Костяное солнце

Всюду на спине Эдгара написано лишь слово млчати. Молчать о детях, молчать об измене, молчать о сумме – Ладья цепляет разные концы клятвенных приказов. Это не удивляет – Эдгар сам соглашался на все эти сделки, – а вот Даян выглядит искренне печальным, глядя на следы, беспорядочно разбросанные по плечам тысячей почерков.

– Многие ис них навсегда останутс-я со мно-й, – говорит Гатри в тоскливой тишине. – Их авторы никогда боле не придут. Боят-ся. Самих себ-я больше, чем мен-я. Но ни-чего, это не слошно. Мол-ча-ть.

«Млчати вечер 19 зарев 1537» остаётся на его коже. Цифры выбиваются из общей массы слипающихся букв. Эдгар вздрагивает и, тяжело вздохнув, накидывает рубашку и фрак обратно на плечи.

Даян поднимается устало и стремится поскорее уйти, но останавливается на пороге и оборачивается в ожидании. Учтивый и обходительный, он не может позволить сударыне идти по вечерней темноте в одиночку, конечно – есть в нём что-то кроме пьянства. Ладья принимает помощь, не считая себя вольной распоряжаться чужим временем, и, опасливо выглянув из дверей лавки, ступает в ночь.

8. Горный король

Даян жадно хватает воздух, вывалившись на улицу из книжной лавки. Усталость глухо бьёт по голове и к земле тянет. Он чиркает зажигалкой и скрутка в зубах начинает тлеть. Ладья долго глядит на него – напоминает о девушке, что игриво ловила понимание причастности. Даян озирается, будто может увидеть её, подсознательно и бессмысленно. Незнакомка найдёт его сама, когда заблагорассудится, но он не хочет поддаваться течению времени. Узнать бы всё, лишь ради успокоения; чтобы ничто не могло нежданно-негаданно зацепить.

Во взгляде Ядвиговой озорства нет – только виноватая печаль, что колет грудь неестественно.

– Такое творится, княжна, – вздыхает Даян, отгоняя бредовые мысли.

И правда: «тако-о-ое», – хочется завыть. Он никогда не думал, что дамракову магию искоренили совсем и навсегда; все люди страстны. Чернила дороги; цена останавливает многих. Цена и вера. Но странно видеть чернь на пальцах Ладьи, лишь волей удачи в былых смутах не пострадавшей. Чернила есть и у Бреслава; такой расклад несколько напрягает, но не удивляет, вопреки, хоть князь и стоял в первых рядах, когда подавляли мятеж тёмных.

Велецкий всегда говорит, что без меры и воздух – яд; разница между ним и теми, кто поднял бунт, в мере жадности. Даяну кажется, что разница в страхе. Так или иначе – это не дело его ума. Пока княжна никому не вредит, пускай.

– Прости, что заставила тебя снова почувствовать это, – тихо говорит она, опустив взгляд.

Даяна передёргивает от памяти ощущений; слёзы до сих пор чудятся на щеках.

– Если не найдём причину, то все будут на моём месте, – Даян пожимает плечами и выбрасывает окурок.

Всюду вода, лужи, а воздух тяготит сыростью. Заметно холодает. Город окутан вечерней мглой, и переулок, где они стоят, кажется страшнее. Всё теперь напоминает о черноте леса, будто и мрак улиц может сожрать без остатка, оставить обглоданным и бездыханным телом на тёмной-тёмной земле. Даян не знает, что будет после бедствия – перерождение или конец времён. И от того, и от другого кровь стынет в жилах. Даян не желает ни отстраивать, ни погибать – впереди вся жизнь, которую он хочет прожить хотя бы так, как сейчас.

– Пойдём провожу, время позднее, – говорит он и поворачивается к темноте улицы; вдалеке видны огни стогны.

Если долго говорить с тьмой, однажды она вам ответит – такая есть поговорка. Но будут ли это хорошие слова?

Ладья неспешно шагает по улице, будто та совсем её не пугает. Может, это Даян ищет во всём ужас, впечатлившись событиями последних дней. Ворона из него получилась бы отличная – каркать умеет; будто сама вселенная мысли понимает неправильно и видит в них желание испытать что-то ещё.

Навстречу, стоит им отойти от лавки, идут трое мужчин маргинального вида, неопрятные и охмелевшие. Даян делает шаг вперёд, оставляя княжну за плечом.

– Вы от змеёныша? – хрипит тот, что покрупнее.

Даян наклоняет голову, нахмурившись.

