Развод невозможен. Придется умереть.

Я потянулась к бювару, открыла ящик и достала чековую книжку вместе с пачкой чистых платёжных распоряжений. Руки ещё немного дрожали после разговора с Эремоном, и первое перо пришлось отложить: кончик оставил слишком жирную кляксу возле даты.

— Напиши управляющему, чтобы из моих личных средств выплатили всё жалованье, которое задолжали дворецкому, кухарке и обеим горничным за последний месяц. Полностью. Отдельно выделить деньги на содержание дома, продукты и самое необходимое для хозяйства. Я не хочу, чтобы старик начал продавать мебель только потому, что ему нечем кормить людей.

Лора придвинула чернильницу и села напротив, быстро записывая распоряжения. Я заполнила первый документ, затем второй, указав сумму, которой должно было хватить на выплату задолженности и текущие расходы. Внизу страницы пришлось подписаться новой фамилией.

Меллифора, герцогиня Генфер.

На мгновение рука замерла.

Вчера я выводила её впервые с глупым счастьем, несколько раз рассматривая непривычное сочетание букв. Сегодня та же фамилия напоминала о том, что через пять часов за мной приедет карета мужа.

Глава 35

Я заставила себя закончить подпись и передала лист Лоре.

— Дворецкому скажи, чтобы дом не закрывал и ничего не выбрасывал. Комнаты Ангелики, её бумаги и личные вещи должны остаться как есть. Если вернётся — она не должна обнаружить, что за время её отсутствия собственный дом успели разобрать на память.

— А если остальные слуги тоже захотят уйти?

— Пусть рассчитывает их честно. Удерживать никого не нужно. Но тех, кто останется, мы не бросим без денег только потому, что хозяйка неизвестно где.

Лора кивнула и сложила бумаги в отдельную папку. Я уже хотела убрать чековую книжку, когда взгляд снова упал на письмо из Деруа.

— Госпожа… — нерешительно начала она. — Вы всё-таки думаете, что она могла сбежать?

Я долго смотрела на фамилию кузины на конверте.

— Я понятия не имею, на что способна Ангелика, — призналась я. — В этом и проблема. Мы не были настолько близки, чтобы она рассказала мне, если бы влюбилась. И не настолько чужими, чтобы я могла просто решить, что это не моё дело.

Мне вспомнилась последняя наша встреча. Ангелика сидела за столом, склонившись над стеклянной коробкой с каким-то чудовищно усатым жуком, который до этого укусил ее за палец, поправляла съезжающие очки и почти не слушала мой рассказ о свадьбе. Я тогда обиделась. Сейчас готова была отдать слишком многое за возможность снова увидеть, как она рассеянно кивает, думая о своих насекомых.

— Если она жива и просто сделала глупость, я не хочу становиться человеком, который превратит эту глупость в приговор на всю жизнь, — произнесла я. — Но если через несколько дней мы не получим никаких известий, придётся решать снова. Я не собираюсь бесконечно прикрывать возможный побег, если ценой окажется её жизнь.

Лора закрыла папку и прижала её к груди.

— Я всё передам.

Она уже направилась к двери, когда я остановила её.

— И никому ни слова. Особенно о возможном мужчине, — предупредила я.

Лора повернулась ко мне с почти оскорблённым выражением.

— Конечно, госпожа.

— Я знаю. Просто сегодня мне почему-то особенно хочется быть уверенной, что люди слышат именно то, что я сказала.

После Эремона эта фраза прозвучала горче, чем я собиралась.

Лора ничего не ответила. Только кивнула и вышла, оставив меня одну среди коробок со свадебными украшениями, писем, платёжных бумаг и платья, которое через несколько часов должно было превратить меня в молодую герцогиню Генфер перед всей семьёй мужа.

На столе рядом лежал конверт из Деруа.

Я протянула руку, коснулась пальцем фамилии Ангелики и подумала, что где-то сейчас существует женщина, которую никто не может найти, а здесь сижу я — женщина, которая знает слишком точно, где окажется к вечеру, и готова отдать что угодно, лишь бы туда не ехать.

Глава 36

Письмо Ангелики ещё несколько минут лежало под моей ладонью, но мысли уже снова возвращались к Генферу.

