Десятый вдох

Джон упал на нее сверху, придавливая к камню, придерживая бьющуюся в припадке девушку. — Тише, тише, девочка, всё хорошо, я держу…

Он гладил ее по мокрым волосам, смеясь и плача одновременно, размазывая грязь по своему собственному лицу. Она жива. Господи, она теплая. Она дышит. Мерзкий, сиплый, рваный вдох живого человека был лучшей симфонией, которую он слышал.

Кайрос наблюдала за ними сверху вниз. Жемчужное свечение вокруг нее начало тускнеть, рассеиваться утренним туманом.

— Долг погашен,— прошелестел ее голос, теряя плотность. — Баланс восстановлен. Ты получил свои три часа, Джон Паттерсон. Хотя технически прошло четыре секунды моего времени. Наслаждайся своей победой. И своей человечностью.

Последние слова прозвучали почти с жалостью.

А затем она исчезла.

Не растворилась, не улетела. Просто в какой-то момент пространства, где она стояла, стало на несколько атомов меньше, и реальность схлопнулась, заняв образовавшуюся пустоту.

Ветер снова стал просто ветром. Холодным, пронизывающим норвежским ветром.

Лили продолжала кашлять, вцепившись в плечи Джона своими маленькими, сильными пальцами. Живыми пальцами.

— Джон… — просипела она между спазмами. — Что… где мы? Моя голова…

Она попыталась поднять руку к виску и зашипела от боли, ощупывая корку запекшейся крови и идеальный, гладкий шрам под волосами.

— Всё хорошо, — бормотал Джон, целуя ее в макушку, вдыхая запах водорослей и ее собственный, неповторимый запах, который внезапно вернулся в его память острым, режущим ножом. Он вспомнил всё. Утюг. Библиотеку. Первый поцелуй. Цвет ее глаз — чайный, с золотой каймой вокруг зрачка. Вспомнил ценой своей будущей вечности. — Я просто неудачно выбрал место для пикника. Мы едем домой.

Он помог ей сесть. Девушка дрожала, кутаясь в остатки его куртки. Она была слаба, как новорожденный котенок, но она была здесь. Живая аномалия в уравнении смерти.

Джон встал, пошатываясь. Голова кружилась от кровопотери. Он посмотрел на свои руки. На глубокий порез на ладони. Регенерация мага уже должна была закрыть такую царапину, стянуть края плоти за минуты.

Порез оставался открытым. Кровь продолжала капать на песок.

Он попытался призвать огонь. Сформировать маленький огонек на кончике пальца, чтобы согреть замерзшие руки Лили.

Пустота.

Абсолютная, глухая, серая стена там, где раньше бушевала стихия. Он напрягся до кровавых кругов перед глазами. Дернул за ту внутреннюю цепь, которая десятилетиями откликалась ревом дракона. Цепь натянулась и со звоном лопнула.

Ничего.

Магия ушла. Не заблокировалась, не спряталась на глубину. Она просто была выкуплена. Выплачена по счету, предъявленному мужчиной в жемчужной мантии.

Джон посмотрел на горизонт. Солнце наконец пробило тучи. Обычное, скучное октябрьское солнце.

Обычный мужчина. Обычная девушка. Мокрые, грязные, раненые, стоящие на берегу залива, где только что произошло чудо, оплаченное будущим.

— Пойдем, — сказал он, подставляя ей плечо. — Нам нужно поймать попутку до города. И купить пластырь. Много пластыря.

Лили оперлась на него, все еще мелко дрожа, но послушно сделала первый шаг. Она не знала, что этот путь до дороги займет восемьдесят лет человеческой жизни, лишенной права на волшебство. А Джон знал. И впервые в жизни мысль о восьмидесяти годах старости показалась ему самой сладкой музыкой небес.

Глава 3. Дар или Проклятие?

Звук работающего двигателя показался Джону оскорблением.

Обычный, ритмичный рокот дизеля старого «Вольво», который подобрал их на обочине шоссе E6, никак не вязался с тем космическим диссонансом, что все еще звенел в его зубах после визита Кайрос. Водитель — пожилой норвежец в толстых очках и вязаной шапке-петушке, натянутой по самые брови — молча крутил руль, изредка поглядывая в зеркало заднего вида на странную парочку на заднем сиденье.