– Простите, судари, я не понимаю.

– Ну этот, хер, лавку якобы книжную держит. Да видели мы, что оттуда, не отпирайтесь, – фыркает он и плюёт под ноги.

– К чему тогда спрашиваете? – огрызается Даян, поморщившись. – За такое получить можно, знаете?

Он себя ругает тут же; дерзить мужикам не стоит. Им ещё мордобоя не хватало. Пьянка, боль и драка – неотъемлемые части лучшего дня.

– А ты чё борзый такой, а, пугало царское? Герцог, смотрите на него. Да если б у нас все бедные сиротки отсталые твоё место держали, так полцарства царями бы были, – насмешливо горланит крупный. – А господарь знает, что ты промышляешь гадостью чёрной? Но ничего, мы лавочку этого великого слепого прикроем и погань вашу иже с ним.

Мужик руки в кулаки сжимает и подаётся вперёд, замахнувшись; Даян едва успевает повода звуков схватить ладонью и удар ботинком о землю превратить в грохот, эхом разошедшийся по переулку. Пьянчуга теряет равновесие и пятится назад, а Даян даже не вздрагивает, только от звука морщится. Благо, никого нет больше на улице, и до стогны далеко – иначе завтра вся столица бы знала об их делах.

Обычно к званным не лезут, все ходят без охраны, в отличие от знаменитостей; люди боятся государева гнева. Но некоторые как за чарку, так и за драку – от всего не спасёшься.

Ладья отходит назад мягкой поступью лазутчика ли, лисы ли, с ловкостью царской ищейки. Хотя так должен вести себя Даян, но ему хватает одной, причем сильно заметной колдобины, чтобы потерять волны.

В его силах – или в несостоятельности мага – есть одна загвоздка: пока все машут кулаками, он музицирует как дурак. Хоть оно и выглядит, как дивная сцена из кино, но часто выходит ему боком; и сейчас. В голове от удара в нос шумит. Есть толк в желании Аркаса скорее стрелять, чем творить колдовство – грубая сила бывает полезной.

Даян подскакивает, но не успевает ухватиться за любой звук – щуплый полурослик, ударивший его, замахивается снова. Перекатившись, он отскакивает к стене и хватается за кистень32 с тремя «ежами», спрятанный под ферязью на всякий случай. Шипы, хоть и плохо заточенные, всё равно оставляют на спине коренастого несколько рваных царапин. Даян берётся за первые попавшиеся волны и перенаправляет их, раскинув руки, чтобы звук ударил тому в уши. Он глушит мужика и гнёт к земле.

А потом гнёт и Даяна – в спину прилетает что-то тяжелое. Тот крепкий хам оказывается волоном и валит его на брусчатку каким-то мусором. Шея неприятно хрустит, а руки саднят, но ударов больше не следует.

– боль, – раздаётся позади загробно.

Даян подскакивает и оглядывается – Ладья стоит, вытянув руку. Под невидимым напором скрюченных пальцев мужик корчится. Ужас берёт оцепенением и дёргает губы в кривой усмешке – Даян в своём роде и правда ворона. Отвращение накатывает – к дракам с пьяницами, живучи в столице, легко стать равнодушным. А к тёмной волшбе – нет.

Мятеж, что пришёлся на его юность, помнится живо и ярко – люди до сих пор говорят о нём шёпотом, будто если позвать зло, то оно обязательно откликнется. Кровь – не чёрная, а невинно и совершенно обыкновенно алая, реками лилась по дорогам и площадям. Густой тяжёлый воздух забивал ноздри запахом, ни с чем не сравнимым и неописуемым – он основа колет нос. Первородный язык гудел в ушах – Даян мог бы и сейчас назвать десяток гадких слов, что обращались страданием.

И только на заклятие молчания все закрывают глаза, боясь за свои секреты. Однако не Ладья – молва пойдёт, ежели её семья не задушит сплетни прежде. Кровь будет на её руках, ведь отчего-то княжне недостаточно могущества. Мера жадности – вот, о чём говорил Велецкий. На искривлённое жестокостью лицо противно смотреть.

Зачем ей, знатной природнице, повелевающей самим миром, пачкаться о дамрак? Рукотворный и низменный, он как насмешка над предками. В руках хрупкой княжны сила кажется хищным зверем, что обглодает её до костей. За власть над недоступным, безусловно, полагается своя цена, и она может быть чем угодно.