Я видела перед собой то двор, то лицо Эремона, когда он совершенно спокойно объяснял, что сегодня всё будет иначе. В его уверенности было что-то почти заразительное.

Мне хотелось поверить, что достаточно изменить несколько мелочей: предупредить свекровь, не спорить с Ирианной, позволить облить себя сладкой водой и даже, если понадобится, посмеяться вместе со всеми.

Тогда страшная цепочка не сложится. Никто не схватит меня за руку, никто не станет требовать приданое, я не побегу к карете и не разобью голову о камень.

Именно поэтому я не могла просто запереться в комнате и отказаться ехать.

Если Эремон прав, я разрушу собственный брак из-за будущего, которое больше не существует. Я сама превращу вчерашнюю счастливую свадьбу в скандал. А человека, которого ещё несколько часов назад любила, — во врага, даже не дав ему возможности сделать хоть что-нибудь иначе.

Эта мысль причиняла почти столько же боли, сколько воспоминание о ступенях.

Я слишком хорошо понимала, насколько несправедливо обвинять мужа в поступках, которых он пока не совершил, и слишком хорошо помнила, сколько крови осталось на камне из-за того, что в прошлый раз доверилась ему безоговорочно.

Мне требовалось не решить, прав ли Эремон.

Мне требовалось сделать так, чтобы цена моей ошибки больше не оказалась такой высокой.

Я придвинула кресло к окну, забралась в него с ногами и почти час перебирала возможные выходы, пока за стеклом медленно менялся свет. Иногда мне казалось, что я наконец нашла решение, но стоило пройти его мысленно до конца, как обнаруживалась очередная стена.

Можно было не ехать в Генфер. Тогда второй день свадьбы сорвётся, гости разъедутся, а к вечеру половина столицы узнает, что герцогиня Генфер отказалась появиться в доме мужа на следующий день после венчания. Причину никто слушать, разумеется, не станет. Скандалу вообще редко требуется причина, когда у него есть молодая жена, брачная ночь и достаточно скучающих людей.

Можно было сбежать.

Эта мысль продержалась дольше остальных, потому что в ней хотя бы чувствовалось движение. Уехать из столицы, пока Эремон летит в Генфер, взять деньги, несколько платьев и исчезнуть прежде, чем муж поймёт, что произошло. Только уже через несколько минут я представила последствия и почувствовала, как неприятно сводит живот.

Замужняя женщина не исчезает просто так.

Она обязательно исчезает с мужчиной.

Если мужчины нет, его придумают.

Найдётся кто-нибудь, с кем я слишком долго танцевала, кому однажды улыбнулась или позволила проводить себя до экипажа. Через неделю мне подарят любовника, ещё через две — тайную беременность, а к концу месяца я сама уже едва узнаю себя в рассказах людей, которые никогда со мной не разговаривали.

Отец всю жизнь учил меня, что честь иногда остаётся единственным имуществом, которое невозможно купить обратно, если однажды позволил его отнять.

Я не хотела отдавать свою репутацию на растерзание скучающему обществу, охочему до любого повода и скандала.

Тем более вот так.

Развод был честнее, но не быстрее.

Я уже знала это. Даже если поверенный начнёт процедуру сегодня, мне всё равно придётся объяснять причины, ждать слушаний, отвечать на вопросы, а до решения суда оставаться женой Эремона.

И если муж решит, что развод — всего лишь истерика напуганной женщины, у него останется не только время, чтобы переубедить меня. Я всё ещё буду его женой. Он сможет потребовать моего возвращения в Генфер, и тогда уже мне придётся доказывать, почему я имею право не возвращаться.

Доказывать чем?

Тем, что однажды уже умерла на ступенях его дома?

Я закрыла глаза.

Вот в чём была настоящая ловушка. Просто уехать я могла. Перестать быть женой Эремона — нет.

Через несколько часов выбирать предстояло уже не между браком и разводом, а между доверием и жизнью.

Глава 37

Я устало откинулась на спинку кресла и посмотрела на потолок.

Комната казалась слишком мирной для мыслей, которые приходили мне в голову. Возле окна стояли свадебные цветы, на кресле лежала белая накидка, за дверью время от времени проходили слуги, готовившие меня к самому счастливому дню после венчания. Только я уже знала, что несколькими часами позже могу снова лежать на камне и смотреть, как кровь собирается возле пальцев.

