Костяное солнце

– Но у нас есть люди! – возмущается Марьев.

– Чем меньше проведают о черни, тем лучше. Так получилось, что Велизар уже знает. Легко убить двух зайцев разом. Дать ему мелкий чин, дворянских шмоток, денег, чтобы не выбивался из богатых, назвать подручным Ладьи. Он послужит нам замест выплаты долга, а, как всё разрешится, пойдёт своей дорогой, – рассуждает княжич. – Или мы можем отпустить его сейчас, а потом искать по деревням и дорогам. Даже вырви язык и выколи глаза, у него останутся руки.

Велизар слушает его, застыв в тихом ужасе.

– Я не стану этого делать, – успокаивает Елисей, встретив взгляд. – Не стану вредить человеку, просто потому что тот оказался не в том месте не в то время. Все думают, что за пять лет в чаще я сошёл с ума и стал кровожадным чудовищем, но это не так. Никто не обеднеет, а мы получим защитника во служение и решим вопрос без лишних глаз, за которые нам бы тоже пришлось заплатить. Ни к чему волнения и сомнения во власти.

Вел может его понять отчасти – никто, судя по всему, не берётся за беды леса, что для княжича дом. Слова о здравомыслии утешают и чуть унимают страх.

– То есть, по-твоему, он нас решил наебать, а мы не только простим ему это, но ещё и денег насыпем? Почему ты думаешь, что под нашим носом он не найдёт возможности сбежать или рассказать обо всём? – ерепенится Аркас всё равно.

Вел выдерживает княжеский цепкий и строгий взгляд, полный боязни пожалеть о добродушии. Велизар так же боится ошибиться, но предложение княжича звучит милостыней. Ему не противны подачки, зато мерзок ужас, который будет преследовать его в отказе. Он никогда не расплатится и умрёт, сгорбившись над столом на заводе, чтобы вернуть им долг. Возможно, иногда стоит выбрать другой путь, чтобы не остаться слепым.

Вел слабо кивает княжичу, будто загибая последнее звено цепи на шее. У него нет исключительной чести, которой от него ждут, но страх вполне сойдёт за неё. Велизар не хочет ни от кого бегать и жить в кошмаре ещё большем, запереть себе двери в милую душе столицу, волновать маму. Он не стал Инге другом и не вернул благодарность за зелье герцогу.

Того хуже – Вел ещё себя не нашёл, и не сможет, гуляя одной и той же тропой, выучив каждые травинку и дерево на пути. Он хватает воздух ртом, дрожа от своего решения и уговаривая покой вернуться. Велизар хотел только бежать, но в конечном итоге сам себя отдал в их загребущие руки. Как бы они потом не растерзали его.

Вот такой Велизар-дурак.

– Потому что он понимает, чем это обернётся, – заключает Елисей, кивнув ответно и вытаскивает из нагрудного кармана бумагу, тонкую и хрупкую, как сама жизнь. – Тем паче, мне всё-таки кажется, что совесть у него имеется, хоть Велизар и говорит обратное.

Неожиданная, честная вера выбивает из колеи. Аркас отпускает его, и Велизар соскальзывает по стенке, горбится сразу, едва себя на ногах держа. Елисей подходит к нему и лезвием царапает руку; Велизар вздрагивает, зашипев, и голову вскидывает испуганно, но не успевает увернуться от чужого касания. Кровь стекает по предплечью прямо в склянку с чернилами, что Елисей держит рядом. Тот взбалтывает месиво, как жуткое зелье.

Велизар, конечно, знал, что дамрак никуда не исчез после громкого бунта, что впился даже в его юный мозг с десяток лет назад. Тот скрылся в тенях – не больше, глупо было бы думать иначе. Но отвращение пробирает от вида, как его кровь становится частью чернил.

Елисей перехватывает перьевую ручку поудобнее и чертит тьму на бумаге. Княжич, заглянув ему в глаза, прижимает палец к бумаге, а потом прикладывает его к шее. Слова по буквам собираются где-то в сознании, обжигают кожу и мысли, выпаиваются в мозгу.

М л ч а т и ч р н ь л е с. Молчать о чёрном лесе.

Язык немеет от самого корня, и Велизар тихо воет. Он никогда не ощущал тёмной магии на себе. Каждый школьник горланит, что он станет самым тёмным магом на свете, потому что это – круто, быть злым и дёргать за ниточки. Но в тёмной магии нет ничего классного – только безволие того, кто попадает под её влияние. Велизар сгибается: тошнота подкатывает к горлу.