Где-то поодаль невозмутимо и без единого касания Эдгар держит третьего на игле своего влияния. Даян чувствует себя дураком, единственный, кому нужны время и пространство на волшбу. Он злится и заставляет тело работать вопреки боли, дрожи и тошноте: поднимается на ноги и подбивает жертву Ладьи, ударив легко по ногам кистенем. Мужик валится на землю и одиноко вскрикивает.

– Ладно, хватит с них, – говорит Даян, размяв ноющую шею и оглянувшись по сторонам.

Коренастый лежит с закрытыми глазами и до сих пор зажимает уши. Крепкий вьётся ужом от мук, что дамрак причиняет ему. Последний забивается в угол и шепчет что-то в помешательстве.

Им больше ничего не грозит; мужики со стыда будут молчать о том, что сегодня произошло, но Ладья почему-то продожает истязать одного из них. Взглядом кровожадным она словно снимает с него кожу, слепым и чужеродным желанием причинять вред. Даян подходит и дёргает Ладью за плечо, но та, окоченев, даже не вздрагивает. Эдгара на улице уже нет.

Мужик удушенно кряхтит, лишившись сил на крик. Даян кличет Ладью, трясёт её за плечи тщетно. Время уходит, и он боится, что вечер кончится смертью – княжна её приближает, полностью оторванная от Яви властью мрака. Если нет воли держать тьму в узде, не берись – Даян стискивает зубы в гневе. Юность княжну не оправдывает – у Велизара тоже было много шансов; он не собирается никого жалеть.

Даян устаёт церемониться со всем и всеми и, ухватив тихий, но внезапный стук капель о козырёк над лавкой, закрывает княжне уши ладонями – не даёт звуку разойтись. Ладья распахивает глаза и теряет равновесие, взвыв от боли. По красивому молодому лицу проходится боль силы сравнимой со смертью – не чужой, а собственной. Даян ловит её и ставит на дрожащие ноги. Она взглядом ищет поддержки, задыхаясь от ужаса, но в ответ выходит лишь губы поджать. Он подхватывает княжну под локоть и утаскивает из переулка, нырнув в его тьму без былого сомнения.

Теперь Даян знает – она везде. Тьма во всех людях, и лишь страх быть пойманными сдерживает их от бесчинств. Глядя на прохожих, он задаётся вопросом, какие из надписей наколки, а какие – дамраковы слова, что в силах убить его прямо сейчас. Ладья сорит вопросами, всхлипывая, но Даян не может ей ответить – только тащить к своему самоходу и затолкать туда молча.

Стёпа испуганно оборачивается.

– Выйди, – приказывает Даян.

– Ты же знаешь... – мямлит Стёпа, и гнев раздаётся в груди.

– Выйди, сказал, для твоего же блага! – рявкает Даян, и Норский, пристыженно потупив взгляд, вылезает из машины.

Рядом с Даяном нет болтливых людей, что не смогли бы хранитьтайны – он отыгрывается за всех, клоунничая и смеясь. Иногда он задаётся вопросом, почему настолько им доверяет, что не накладывает молчание, и с чего решил, что кто-то ему друг. У людей много поводов подставить его: Даян богатый, известный и хрупкий. Они молчат из уважения ли, из страха – или строят козни за его спиной, о которых он не знает. Но только пока.

Ладья трясётся, рвёт на себе волосы в истерике, и Даян верит ей – она просто маленькая и глупая. Беда в том, что однажды рядом не окажется никого, кто бы выдернул. И потому дамрак опасен – им может стать кто угодно, и сотворить можно что угодно, если быть готовым заплатить.

– Зачем? – резко спрашивает он, встряхнув Ладью, красную и опухшую от слёз.

Она в испуге забивается в угол между дверью и сиденьем и сжимается в комок, глядя на него беспомощно, но плакать перестаёт. Даян откашливается и настраивает голос.

– Ты понимаешь, что убить его могла? А если бы увидел нас кто? Тебе ни блаженность твоя, ни брат не помогли бы. Это подсудное дело!

– Ты не понимаешь, – слабым, неровным голосом отвечает она, наконец отмерев. – Это свобода, герцог.

– Какая… да ты… шутишь что ли? – он нервно смеётся от абсурда. – Ты только что чуть не убила человека, потому что эта «свобода» не отпускала тебя!

– Зато у меня в руках весь мир, вне зависимости от рек, ветров, леса. Я могу быть мышкой, вороной, кем угодно. Я могу за себя постоять перед хтонью и перед такими людьми. Я не хочу рассчитывать на защитников, чтобы быть в порядке.

