли?

Даян смотрит на них растерянно, а потом протягивает книжнику руку.

– Виконт Эдгар Гатри, ведун, к твоим услугам, херцог, – елейно тянет Эдгар. – Рад ви-ситу. Приятно видеть кого-то столь ше чушой.

Росоков поджимает губы и говорит негромко:

– Я живу в Родославии уже больше пятнадцати лет. Зачем мы здесь, Ладья?

– Ты единственный, кто ощутил чёрный лес на себе. Эдгар – сильный маг, и я хочу, чтобы вы подобрали самое близкое к тому чувству под его влиянием. Никакого реального вреда он тебе не нанесёт.

Даян сомневается – ищет взглядом то ли помощь, то ли выход, но в конце концов вздыхает.

– Давайте, – нехотя соглашается он.

Герцог, не терпящий неудобств, непременно боится черни в лесах так же, как и они. Он протягивает Эдгару руку, и тот коротко смеётся.

– Мне не нужна рука, херцог, чтобы одурить тебя, – говорит он с игривой угрозой и упрямо на Росокова смотрит. – Расскас-ши, как это б-ыло.

Даян морщится и пытается отвести взгляд, но у него не получается, как ни старайся.

– Как будто у меня отняли силы, волшбу, всё. Боль ужасная, я чуть сознание не потерял, – цедит Росоков, с каждой секундой хмурясь только сильнее.

Эдгар жуёт губы под кустистыми усами, и требует:

– Закро-й глаза и перес-стань слушать.

Просьба нелепа, но Даян, боязливо дёрнувшись, взмахивает пальцами. Он знает, что боль – это тело, и ведунам неподвластны разумы, чтобы заставить её ощущать. Герцог – напыщенный пьяница и слуга, но не дурак.

– боль, – раздаётся змеиным шипением.

Желваки ходят, настолько сильно Даян сжимает челюсть, терпит страдание, что навязывает Эдгар. Плечи герцога ссутуливаются, и слёзы срываются с ресниц, но он не просит остановиться. Ладья нервно переминается в испуге, сжимается, наблюдая за его мучением; ужасает, что слабость ворона оказывается лишь малой долей губительности тех мест.

Глаза Даяна в ужасе распахиваются, и он безудержно кричит; от писка требезжит в ушах. Он проскакивает все частоты сразу, потеряв контроль над голосом, гибким, словно вода, по своей природе. Лопается стеклянная ваза, трещинами идут дверцы шкафов. Ладья отшатывается, закрыв уши; герцог приваливается к стене и загнанно дышит.

Эдгар растерянно тупит взгляд и проводит рукой по густой щетине.

– Если ваш ш-ёрн-ы-й, – он собирает буквы, как кубики, в одно слово долго и ругается, – лес — это так, то будут проблемс.

– Сделай мне, – выдаёт Ладья, едва оправившись от писка в ушах.

– Нет! Нет, – по-прежнему задыхаясь, хрипит Даян, но она отмахивается.

Боль сбивает с ног мгновенно; Ладье кажется, что она – песок в часах, что она – ничто, агония без тела. Она не может дышать. Пальцы сводит судорога – Ладья пытается вцепиться в стол, но всё равно падает в слабые руки герцога. На миг взгляд застилает темнота, из которой она выныривает как из водной толщи.

– Прошу прощения, – глупо извиняется Ладья, соскребая себя с пола на стул невероятными усилиями.

Эдгар садится в кресло напротив и, сложив руки в замок, долго молчит. Даян даже не предпринимает попыток встать – сидит, привалившись к стене, разметав полы кафтана по полу, и редко на неё поглядывает.

Виконт прав – если золистый кошмар ощущается так, то они все сгинут. Зато у неё будет шанс переродиться мышкой – эта мысль некстати лезет в голову вместе с десятком других, лихорадочных столь же. Дамраковы слова на рёбрах горят, будто пытаясь перебросить её из тела без указа – в оконную раму, в ручку на столе, в книги. Просят её стать костью над кроватью и больше не чувствовать и не думать – сменить существо вовсе.

Но сейчас в кругу любопытных глаз она не может позволить отдать часть себя вещи. Ладья не готова делиться тайной с герцогом – впрочем, не готова ни с кем, кроме тех, кто её марает. Разве что Велизар смог бы понять её мотивы, такой же ищущий и слабый. Тот сейчас идёт, наконец, к свободе; у него за душой, наверняка, долгая и мучительная история.

Ладья грезит о свободе, но не надеется на неё. Она берёт со стола бумажку, и, вздохнув, неровно поднимается. В ящичке лежат бутыльки; с виду это обычные чернила, чёрные да красные, а рядом палитра, которую Ладья тянет следом. Она работает с Эдгаром давно, и её кровь в одной из склянок красит стенки: чернила смешиваются с кровью на доске. Слово не высыхает на бумаге, а остаётся влажным, похожим на желе, и переливается загадочным блеском. Гатри усмехается, глядя на записку, зажатую у княжны между пальцами. В нём нет злобы, даже малейшего раздражения. Только довольная насмешка, когда он скидывает пиджак фрака и вычурную рубашку на плечи.

– Прошу, если найдёшь место, – говорит. – Сколько дашь?

Водить знакомства с торговцем тайнами очень удобно. Он по нежной дружбе не станет передавать сведения о ней и может помочь в случае чего. Жаль только, что всё известное о дамраках уже продано Ладье или кому-то другому. Он не может проронить ни слова больше, даже если бы хотел, а остальное – бабка надвое сказала. Эдгар никогда не торгует тем, в чём не уверен – само благородство.

– Пять золотых устроит?

– Нормально, – соглашается Гатри.

Даян кривит губы, взглянув на него исподлобья.

– На себя ставить не дам, – цедит он зло.

Виконт улыбается, как сытый кот.

– Не нушно. Если ты расскаш-ешь, то хуш-е будет тебе, – тихой угрозой говорит он.

Кто бы ни стоял за ним, Эдгар знает своё дело.

С тёмной магией всё непросто – она сходит за обычную наколку, и потому имеет такую форму. А там уже несправедливые обвинения, показательная борьба с бандами и группировками тёмных – всё это вызывает только усмешку. Там, где убирают одних, тут же, как плесень, возникают другие.

Так уже было однажды и будет ещё – когда их станет слишком много. Даян должен помнить то время лучше, но спросить его Ладья не решится, ведь князь Велецкий всегда где-то за его спиной. Пока герцог знает, что она прибегает к дамраку на других, а не на себе, как делают многие богачи и, возможно, малодушничает он сам. Пусть так оно и остаётся.

Вся спина Эдгара запятнана чернилами с одним бесконечно повторяющимся словом. Язык магии – первородный язык, что пришёл вместе с богами. Обмануть его не получится – на любой земле он будет понятен, меняясь от места к месту. Он кривой и нескладный, ему не учат в школах. О нём всегда молчат в надежде, что никто не найдёт старые словари, но знающим щедро платят. Первородный язык прост: у него нет падежей и времён – только волшба и пожирающая власть.