– Прости, но доверие – это роскошь для меня, – искренне говорит Елисей.

И Велизар, наверное, понимает, но трепет чужой честной веры проходит. Становится плохо от одной мысли, что синим пятном на шее горит чья-то воля; мерзкий кабальный запрет. Только теперь Вел понимает, во что на самом деле влип, с тяжестью, точно здание складывается на бедовую голову. Нужно было посидеть в комнате ещё немного, и не дать себе наломать дров. Хорошие замыслы приходят опосля.

Язык начинает снова двигаться и ощущаться зубами скоро; тошнота не уходит. Елисей хочет коснуться его плеча, но Велизар сжимает руку в кулак невольно, и тот удушено кашляет. Вел пугливо озирается; княжич поджимает губы, и лишь на миг его черты задевает вина. Ворочать языком всё ещё непросто, он чужой, как будто отделённый от тела, но Велизар выдавливает приговором:

– Я пойду разбирать вещи.

***

Велизар поправляет воротник кафтана, глядя на себя в зеркало. Княжеские одежды всё ещё хороши; шкаф забит дорогими и красивыми вещами. Она не новая – Елисей отдал ему свои старые наряды, которые тот носил до отъезда в Избу. Велизару всё равно, откуда они; их не сравнить с простыми рубахами, спору нет. Рцему36, подручному княжны и покровителю искусств, коим его нарекли, непозволительно быть бедным рабочим.

Удивительно, как легко ему написали новую жизнь, в которой у Велизара много денег и благородных побуждений, а ещё говорник новейшей модели и страсть к старьёвицам37. Но нет правды – ни одной, вопреки бумагам. От его имени было внесено крупное пожертвование в один из художественных учёных домов, да и мелкий секрет у них с княжной есть; тот сияет камнями проколов на груди.

Только вот в отражении, чуть голову склонив, предстаёт прежний человек. Отчаявшийся раздолбай из глубинки, который вышел на дорогу и побрёл, куда глаза глядят, от безысходности одинаковых улиц. У Велизара теперь восхитительной красоты ворож и теплая комната в столице, кровать с сенями, здоровый цвет лица, но они не утоляют голод чувств. Те, как порча из сказок, остаются с ним, сколько бы слов ни прибавили к имени.

Вел хотел, чтобы его остановили; надо быть осторожным с желаниями – они часто перевёртышем обращаются в чудищ. Его часть, заворожённая городом и дорогами открытыми, согласна обменять правду на выдуманную жизнь и назвать комнату, одежду, чин своими. Она звонит маме, чтобы с нежностью и радостью сообщить о своих делах. Успокоив тревоги о безопасности, обещает звонить, не зарываться в новую работу и отправляет маме деньги на фен. Её греет мамина гордость.

Но есть другая – ей Велизар чувствует себя псом на цепи, должным наглецом, боящимся всего на свете. Никто не знает, что кроется в чёрных лесах. Он боится потерять любую из жизней, потому что смерти безразличны записи в бумагах и людские выдумки.

Велизар, как ни назовись, есть одно и то же тело.

Может он этого слишком хотел – огранить камень, остаться в столице, погрязший в чаяниях. Денег у него теперь больше, чем когда-либо в жизни было; Елисей не поскупился, пытаясь оправдаться за свой поступок. Конечно, Велизар догадывался, что званные изредка пользуются тёмной волшбой, а остальные закрывают на неё глаза, да и молчать о чёрном лесе – это меньшее, чем могут клеймить. Дамраку ничего не стоит заставить человека замолчать насовсем – но верится, что Ядвигов и правда не кровожадное чудовище. Княжич – просто зардевшийся богач. Чудовищем его это не делает; наверное, даже больше человеком. Таким же, как все.

Елисей бы всё равно нашёл Вела в любом из городских углов – в том видится простота. Его заставили – только и всего. Подчиниться легко.

Велизар закрывает дверь на замок, словно у Елисея нет ключей от каждой комнаты в доме; доверять он не обязывался. Во дворце тихо и пусто – шаги по лестнице раздаются громом. В гостиной Вел находит только княжну. Та выглядит свежо; держит в руках говорник, почти как у него теперь, хохочет с чего-то, что видит в Паутине. Теперь Вел может и сам наконец ползать по ней, отставший на десяток лет, но пока не тянет. Боязно потеряться – перемены громадны.