– Да это уже больше, чем у всех! – восклицает Даян, безмерно уставший от глупости бессущественной. – Ну побудь ты Вереском, достань из-под природной магию обычную. Вас боги в лоб поцеловали, а вы приняли и расслабились. Любая волшба требует времени, но ты просто не захотела напрячься, да? – ядовито бормочет он. Так обращаться с блаженными тоже подсудное тело, но желчь рвётся вопреки здравому мыслу. – Ты привыкла, что всё на блюдечке приносят. Ваша семья сильнее большинства, не тебе о слабости говорить! Приложить хоть какие-то усилия, Ладья. Хоть немного, честности ради.

Даян поучает её, но она смотрит на него воспалёнными глазами как бессовестная юная дура. Да и какое ему дело; рано или поздно Ладье придётся отвечать за свои поступки. Он немного унимается, устало откинувшись на спинку кресла. Даян не станет палкой в колесе столь важной семьи; бед по горло.

– Не тебе меня судить, росок.

Слово сечёт по ушам; напоминает о своей природе. Он не верит в новомодные образные карты, в науку цифр, в значения имени, но его фамилия правдива. Соглядатай; разведчик; шпион. У каждого есть свои тайны, запрятанные по шкафам и шкатулкам, и чужие приходится принимать.

– Позволь мне, в таком случае, не становиться свидетелем этой грязи. Я не скот, сдавать тебя не стану, но ты знаешь, на кого я работаю. От князя Велецкого невозможно хранить тайны, так что рано или поздно, княжна.

– Не боишься так говорить о своём господине? – фыркает она, нацепив гримасу насмешки и безразличия; такую же лживую.

– То, что он мой начальник, не означает, что я обязан его любить. Я предостерегаю тебя. В первую очередь, от самой себя, – отвечает Даян и машет рукой Стёпе.

Княжна выглядит раздражённой и уставшей. Может, он не первый, кто ей это говорит. Даян кидает Стёпе отмашку, мол, вези. Город стихает, людей становится меньше, а дождь снова начинает барабанить по окнам. Только подсвеченные, мерцающие камнями башни дома Ядвиговых бросаются в глаза. Конечно, это подделки. Никто не сделает из драгоценных пород крышу, витраж, ножку для светильника, – даже семья природцев, которым они едва ли нужны. Это кощунство и хвастовство. Когда-нибудь руды кончатся – снизойдут ли боги снова, чтобы дать миру пожить ещё? Потому что без руд уже не получится – одна только мысль лишиться камня вызывает душащую тревогу. Бессилие страшно.

Ладья спешно собирается, когда они подъезжают к воротам. Даян задерживает её касанием. Она, по-прежнему обиженная и разозлённая, останавливается нехотя, замирает у открытой двери.

– Можешь слушать меня, можешь нет. Потрясающе, наверное, ощущать себя мышкой или вороном, но рано или поздно это тебе вернётся. Не зря всё названо так, как названо. Ты платишь не медяком, а чистым золотом. Это больше, чем нам дано, – болтает он околицей, Стёпу от больших тайн уберегая, а потом вздыхает и добавляет: – Я не могу говорить с людьми по утрам, потому что у меня любой шум в ушах звенит. Я ненавижу толпы, потому что они глушат меня. Но это проходит. Тьма – нет.

Ладья ничего не отвечает ему и уходит, дверь захлопнув, но Даян не чувствует ни вины, ни стыда. Несмотря на свой недетский возраст она наивна и чрезмерно уверена в своей правоте. Лишь иногда в её взгляде чуть больше серьёзности, чем должно быть. Возможно, и Даян не прав, чтобы советы раздавать, но он продолжает.

Если хочешь изменить мир, стоит начать с себя, – так говорила няня. Её слова по-прежнему кажутся глупостью, ведь мир останется прежним – глупым и несправедливым. Изменись сотни, тысячи и миллионы человек сразу, это приведёт к другому, но беспорядку.

Даян выбирает свой, вполне понятный и давно известный. Вино и сон никогда ещё не подводили.

***

Даян приходит к Дверям. Он благоговейно думает о их с большой буквы из-за пугающего величия слишком простых створок. Темнота снится и грызёт мозг: а если вакуум тоже мрак? Даян подозревает в ней всё – иногда даже сам себя. Тревоги сменяются одна другой, и цикл принятия приходится проходить с начала.

Даян никогда не считал себя слабаком; в десять он оказался в незнакомой стране без семьи и знания языка. Всю юность приходилось оправдывать ожидания царя-батюшки. В двадцать два он попал во служение к одному из самых своенравных князей. Принимал всё как должное, кивал и соглашался, никогда не поддавал сомнению решения тех, кто старше; язык учился, а князю просто нужно было понравиться.