От воспоминания кожа на затылке сжалась сама собой.

Я провела рукой по волосам, нащупывая совершенно целую кожу, и вдруг подумала, что лучше умереть, чем второй раз пережить то унижение.

Мысль оказалась настолько дикой, что я даже усмехнулась.

Умирать мне совершенно не хотелось!

Одного раза вполне хватило, чтобы понять: смерть сильно переоценена теми, кто никогда не пробовал. И уж тем более теми, кто восхвалял ее в стихах и прозе. Глупые, глупые люди романтизировали смерть, пытаясь придать ей какой-то шарм, называя ее Господином или Дамой.

Я прикрыла глаза, всё ещё слабо улыбаясь собственной глупости, и именно тогда вспомнила матушку.

Не саму её сначала, а голос.

Она рассказывала эту историю поздними вечерами, когда отец уже уходил к себе, а мы оставались вдвоём возле камина. В детстве я считала её одной из самых смешных семейных легенд и каждый раз просила повторить момент, когда бабушка Джульетта впервые увидела собственного жениха и вместо того, чтобы выпить приготовленное зелье, решила, что смерть может немного подождать.

Я медленно выпрямилась.

Улыбка исчезла с моего лица.

Матушка тоже почти не знала человека, за которого её собирались выдать. В их время это никого особенно не удивляло: родители договорились, семьи сочли союз удачным, а мнение дочери предполагалось выяснить где-нибудь между примеркой свадебного платья и церемонией, если вообще останется свободная минута.

Тогда бабушка Джульетта рассказала ей о собственном способе решить проблему нежеланного брака.

У Джульетты, разумеется, даже бегство выглядело как военная операция. Ведь ее отцом был суровый майор.

Перед своей свадьбой она раздобыла редчайшее зелье, которое на два дня останавливало жизненные процессы настолько полно, что обмануть можно было не только врача. Магическая проверка тоже подтверждала смерть. Дар исчезал, тело остывало, сердце не билось, дыхание невозможно было обнаружить ни зеркалом, ни заклинанием. Человек становился мёртвым для любого, кто пытался это проверить.

Только на самом деле продолжал жить.

Джульетта собиралась дождаться свадьбы, посмотреть на мужа и, если тот окажется чудовищем, выпить зелье в первую же подходящую ночь.

Потом должны были состояться похороны.

Она заранее выяснила даже такие подробности.

Аристократов хоронили в фамильных склепах, где каменные саркофаги закрывали тяжёлыми плитами.

С погребением в знатных семьях не тянули: тело переносили в фамильный склеп не позднее следующего дня. В этом план Джульетты хотя бы сходился со сроком действия зелья.

Через двое суток действие зелья прекращалось, магия возвращалась, а изнутри крышку можно было сдвинуть силовым толчком. Бабушка утверждала, что проверяла это на пустом саркофаге и лично убедилась: если не запечатывать плиту дополнительными чарами, выбраться можно.

Вот с чарами было хуже. Я не знала, запечатывают ли саркофаги Генферов, а спросить об этом накануне собственной предполагаемой смерти так, чтобы никто не насторожился, представлялось почти невозможным. Значит, эту часть плана придётся оставить на удачу.

Хотя, память мне подсказывала, что обычно чарами запечатывали только тех, кого убили. Или тех, кого отравили. Чтобы скрыть обстоятельства смерти на случай проверки.

Сомнительную смерть стараются герметично закрыть вместе с покойником, особенно в аристократической семье, где важнее избежать скандала, расследования и вопросов к наследникам. Умер дедушка «от сердца» — никто не должен увидеть следы яда. Муж «скончался ночью» — никто не должен узнать про пятнадцать ран.

У меня же будет обычный сердечный приступ. Сомневаюсь, что меня будут запечатывать, как семейную тайну.

Эта мысль меня успокоила.

Дальше оставалось вернуть крышку на место и исчезнуть.

Никто не станет открывать могилу молодой женщины просто из любопытства. Даже самые циничные родственники начинали вспоминать о приличиях, как только дело касалось фамильного склепа. Да и привидений среди аристократов боялись значительно сильнее, чем признавались за ужином.