Велизар улыбается слабо тоже. В новом положении есть что-то хорошее – возможность познакомиться с Ладьей поближе, например. Княжна несёт чин с достоинством; стоит последовать её примеру, пусть в нём сразу призна́ют подкидыша. Повезёт, если посмеются снисходительно, как над важничающим ребёнком, который возомнил себя взрослым. Велизар обязан быть Инге подстать – подручный же, не просто так приставили. Да и самому хочется – нельзя рядом с такой девушкой быть сопляком. У них, почему-то кажется, много общего, и она тоже за него цепляется.

– Ну давай, хвастайся, – довольно тянет Ладья, обратив на него внимание, – приодетый красавец.

Велизар прыскает, смущённо потупив взгляд – щёки горят. Шутит она или нет, думать, что такая чаровница считает его красавцем, лестно. Вел протягивает руку – мысль, что он хотел уйти, не попрощавшись с ней, стыдит. Ладья невесомо берёт его ладонь в свою и начинает перебирать пальцы, разглядывает кольца с упоением, будто те – её собственные. Во взгляде мелькает гордость ему непонятная. Велизар почти ничего не сделал для того, чтобы исполнить своё желание. Лишь согласился разделить дорогу с первым встречным, который по случайности оказался дьяком во служении у блаженного княжича. Однако взор Ладьи заставляет гордиться тоже. От мягких касаний по телу бегут мурашки.

– Похвалишься силой? – просит она с улыбкой.

– Будет ещё время, – отмахивается Велизар и кланяется запоздало.

Он, подобно Елисею, теперь держит руки сложенными в замок за спиной; одежда то ли зачарована, то ли просто заставляет соответствовать себе. Нужно исправлять осанку.

И всё-таки чин звучит достойно – рцем. Рцем Велизар Косов. Кумовство в царстве – обычное дело, и он не исключение. Приятнее всего то, что звание даёт безнаказанно журить Аркаса, который теперь ему ровня.

– Я остаюсь, княжна, – твёрдо говорит Велизар.

В её лице мелькает тревога. Ладья поднимается с понеги и тянется рукой к его шее, но Вел вскидывает руку раньше, чем она успевает нащупать бугрящиеся шрамом слова. Её пальцы тонут в защите, не пробиваемой без усилий. Инге всё ясно становится без доказательств. Печаль омрачает прекрасное лицо; но она всё равно улыбается.

– Добилась своего, – усмехается Велизар и опускает руку. – Любишь ты дразниться.

– Иначе со скуки можно сгинуть, – отвечает она и игриво усмехается: – Зато не будет тоскливо на приёме у тётки, раз у меня такой любопытный спутник. Княжна Ладья Ядвигова, природница. – Она протягивает ему руку в приветственном жесте; даёт погордиться.

Благодарность за поддержку разливается в груди лаской, хоть она и баловство. Они поладят; княжна отличается от родственников человечностью и озорством.

– Рцем Велизар Косов, закров. Будем знакомы, – Вел юрко перехватывает её ладонь и мажет губами по костяшкам снова, не опустив взгляда. – А теперь заплети мне косы, пожалуйста. Знаю же, что хочешь. Ради тебя волосы не собирал.

Велизар усаживается на понегу и откидывает голову, отдаёт космы щепетильным рукам Ладьи. Тревога уступает место тихому удовольствию, что сплетается с неуёмными мыслями. Сколько бы строк ни было написано в бумагах и сколько бы денег ни лежало в кошеле, Велизар знает о настоящем. Всё прочее – сумасшедшая выдумка, к которой придётся привыкнуть, как к ровной спине, к силе волшбы, к грядущим бедам. К выдумке, кажется, проще всего – у Велизара нет выбора так же, как и другого тела.

Оно одно до сих пор принадлежит ему.

ГОРОД ПЯТИ КОЛЕЦ

10. Неправда

– Я выкупаю твой постоялый двор на Свароговской, – Велизар показывает Аркасу язык и бросает на стол пару игрушечных денег.

Ладья снова сердито дёргает его за волосы, чтобы перестал шататься и дал ей закончить с хвостом – она бывает строгой. Княгиня из неё получится отменная. В меру твёрдая, в меру ласковая, она определённо добьётся всего, чего пожелает, не замарав ни рук, ни имени. Велизар вожделеет к ней, совершенно очарованный; время делает её образ только краше.

Ядвиговы дают ему попривыкнуть к новому себе и новому миру вокруг – не тащат его к старшим, не заставляют куда-то идти и носить парадные шмотки. Они ведут себя так, словно он их новый друг. Велизар не знает, как относиться к этой «дружбе», но несчастным себя точно не чувствует.