Его взгляд скользил по Лили, которая свернулась калачиком, дрожа под двумя куртками (своей прожженной и той, что Джон снял с себя), а затем цеплялся за самого Джона. Вероятно, водитель видел перед собой просто двух студентов-неудачников, попавших в шторм, или жертв домашнего насилия. Синяк на челюсти Джона, разбитый нос и кровь на воротнике вполне вписывались в эту картину. Старик предпочитал скандинавскую сдержанность: он включил обогреватель посильнее и сделал радио чуть громче, заполняя тишину прогнозом погоды.

Лили спала. Или делала вид, что спит. После того как она выплеснула остатки морской воды на камни, ее организм отключился, перейдя в режим аварийной консервации. Она дышала ровно, глубоко, но каждый этот вдох давался ей с видимым усилием, словно легкие заново учились работать с кислородом вместо жидкой смерти. Шрам на виске был скрыт волосами, но Джон знал, что он там. Идеально гладкая, белая линия. Метка сделки.

— Ты помнишь? — тихо спросил он, наклонившись к самому ее уху, чтобы перекрыть шум мотора.

Лили медленно приоткрыла глаза. Чайный цвет радужки вернулся, но сейчас в нем плескалась мутная пелена боли и дезориентации. — Помню… холод, — прошептала она потрескавшимися губами. — А потом тепло. Как будто меня завернули в толстый плед. И твой голос. Ты ругался на каком-то старом языке. Словно проклинал богов.

Джон сглотнул ком в горле. Богов он действительно проклинал. На всех известных и неизвестных диалектах пантеонов. Но это было после. Между падением и теплом была пустота длиной в вечность, которую теперь предстояло заполнить только ему одному.

— Спи, — он осторожно поправил воротник ее куртки. — Мы скоро будем дома.

Дорога до Осло заняла сорок минут. За это время серый рассвет окончательно победил ночь, обнажив мокрый, блестящий асфальт и унылые коробочки пригородных домов. Когда машина остановилась у подъезда их старой кирпичной пятиэтажки, Джон расплатился наличкой — последними кронами из кармана, оставив себе лишь пару монет на метро. Он понятия не имел, как будет жить дальше без доступа к банковским счетам, которые наверняка заморожены магическим надзором после такого выброса энергии, но эта проблема казалась ничтожной.

Квартира встретила их запахом остывшего кофе и озона. Тот самый утюг всё еще стоял на гладильной доске в гостиной. Тяжелая льняная скатерть почернела и пошла дырами там, где раскаленная подошва коснулась ткани. Пожар не случился чудом — сработал датчик дыма, установленный управляющей компанией неделю назад. Квартира выглядела так, будто хозяева вышли на пять минут, забыв выключить прибор. Иллюзия нормальной жизни, от которой хотелось выть.

Джон помог Лили добраться до дивана. Уложил ее, укрыл шерстяным пледом, найденным в шкафу. Достал аптечку. Обработал свои раны — глубокий порез на ладони уже перестал кровоточить, затягиваясь обычной, человеческой бледной пленкой шрама. Никакого золотистого свечения регенерации. Только зуд и тупая боль.

Он прошел на кухню. Руки действовали механически: чайник, две чашки, аспирин. Пока вода закипала, Джон смотрел в окно на серую стену соседнего дома. Магический резервуар внутри него ощущался как выжженное поле. Черное, пахнущее гарью дно. Сколько бы он ни тянул за внутренние нити, ответом была лишь сосущая пустота. Дух Времени не обманул. Он вырвал двигатель из исправного автомобиля и оставил ржавый кузов гнить на свалке обыденности.

Щелчок выключившегося чайника заставил его вздрогнуть. Джон заварил крепкий черный чай, бросил туда три ложки сахара для Лили и понес кружку в гостиную.

Она лежала в той же позе, подтянув колени к груди. В утреннем свете, падающем из окна, ее лицо казалось почти здоровым, если бы не синеватые тени под глазами.

— Выпей, — сказал Джон, присаживаясь на край журнального столика. — Сахар. Тебе нужны углеводы.