Невовремя вспоминается глупая шутка. «Доктор, у меня насморк и слабость – значит, вы слабак и сопляк. С вас пять злотых». Даян – герцог, и с него дерут намного больше.

Он смотрит на Двери – пространство за ними по-прежнему безмолвствует. Даян не ищет заполошно шум за ними больше, а лишь ласково, с чуткостью охотника старается нащупать самые тонкие из отзвуков. Найти подтверждение, возможность с вакуумом бороться – про дамракову волшбу известно хоть что-то. О местах, где нет ничего, он никогда не слышал.

Но ни одной волны не достигает пальцев; только гам мира снаружи.

Даян скрывается за одним из арочных сводов, когда слышит торопливые шаги – звуковые волны рассыпаются безделушками. Увидеть, кто сюда пришёл, незамеченным не получится; успокаивает одно – это аккуратная женская поступь.

Даян хватается за отголосок птичьего пения в приоткрытой форточке и заставляет его стать громче, чтобы хотя бы на миг выглянуть и оценить опасность, захватив чужое внимание. Нелепый план, удивительно, работает, но скрываться не оказывается нужды.

– Ты, – шепчет он, сделав голос ещё тише.

Даян усилием обрубает волны у лестницы – их невозможно услышать из коридора. Он действительно отличный соглядатай со своими способностями. Его не услышит ни одна мышь. В искусственной – и искусной – тишине девушка пугается его фигуры. Она оглядывается – и ветер шевелит шторы, и птицы на ветках клювы открывают по-прежнему, но вокруг них нет ни звука шагов по ковру, ни шума дыханий. Даян держит слышимым только свой голос. Он крайне доволен собой.

– Нам не довелось поговорить в прошлый раз, – язвит он. – Кто ты и что ищешь?

Девушка определённо хотела поиграться с ним в кошки-мышки. В этот раз она уже не в образе служанки и не в боярском наряде, а в дорогом платье притворяется кем-то ещё. Даже черты лица немного переменились – стали мягче и проще. Морокунья заставляет людей думать, что выглядит именно так, но Даян присматривается к бликам спектра на изломе пространства. Девушка открывает рот, и только тогда он пропускает её голос через плотное беззвучие, ему подчиняющееся.

– То же, что и ты, глупый вопрос, – фыркает она в ответ, напустив небрежности. – Если ты хочешь как-то назвать меня, зови меня Эн.

Девушка Эн – любит числоведение и позёрство.

– На кого ты работаешь? Зачем вам нужны Двери?

– Ты же не дурак, герцог, думать, что никто, кроме тебя, не видит перемен и тем более не ищет с них выгоды. Молва идёт. Люди замечают, просто пока мало кто им верит. Чащи тёмные и глубокие, но они уже рыщут по ним, – тихо произносит она.

Даян поджимает губы и сжимает руки в кулаки, нахмурившись – на мгновение звуки перестают существовать совсем. Эн делает к нему шаг, второй, улыбаясь уголком губ. Даян напрягается, но она останавливается в полуметре и выуживает свёрток из пышного рукава.

– Fjallakonungur33 надеется на твою помощь, – вкрадчиво шепчет она.

Даян столбенеет, удивлённо уставившись на Эн. Она улыбается шире, довольная впечатлением. Вереск ищет подмогу среди тех, в ком он не разочарован за годы правления в горной столице. Он слишком далёк, чтобы приехать незамеченным и разобраться самому.

Из первородных слов, что дамраки пишут на своих телах, безвозвратно потеряны только три: «верность», «ведать» и «солнце». Они стёрты из умов то ли божественной волей, то ли страшной неугодной историей. И потому приходится искать соратников вслепую, лишь надеясь, что они не подведут.

Даян несвободен только на словах – это оставляет ему место для изворота; и для неожиданной надежды, пришедшей в лице дурящей голову незнакомки с картой и с полузабытым прозвищем, передающимся из уст в уста. Прозвищем царевича, который в далёком детстве звал себя будущим горным королём.

– Такое творится, – вторит Даян себе вчерашнему, разглядывая старую, хрупкую бумагу.