Я тогда долго смеялась и спрашивала матушку, действительно ли бабушка собиралась жить где-нибудь под чужим именем.

Матушка ответила, что Джульетта собиралась жить где угодно, лишь бы не с отвратительным мужем.

Глава 38

План не понадобился.

Жених оказался красивым, умным, терпеливым и, по словам матушки, первым человеком, который посмотрел на Джульетту так, будто её характер представлял не недостаток, а особую разновидность стихийного бедствия, которым почему-то хотелось любоваться.

Они прожили вместе почти сорок лет.

Зелье осталось в шкатулке.

Позже Джульетта передала его дочери уже как семейную страховку. Матушка тоже не воспользовалась флаконом, потому что мой отец оказался тем самым редким случаем, когда решение родителей действительно совпало с человеческим счастьем.

После её смерти шкатулка досталась мне.

Я сидела совершенно неподвижно, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

Она всё ещё стояла в комнате матушки.

Большая, тёмная, с серебряной накладкой на крышке.

Я видела её сотни раз.

Внутри лежали старые письма, несколько украшений, засушенные цветы, какие-то записки и маленький флакон, который я в детстве пыталась однажды взять в руки. Матушка тогда хлопнула меня по пальцам и сказала, что семейные легенды гораздо смешнее, если дети не пытаются случайно умереть на два дня.

Я резко поднялась.

Сначала даже не поняла, куда именно собираюсь идти.

Разум ещё пытался сопротивляться, убеждая, что сама мысль нелепа.

Эремон сейчас летит к семье, чтобы предотвратить страшное будущее. Возможно, через несколько часов я буду стоять перед свекровью, которая улыбнётся, аккуратно плеснёт мне на ладони несколько капель сладкой воды, а потом сама рассмеётся над рассказом о ведре. Возможно, всё закончится ужином, танцами и неловкими извинениями.

Тогда я вернусь домой и буду стыдиться того, что вообще вспомнила о зелье.

Но если он ошибается?

Я остановилась посреди комнаты.

В прошлый раз я тоже надеялась.

До самого последнего момента.

Даже когда свекровь унижала меня перед гостями, я продолжала смотреть на окна и ждать мужа. Даже когда слуги преградили дорогу, находила разумное объяснение распоряжению насчёт лошадей. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять, что никто не собирается спасать меня только потому, что мне плохо.

В этот раз я не могла позволить себе приехать туда без выхода.

Не потому, что уже решила умереть.

Потому что хотела иметь право не умирать по-настоящему.

Я вышла в коридор и направилась в комнаты матушки.

Там почти ничего не изменилось после её смерти. Мы убрали личные вещи, которые слишком больно было видеть каждый день, но мебель осталась прежней. Те же светлые шторы, тот же туалетный столик с овальным зеркалом, тот же шкаф, пахнущий лавандой и деревом.

Шкатулку я нашла на нижней полке.

Она оказалась тяжелее, чем я помнила.

Я поставила её на стол и несколько секунд просто смотрела на замок, чувствуя совершенно нелепое сопротивление. Будто открыть крышку означало признать, что я всерьёз рассматриваю возможность однажды воспользоваться содержимым.

Потом всё-таки повернула ключ.

Внутри лежало ровно то, что я помнила.

Письма. Украшения. Засохший цветок между страницами маленького молитвенника. И бархатный футляр.

Я открыла его.

Тёмное стекло почти не отражало свет. Серебряная пробка потемнела от времени, но осталась целой, а тонкая бумажная полоска вокруг горлышка сохранила два слова, написанные рукой Джульетты.

«На случай».

Глава 39

Я не удержалась и тихо фыркнула.

Даже спустя десятилетия бабушка умудрялась звучать так, словно речь шла не о собственных похоронах, а о запасной паре перчаток.

Под флаконом лежала записка.

Я развернула её осторожно, боясь порвать старую бумагу.

Несколько строк объясняли то, что когда-то рассказывала матушка: первые признаки действия появляются быстро, но сколько времени проходит до полного угасания, Джульетта почему-то не написала. Только перечислила их: слабость, холод, перебои сердца, помутнение зрения. После того как жизненные процессы полностью остановятся, состояние должно продлиться двое суток. Магическое поле тоже подавлялось полностью, а пробуждение происходило постепенно.