Лили послушно приподнялась на локтях. Ее пальцы, принявшие кружку, мелко тряслись. — Что произошло на пляже, Джон? — спросила она прямо. Играть в «я поскользнулась» они оба больше не могли. — Я помню удар. Помню воду. Помню вкус крови во рту. А потом… я видела тебя. Ты горел. Весь, целиком. И ты кричал куда-то вверх. Звук ломал стекла в витринах внизу улицы, хотя мы были на скалах.

Джон смотрел, как она пьет чай мелкими, осторожными глотками. Каждое ее движение отзывалось в его сердце смесью невыразимой нежности и ледяного ужаса. Она жива. Это главное. Но цена…

— Там был кто-то, — начал он, тщательно подбирая слова, стараясь избегать терминов вроде «Дух Времени» или «космический баланс». — Древний. Сильнее Стихий. Он вытащил тебя. Откатил повреждения тканей. Но потребовал плату.

— Платить чем? — Лили отставила кружку. Ее зрачки расширились от страха. — Нашим домом? Моими воспоминаниями? Я чувствую дыры, Джон. Я знаю, что должна помнить что-то важное о нас сегодня утром, но там… туман.

— Нет-нет, — поспешно возразил он, беря ее холодную руку в свою. — Твоя память цела. Почти. Он взял мою. Мою силу. Всё, что делало меня пирокинетиком. Всю ману. До последней искры.

Лили смотрела на него непонимающе несколько секунд. Затем перевела взгляд на его ладонь. На идеальный, уже затянувшийся розовый шрам там, где час назад была рваная рана. — Ты порезался, когда резал хлеб? — предположила она слабым голосом. — Почему ты не исцелил себя? Обычно твоя кожа закрывается быстрее, чем я успеваю сказать «ой».

Вот оно. Простое, бытовое доказательство катастрофы. Раньше царапина от ножа исчезала за секунды. Теперь останется навсегда, как напоминание о его глупости.

— Потому что мне больше нечего тратить на исцеление, — глухо ответил Джон. — Я пуст. Понимаешь? Полностью стерилен. Если я сейчас попытаюсь зажечь свечу взглядом, максимум, что получится — это судорога пальца.

Лили побледнела. Она села ровнее, плотнее запахивая плед. — Стерилен? То есть… навсегда? Но ведь мана восстанавливается. Нужно время, медитация…

— Время не поможет, — перебил он. — Это не истощение ресурса. Это ампутация. Он забрал мой потенциал. Мой билет в Высшие Сферы. Я стал обычным человеком, Лили. Самым обыкновенным бухгалтером со склонностью к мигреням. Никаких огненных шаров. Никаких разговоров со стихиями. Ничего.

В комнате повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов в коридоре. Старые механические часы с тяжелым латунным маятником. Наследство от прежних жильцов. Тик-так. Тик-так.

Лили протянула руку и коснулась его щеки. Провела большим пальцем по линии скулы. — Мне жаль, — прошептала она. — Мне бесконечно жаль, что я втянула тебя в это. Из-за моей неуклюжести…

— Не смей, — резко оборвал Джон, перехватывая ее запястье. Его хватка была болезненной, отчаянной. — Никогда. Даже не думай винить себя. Если бы пришлось выбирать снова, между твоей жизнью и всей магией этого мира, я бы даже не колебался. Ни секунды. Пусть лучше я буду самым скучным смертным на планете, чем стану богом огня, сидя на твоем надгробии.

Глаза Лили наполнились слезами. Она прижалась лбом к его плечу, содрогаясь в тихих рыданиях. Они сидели так посреди разгромленной, пропахшей гарью гостиной — двое калек, выживших вопреки законам физики, нашедших утешение в абсолютном дне.

Тик-так.

Ритмичный звук вдруг изменился. Стал громче. Глубже. Маятник в коридоре больше не качался плавно. Он дергался, словно пленка в проекторе начала зажевываться. Тик-кха-так.Пауза стала длиннее. Тик…

Джон замер.