Он слоняется по дворцу между столовой, гостиной и спальней, рубится в настольные игры, осваивает говорник, сотни раз проигрывает Аркасу в кости – и остаётся должен много разных глупостей. Понятие долга страшит только в серьёзных вещах. Укусить герцога за руку в качестве цены за проигрыш не приводит в ужас так, как мысль о том, что ему придётся спасать царство от того-незнамо-чего в составе этой суперсемейки.

О долге, написанном на шее, Велизар старается думать хотя бы не каждую минуту. Впрочем, чужое богатство потворствует – настолок у Ядвиговых целый шкаф, за всю жизнь не перебрать, мощные числовики полнятся играми на вкус и цвет. Одним вечером Ладья потащила его играть в игру-подражалку, где надо создать персонажа и управлять его жизнью. Вел вошёл во вкус, вымещая обиду на пикселях, которые полностью подчинялись его воле. Они с Ладьей смеялись до слёз от нелепости действий и забавных несовершенств. Когда его персонажа убило откидной кроватью, Велизар усмехнулся, украдкой подумав, что его жизнь теперь тоже кажется лишь искусственным подобием или глупой театральной пародией.

А потом Ладья воскресила его каким-то цветком, гордо задрав голову с видом самой создательницы, и они продолжили дурачиться, пока сердитый Елисей не пришёл ворчать, что они не дают спать всему дому.

Велизар никогда не забудет лукавое довольство, с которым она зыркнула на него, как на своего подельника. Ладья снова поправляет его голову и, затянув высокий хвост потуже, забирается на понегу к нему под бок. Кости задорно стучат друг о друга в её руке; Вел вздрагивает от слабого удара по колену. Аркас качает головой предупреждающе – Велизар смущённо отводит взгляд.

Он ничего не может с собой поделать; с ней легко.

– Он в упадке, придурок, – фыркает Аркас, вернувшись к игре. – Не пуши хвост раньше времени.

Вел закатывает глаза и гордо ставит ещё одну панельку на поле.

– Поднимаю уровень. Я приберу к рукам этот город, – зловеще произносит он и наигранно хохочет, растёкшись на понеге якобы невзначай, чтобы коснуться Ладьи хотя бы краем рукава.

– Ой, ой, – дьяк корчится так, словно Велизар кинул в него сгнившим луком. – Выделываешься как в том кинчике, чо мы вчера смотрели. «Я очищу этот город», «это мой город», какая пошлость.

– Звенящая пошлость, – забавно гундосит Ладья, а потом покупает у дьяка ещё одну улицу, хитро взглянув на Велизара.

Они безмолвно объединились, чтобы ободрать Марьева до нитки, ещё час назад. В княжне столько задора, что Вел, забывшийся в тревогах, тянется к ней как мошка к светильнику. Хотя иногда кажется, что её веселье напускное, и Ладья лишь из вредности с ним водится. То ли брата позлить хочет, то ли показать самоволие; пускай, если хочется, Велизару не жалко – он рад её вниманию. Но Вел замечал её в гостиной краем глаза, печально глядевшую в никуда; скрытая, приукрашенная печаль до сих пор волнует душу, что мечется беспомощно.

Быть ещё одним человеком, что вынуждает Ладью притворяться, противно – Велизар хотел бы узнать её всякой. Благо, времени уйма – никто даже не начал думать о дальнейших шагах.

Сейчас всех гложет только встреча с царём, назначенная на вечер.

По крайней мере, они достаточно быстро друг к другу привыкают. Ругани пока не случалось, кроме шуточной; Елисею Вел хоть сколько-то приятен, судя по всему, но его чуткий подозрительный взгляд липнет к коже. Аркас во всём поддерживает княжича по наитию, но не начинает споров первым и явно неприязни не выказывает. Злость сходит на нет, да и страх чуть унимается. Человек ко всему привыкает, разве что не прекращает чувствовать.

Между ними деланным спокойствием натянута невидимая ловушка – рано или поздно кто-то угодит в неё.

Велизар пока довольствуется малым – он перестаёт быть совсем чужим, после стольких-то запальчивых игр, где все были посланы в самые разные места. Один раз почти дошло до мордобоя, но Аркас принёс ему пиво в знак заключения мира, когда понял, что был неправ. Часть команды – часть корабля, так говорит Елисей.

Княжич сам принял решение втянуть Вела в их беды, и с нравом гостя приходится мириться, чужой он или нет.