На карте дворца находятся коридоры и комнаты, в которых он раньше не был и которых не видел ни на одном из чертежей. Жест доверия, задаток за помощь – Вереск будто передаёт с рисунком обещание союза, а не повелевания. Царевич тщеславен, но не слепо; расчётливость взращена в нём огромным городом, который, будучи неблизким к остальным, живёт по своим правилам и ни с кем, кроме наследника, не считается. Даян вцепляется в возможность; личная просьба царского сына отрезает любые вопросы – и ослабляет путы Бреслава.

Старый друг, близость с которым, правда, утеряна, находит его, когда не на кого положиться и оправдывает юные и смелые слова. Даян делает глубокий вздох, сворачивает бумагу и, повернувшись к Эн, протягивает руку.

– Þitt mannlegur verður í nágrenninu, – Родной язык чужеродно на уста ложится, выуженный из глубин памяти. – Передай ему, поймёт. Он может на меня рассчитывать.

– Попробую, – с усмешкой отвечает она и сжимает его ладонь.

Всякое недоверие к Энн уходит; царевич никогда бы не разделил их общую тайну с чужим. Значит, на неё можно положиться, хоть Даян не имеет никакого представления о том, кто она на самом деле. Но то к лучшему – ему, чуть что, не о чем будет свидетельствовать. Он чувствует себя освобождённым и уверенным, будто ему ничего и никогда больше не может угрожать.

Он возвращается к карте и долго разбирается, где на жёлтой бумаге стоят они – вертит её по-всякому, хмурится, закусив губу, и выясняет, что за дверьми есть ещё несколько ходов, прежде словно наглухо замурованных.

– Ты жил во дворце, не был тут?

– Был, но эти вижу впервые. Будто на них заклятие лежало, – бормочет он тихо, разглядывая замок с рядом выемок; дело хитрое.

Волшба в связи с рудой как отпечатки пальцев – неповторима, хоть с виду и одинакова. При огранке камень меняет свойства под воздействием сил владельца, и с тех пор не найти ему подобного – так стали делать и колдовские замки. Это дорого, сложно, и они прекрасно вскрываются слесарями, но их нельзя взломать, а туда, где такие есть, слесарь незамеченно не пройдёт.

Даян опасается касаться замка, будто может превратиться в тень; откусывал бы тот руки по локоть, он и то смелее бы был.

Эн выуживает из кармана кольцо. Камень странной формы отдаёт серым блеском. Такой был у Вереска с детства; «поломанный» наследник, что управлялся с каменной волшбой лучше, чем с родной природной, заставлял общественность косо на себя поглядывать. Царская семья – единственные из блаженных, кто безусловно наследуют природную магию в каждом поколении, наречённые наместниками божеств на земле; и здесь нашлось лукавство.

Эн, однако, не торопится с тем, чтобы открыть двери, боязливо отступив; Даян хмурится.

– Они постоянно меняют свой вид, – тихо делится она, блуждая взглядом по углам. – И перекидывают замок в разные места. Сейчас были синие с вензелями. Теперь красные дубовые. Так же было и в прошлый раз.

Они вполне обычные, белые, обшарпанные, с позолоченными ручками; девушка смотрит на них так, словно они не меньше, чем пляшут, злорадно посмеиваясь. Даян изучает её лицо, брезгливо всматриваясь в черты, но безумной Эн не выглядит; хотя он сумасшедших никогда не видел. Закрадывается подозрение; она морокунья, и двери меняются в её глазах. Даян – звякон, и он ничего за ними не слышит.

– Там есть какие-то звуки? За дверьми, – неуверенно спрашивает он.

Эн смотрит на него с тем же сомнением в здравомыслии.

– А ты сам не слышишь? Там стучит что-то, и голоса.

Даян хлопает глазами растерянно; такого не может быть. Он прощупывал волны за ними не раз, и никогда ничего не находил; стук он бы услышал непременно.

– Они морочат нам головы, – шепчет он и, забрав у неё кольцо, уверенно вставляет его в замок.

Эн чутко следит за движениями, и взгляд её торжествующе блестит, когда ручка поддаётся, самодовольный, словно это она разгадала тайну загадочных Дверей. Подстать Вереску – Даян всегда выбивался из его окружения золотых детей,

чванных и ничуть в себе не сомневающихся.

Перед глазами предстаёт глухой и тёмный проход с несколькими дверьми, которые на карте сплетаются в хитрую систему помещений и проходов. Даян пристально рассматривает бумажку, выстраивает путь и подбирает нужный вход, чтобы добраться хотя бы к одной из комнат. Надо начать с малого.

Торопиться нельзя, чтобы не угодить в ловушку или беду, хотя Даян, конечно, хочет всё и сразу, взбудораженный неожиданными открытиями.