Пустота внутри него, та самая выжженная пустыня, внезапно ощутила сквозняк. Легкое дуновение чего-то чужеродного. Оно исходило не извне. Оно тикало прямо у него в кармане джинсов.

Медленно, боясь спугнуть наваждение, Джон сунул руку в правый карман рабочей куртки. Пальцы наткнулись на холодный металл. Предмет, которого там точно не должно было быть. Он не покупал это. Не находил. Никто не мог подложить это ему, пока он нес Лили через скалы.

Он извлек предмет на свет.

Это были карманные часы. Массивные, выполненные из тяжелого, тускло отблескивающего металла, похожего на серебро, но слишком плотного, поглощающего свет. Цепочка змеей стекала сквозь пальцы. Корпус был покрыт сложной гравировкой — переплетающиеся ветви терновника складывались в узор мандалы.

Джон щелкнул крышкой.

Внутри не было привычного циферблата с римскими цифрами. Вместо них пространство под стеклом заполняла миниатюрная модель спиральной галактики. Миллиарды крошечных золотых песчинок вращались вокруг невидимого центра, подчиняясь незримому притяжению. В самом центре этой галактической пыли пульсировала одна-единственная алая точка. Сердцевина. Ядро.

Стрелок не было. Были лишь два противовеса на тонких осях, похожие на лезвия ножниц.

— Что это? — выдохнула Лили, отстраняясь от его плеча и глядя на артефакт широко раскрытыми глазами. Воздух вокруг часов едва заметно мерцал, преломляя свет лампы. Для аэроманта такой концентрации магии в маленьком объекте хватило бы, чтобы запустить торнадо в спальне.

Голос раздался не из коридора и не с кухни. Он возник прямо над левым ухом Джона, заставив волоски на шее встать дыбом. Голос Кайрос. Но в нем исчезла недавняя монументальная бесстрастность. Теперь он звучал почти интимно, с нотками плохо скрываемого веселья, граничащего с безумием.

— Это дар. Или проклятие. Выбор ярлыка оставляю тебе, мальчик. Называй их Хронометром Пересечений.

Джон вскинул голову. Комната была пуста. Лили смотрела на него, ее губы беззвучно шевелились — она не слышала голоса Духа Времени.

— Ты нарушил собственное слово, — процедил Джон сквозь зубы, сжимая часы так, что острые края гравировки впились в ладонь. Кровь выступила мгновенно. — Ты сказал, что запечатываешь меня. Сделал обычным. Зачем это?

— Я ничего не нарушал,— прошелестел голос, теперь кажущийся шелестом сухих листьев по асфальту. — Твой дух кастрирован. Твоя связь с Истоком разорвана. Эти часы работают не на твоей мане. Они питаются гораздо более редким топливом. Тем единственным, что осталось у тебя в избытке после потери крыльев.

— Чем? — хрипло спросил Джон.

— Болью. И чувством вины. Самыми стабильными источниками энергии во Вселенной.

Крышка часов под пальцами Джона нагрелась. Алое ядро в центре мини-галактики вспыхнуло ярче.

— Ты просил исправить ошибку,— продолжила Кайрос. — Ты торговался. Рыдал. Угрожал сжечь мироздание. Типичный человеческий пафос. Я оценил его. Поэтому даю тебе инструмент. Карманный чит-код.

Лили переводила испуганный взгляд с часов на лицо Джона. Она видела, как меняется его выражение — от скорби к напряженному, хищному вниманию. — Джон, с кем ты говоришь? — тронула она его за рукав.

— Никого нет, — автоматически ответил он, не отрывая глаз от пульсирующей красной точки. — Просто думаю вслух. Объясняют правила пользования новой игрушкой.

— Правила просты, как удар камнем по затылку,— усмехнулся голос. — Видишь красную точку? Это настоящее. Текущий кадр пленки. Тот самый, где ты герой трагедии, потерявший силу ради спасения любимой. Скучный сценарий.

Один из металлических противовесов — тот, что был короче и толще — дрогнул и указал на деление, которое Джон сначала принял за случайную царапину на металле. Деления шли по окружности внутреннего корпуса. Их было двенадцать.