Оказывается, что слова про корабль тоже из какого-то кино, и они наперебой сыпали комментариями, когда усадили Велизара его смотреть. Звериная доля массовой культуры прошла мимо него, и теперь нужно нагонять, чтобы было, о чём пообщаться с людьми в обществе кроме погоды. Из развлечений в детстве у Вела были кусты снежника, ягоды которого смешно лопались, и палка, чтобы бить кусты крапивы. Когда он рассказал, Ладья с Елисеем смотрели на него, как на умалишённого, не понимая, зачем это делать. Один Аркас довольно кивнул – он ребёнком мутузил шиповник; до чего же суровые дети гор.

От кино про пиратов Велизар пришёл в такой восторг, что ещё день ходил, как пришибленный, страстно желая на настоящий корабль когда-нибудь попасть. Марьев пытался расстроить его тем, что мореходы теперь совсем другие, хоть и не менее красивые, но после сдался и признал, что сам был бы не прочь оказаться там разок. «Всё впереди», – обнадёжено бормотнул он и добавил: «Кто знает, куда заведёт нас этот пиздец».

Иначе и не скажешь.

Велизар довольно смеётся, когда Аркас садится в тюрьму, неудачно кинув кости. Вел иногда задаётся вопросами, но не задаёт их – сколько раз, например, дьяк въяве был на грани заключения; и сколько раз Елисей откупил его от этой участи. Никто Велизару ничего не расскажет – он им не друг всё же, и за любые сплетни княжич спросит с него молчанием. Он – те самые лишние глаза, от которых не увернуться теперь, коли взяли в свою «часть корабля».

Велизару хватает одной чернильной надписи; любопытство того не стоит.

– Сиди, дурень, – фыркает он, довольно проскочив дьяка в тюрьме, скупает ещё улицу у Елисея и ехидно машет перед их лицами пухлой стопкой игрушечных денег.

Хоть где-то Вел может себе позволить позёрство – он был обделён им с самого детства. А теперь он и красавец, и добрый молодец с ворожем, и при деньгах из игры – вон как поднялся. Однако жизнь не даёт и сейчас насладиться успехом – двери гулко распахиваются, и в гостиную заходят старшие Ядвиговы.

Все тут же подскакивают; Велизар мнётся босыми ногами на холодном полу и нервно расправляет домашнюю рубаху, подёрнутый испугом – что с ним станет перед царём? Принаряженные Добромил и Рада держат спины, улыбаются как положено – не слишком широко и не слишком вяло, без оттенка любого чувства, что могло бы испортить их вид, как воплощение искусственного порядка.

Они, оглядывая их растрепанную талаку38, особенно долго держат внимание на Велизаре, и морозец идёт по спине вместе с жалким невольным благоговением и поныне от вида людей, раньше недостижимо далёких. По нему непременно видно, что он свету не принадлежит – скоро его раскроют и прогонят с позором. Вел старается не дышать – каждый из званных может оставить от него лишь пустое место. Перестанет ли он бояться хоть однажды?

На их лицах отражается некоторая неприязнь, хотя он даже рта ещё не открыл. Велизар и не ожидал другого – у нрава детей есть корни в родителях. Добромилу даже не приходится говорить что-то, чтобы заставить всех быть не в своей тарелке. За любезной улыбкой скрывается стойкое раздражение, что видится в морщинке между бровей.

Велизар выходит вперёд сам, решив напасть на паническую атаку первым, кланяется быстро, но глубоко, и семенит спешно наверх. Вместе с появлением старших князей приходит ясность, что времени привыкать больше нет – и его беда, если он ещё не. Вел торопливо одевается, подбирая вещи поприличнее, волосы приглаживает, и без того безупречные. Обман всюду видится несовершенством, но в отражении является порядочный и статный молодой человек.

Одёрнув рукава, он делает вздох – лицедей из него отстойный, но игры учили его бахвальству, а Елисей – не перечить князю и быть рядом с ним неброской, миленькой луговой ромашкой, чтобы понравиться, но не вызвать подозрений. Чуть хмельная Ладья той ночью за числовиком между делом сболтнула, что князья не слишком умные люди.

Если получится обдурить их, будет уже неплохо, но царя никак не удастся.