Внизу отдельно было написано, что состав не теряет свойств, пока флакон запечатан.

Я перечитала последнюю строчку дважды.

Магические зелья действительно могли храниться десятилетиями.

Особенно такие.

Я опустилась на стул и поставила флакон перед собой. Если всё повторится, у меня будет выход. Эта мысль принесла облегчение настолько сильное, что мне стало почти стыдно. Я не обязана бежать через двор. Не обязана прорываться к карете. Не обязана спорить с людьми, которые уже решили, что знают, где моё место.

Если другого выхода не останется, герцогиня Генфер просто умрёт.

Никто не сможет обвинить её в бегстве. Никто не придумает любовника. Никто не скажет, что я опозорила мужа, бросив его после свадьбы. Мне устроят похороны, положат в гроб цветы, запрут саркофаг и оставят в покое.

Через двое суток я открою глаза.

Я коснулась пальцем холодного стекла и почувствовала, как внутри что-то неприятно дрогнуло.

Хорошо. Допустим.

Я «умру».

А дальше?

Этот вопрос почти сразу уничтожил всё облегчение.

Меллифора Генфер после похорон перестанет существовать не только для Эремона. Для всех.

Я не смогу вернуться в собственный дом и сообщить слугам, что смерть оказалась недоразумением. Не смогу прийти в банк, снять деньги или потребовать доход с земель. Любой документ на моё имя будет принадлежать мёртвой женщине. Даже если я доберусь до другого города, мне понадобится имя, происхождение, история, деньги и хотя бы минимальное объяснение, откуда всё это взялось.

Новая жизнь красиво звучала в рассказах Джульетты, потому что никто никогда не спрашивал, как именно бабушка собиралась покупать первый ужин после побега из фамильного склепа.

Я усмехнулась, но на этот раз веселья не почувствовала.

В голове одна за другой возникали проблемы, и каждая следующая делала план безумнее предыдущего.

Я могу взять деньги заранее. Но крупная сумма исчезнет перед моей смертью и неизбежно вызовет вопросы.

Можно спрятать драгоценности. Но продать фамильные украшения женщине без имени будет непросто, а любой хороший ювелир запомнит вещь герцогини Генфер. Меня даже могут обвинить в воровстве. И тогда всё вскроется. Мне придется сообщить, что смерть была ложной, иначе меня повесят.

Можно придумать новое имя.

Только имя само по себе ничего не даёт. Благородная женщина не появляется из воздуха. У неё должны быть родственники, документы, история, знакомые.

Я закрыла глаза и устало провела ладонью по лицу.

И увидела на столе конверт из Деруа.

Вернее, вспомнила про него.

Ангелика. Моя пропавшая кузина.

Глава 40

Я замерла.

Нет! Что-то внутри тут же начало протестовать против мысли, которая внезапно озарила меня как солнце после грозы.

Первая реакция оказалась почти физической. Я даже отодвинула от себя флакон, словно именно он подсунул мне эту мысль.

Ангелика могла быть жива. Может быть, сейчас возвращалась домой.

Может быть, действительно уехала с мужчиной и через несколько дней появится в Деруа с разбитым сердцем, страшно злая на всех и совершенно не подозревающая, что ее кузина решила примерить её имя.

Это было отвратительно.

И всё-таки мысль уже появилась. Но самое страшное, что отогнать её полностью не получилось.

Мы с Ангеликой были похожи.

Не настолько, чтобы человек, видевший нас вчера, перепутал одну с другой. Но достаточно, чтобы в детстве родственники постоянно это обсуждали. Один овал лица, похожая форма глаз, одинаковый рост. Главное различие всегда бросалось в волосы: у меня светлые, у неё густые каштановые.

И ещё очки.

Ангелика без своих огромных стёкол выглядела почти другим человеком, но я видела её такой всего несколько раз. Для всех остальных очки давно стали частью лица и вросли в ее переносицу. В этих жутких очках она напоминала серую стрекозу, которая взахлеб рассказывает про своих жуков всем, кто не успел покинуть ее из вежливости.