Дрожь перетряхивает. Он сосредотачивается на зеркале и удивляется раз за разом тому, кем становится в этих одеждах. Ему бы завидовал весь Ягополь; никто бы и не вспомнил о худобе, о слабости. Вел выпрямляется, и дышать становится тяжелее – он горбится с детства, будто подражая лесной хтони. Спина ноет, но он спускается обратно в гостиную стройными шагами – эту походку Елисей прорабатывал с ним несколько часов: чёткую, безупречную в своём равнодушии, поистине княжескую.

Все оборачиваются на него, и князь кивает довольно, мол, исправился мóлодец. Велизар кланяется им ещё раз.

– Рцем Велизар Косов, закров, – чеканит он.

Он стал ужасом картавых людей.

– Рцем, значит, – хмыкает князь. – Что вы задумали, дети?

Велизар хочет быть убитым откидной кроватью здесь и сейчас.

Простор мечется в тревоге, хотя Велизар боится его теперь; тот откликается на любое сильное чувство, одуревший от вседозволенности. От князя чувствуется угроза и приглушённое беспокойство, но смотрит на него Добромил ой как недобро, и тем более не мило. Подозрения того, кажется, множатся только, но в сказку, что ведает Ладья, Велизар не лезет – он никогда не был ловок на язык. Аркас мягко ступает подальше, словно желает отсюда уйти.

– Велизар благотворитель моего учёного дома и давний друг, – невозмутимо говорит княжна. – Мы познакомились на третьем году, на съезде молодёжи, помнишь, там ещё из маленьких городов приглашали? Приехал недавно с юга, мы предложили остановиться у нас. Комнат много, отец.

Князь уверенно кивает, хотя Вел готов поклясться, что ничего он не помнит – может, и съезда не было никакого.

– Пожалуй, – соглашается тот. – И правда благотворитель?

– Недавно получил наследство, отец признал меня в завещании. Захотелось перебраться на север, жара меня томит. Нельзя не уважить место. Да и некрасиво переезжать по доброте княжича и княжен только. А я – человек честный.

Последнее Велизар говорит зря – никто не даёт себе подобной оценки, и ложь некрасиво сквозит в тоне. Но князь кривит губы и хмурится лишь на мгновение, а потом добреет, будто наивный ребёнок, не заподозрив обмана в простой отмазке сродни «мам, я не курил, они курили, а я рядом стоял».

– Тогда добро пожаловать, барин, – говорит князь.

И это обращение бы поразило до глубины трусливой душонки, но простор прошибает внутренности. Вел скрещивает руки и выпрастывает их в стороны в заученном жесте, первом, что приходит на ум.

Волшба хочет порвать его на части; невидимые нити тянут по сторонам света и мешают дышать. Колдовство обрушивается на него шквальным порывом. Бесконтрольное буйство, сотворённое в испуге, проходится околотью по телу и обжигает сиюминутной слабостью. Молнию душит броня, а подсвечник и заледеневшее яблоко утопают в нём.

– Да что!.. С вами не так-то! – вопит Велизар.

Он смотрит по сторонам ошалело; он новую силу пока не трогал – вместе со всем прочим впечатления разорвут. Она восхищает своим размером – мутный щит укрывает кольцом от всех бедствий. Нужно если не учиться ей заново, то хотя бы нащупать пределы, наловчиться брать волшбу в узду, чтобы она не рвалась из него, когда заблагорассудится, но радость всё ещё не отпускает.

Она есть: жадная, сложная, требовательная, но она льётся из тела величайшим даром, который он, наконец, заслужил.

Нападения не повторяется, но руки Вел не опускает, мечется взглядом по Аркасу, по князю, по девушке, замершей на пороге. Совершенно сбитый с толку, он чувствует, как внутри поднимается злость, скребёт между ребёр шипастым кошмаром, сдавливающим челюсти и глотку. Решимости прибавляется.

Почему они решили, что это смешно – кидаться предметами для проверки на вшивость, пугать до ужаса, а потом стоять с виноватыми лицами и тупыми оправданиями? У Ядвиговых безумие передаётся половым путём, видимо. Велизара берёт гнев; он начинает раздвигать границы щита и толщу пространства. С ним нельзя обращаться подобным образом, каким бы коротким ни был поводок – он человек, в конце концов, и веселить напыщенных богачей ниже его достоинства. Если бы он хотел, то пошёл бы работать в цирк.

Аркас закашливается, рот распахнув по-рыбьи, и беспомощно хватается за горло; воздух вокруг его лица настолько плотный, что невозможно вдохнуть. Марьев единственный, на ком Вел может отыграться в назидание остальным. В нём пыхивает полумёртвая гордость, ведь её впервые есть, чем оправдать.