Я вернулась в свою комнату быстрее, чем собиралась, и почти сразу остановилась возле зеркала.

Светлые волосы. Если сделать их каштановыми…

Я нахмурилась, пытаясь представить себя каштановой. Пока получалось так себе. Может, у меня проблемы с воображением?

Нужно будет снять украшения, убрать волосы в тугой узел, надеть простое тёмное платье и добавить огромные круглые очки Ангелики.

В зеркале всё ещё была бы я.

Но уже не совсем. Мои руки стягивали волосы в пучок. А я морщила нос, как Ангелика, когда кто-то умудрялся вежливо зевнуть во время ее вдохновенной лекции.

От этой мысли по коже прошёл холод.

Я отвернулась.

Нет. Так нельзя… Точно нельзя. Или… или можно?

Я не собиралась красть жизнь кузины.

Мне требовался выход на случай катастрофы, а не новый преступный план. Однако даже временно чужое имя решало слишком много проблем, чтобы полностью забыть о нём.

Ангелика была настоящим человеком. Единственной родственницей Меллифоры по материнской линии. Её поместье существовало. Её происхождение можно было проверить.

При этом она почти не появлялась в столице, не любила общество и последние годы жила настолько замкнуто, что многие знали фамилию Деруа значительно лучше, чем лицо Ангелики.

Даже слуги в её доме не видели её целый месяц. Тем более что там почти никого не осталось.

Самое важное — они не помнят меня.

Я последний раз приезжала туда почти девочкой.

Старый дворецкий, возможно, ещё помнил светловолосого ребёнка, который проводил лето с его хозяйкой, но взрослую герцогиню Генфер он сегодня едва ли узнал бы. Кухарка сменилась. Горничные появились позже.

Но они знали Ангелику.

Это было хуже.

Люди, прожившие рядом с человеком несколько лет, запоминают не цвет волос. Они знают, как он ходит, какой рукой берёт чашку, что ест на завтрак и какую дверь всегда забывает закрыть.

Но Ангелика отсутствовала месяц.

Что бы с ней ни случилось, она могла вернуться другой.

Я тут же почувствовала отвращение к тому, насколько быстро разум начал помогать этой мысли. Словно внутри меня сидела совершенно отдельная женщина, которой было всё равно, насколько приличен план, если он позволяет выжить.

Я подошла к столу.

Письмо из Деруа всё ещё лежало там, где его оставила Лора. Рядом находилась стопка чистых бланков.

Я долго смотрела на них, прежде чем сесть.

Потом взяла два. Первый документ был совершенно нормальным. Именно это пугало сильнее всего.

Завещание.

Глава 41

Если со мной что-нибудь случится, имущество, которым я имею право распоряжаться самостоятельно, получит моя кузина Ангелика Деруа.

Она была моей ближайшей родственницей. В этом не существовало ничего подозрительного. Более того, если кузина найдётся завтра, я буду только рада, что заранее позаботилась о ней.

Я немного успокоила совесть, окунула перо в чернила и начала писать.

Рука несколько раз останавливалась, но не потому, что я сомневалась в формулировках. С каждым новым словом план становился реальнее.

В конце я поставила подпись.

Меллифора, герцогиня Генфер.

Чернила ещё блестели, когда я придвинула второй бланк.

Свадебный подарок.

Так тоже было принято. После брака молодая женщина могла сделать подарки близким родственникам, особенно тем, кто по каким-то причинам не присутствовал на торжествах.

Ангелика не приехала.

Я собиралась передать ей крупную сумму.

Очень крупную по меркам скромного провинциального поместья.

Перо замерло над цифрами. Если кузина вернётся, пусть пользуется. Думаю, что это будет хорошей платой за ее молчание.

Если не вернётся… Я не закончила мысль.

Просто увеличила сумму ещё немного. Это мне на первое время. Наследства придётся ждать минимум полгода. А жить на что-то надо.

Эти деньги должны были перейти Ангелике при моей жизни, а не после смерти. Тогда даже после похорон герцогини Генфер они останутся собственностью мисс Деруа, и никакой муж не сможет заявить, что вдовец и его родственники… Я осеклась на собственном слове и почти рассмеялась.