— Первое положение,— констатировал Кайрос. — Статус-кво. Наблюдатель. Ты ходишь, страдаешь, платишь ипотеку. Часы в этом режиме показывают точное время вашей кончины. Весьма печальное зрелище, кстати. Вы умрете в один день, очень старыми и очень несчастными от того, что забыли, какими яркими могли быть.

— Заткнись, — прорычал Джон.

— Второе положение,— проигнорировал его голос. Второй, более длинный и острый противовес плавно переместился на следующее деление.

Как только он встал на место, реальность моргнула.

Это не было похоже на вспышку света. Свет остался прежним — тусклый абажур люстры, желтый, пыльный. Изменилось само течение материи. Джон почувствовал, как воздух в легких становится густым, как сироп. Звуки замедлились. Дыхание Лили, только что бывшее частым и прерывистым, превратилось в тягучий, низкий гул. Капля чая, сорвавшаяся с края ее кружки на диван, зависла в воздухе, вытягиваясь в идеальную серебристую нить.

Время замедлилось примерно в сто раз.

Лили продолжала двигаться. Она удивленно посмотрела на застывшую каплю, затем на Джона. Для нее прошла секунда. Для него — целая минута наблюдения за статичной картиной.

— Что ты сделал? — ее голос прозвучал басом, вибрируя внутренностями.

— Локальная децимация потока,— пояснил Кайрос. — Ты можешь ускорять или замедлять объекты касанием. Или весь сектор видимости. Полезно, когда хочешь уклониться от пули. Или досмотреть красивый закат, растянув его на сутки. Ограничение — расходует твои нервные клетки. Попробуй подержать так минуту, и завтра голова взорвется от инсульта.

Джон судорожно выдохнул. Он посмотрел на часы. Противовес оставался на втором делении. Он осторожно дотянулся до подвешенной в воздухе капли чая и толкнул ее пальцем. Капля лениво, преодолевая сопротивление патоки времени, полетела вниз и впиталась в обивку.

— Это контроль, — прошептал Джон. Его собственный голос тоже казался низким. — Контроль над скоростью. Физики сошли бы с ума.

— Физика — это просто инструкция пользователя, которую вы написали сами для своего успокоения,— фыркнул голос. — Третье положение.

Противовес щелкнул, перескакивая через одно деление сразу на четвертое. Короткий противовес сдвинулся следом.

Мир схлопнулся.

Не стало ни стен квартиры, ни дивана, ни запаха гари. Исчезло ощущение собственного тела. Джон оказался нигде и везде одновременно. Перед ним — точнее, вокругнего — развернулась колоссальная структура.

Это напоминало бесконечную библиотеку или архив Судьбы. Миллионы, миллиарды полупрозрачных серебряных нитей уходили во все стороны пространства, сплетаясь в сложнейший лабиринт. Каждая нить вибрировала, издавая свой тон. Это были жизни. Все возможные варианты существования Джона Паттерсона и Лилиан Роуз.

Вот нить, где камень пролетел мимо. Она ярко-золотая, пульсирующая здоровьем. Вот черная, узловатая жила — где Лили разбивается о камни, а Джон сжигает побережье дотла, становясь безумным элементалем. Вот синяя, водянистая — где они никогда не встречались, и Джон умирает от банального инфаркта в сорок лет из-за ожирения и стресса в офисе.

Холодный ужас понимания обрушился на Джона. Третье положение часов открывало доступ к Паутине Вероятностей. К самой матрице причинно-следственных связей.

— Я могу видеть будущее, — выдохнул он, вернувшись в тело. Он сидел на том же диване, Лили держала его за руку, ее ногти больно впивались в кожу от испуга. — Я вижу ветки.

— Ты видишь карту,— поправил Кайрос. — Но карта — это не территория. Четвертое положение. Самое опасное.

Четвертый щелчок механизма отозвался болью в челюстях. Зубы заныли от вибрации изменяющегося континуума.

Алое ядро в центре часов полыхнуло, выстрелив лучом света прямо в грудь Джона. Это не было физическим светом. Луч состоял из чистой информации. Воспоминания, чувства, мышечная память — всё, что составляло личность Джона, пришло в лихорадочное движение.

Красная точка на циферблате отклеилась от текущего деления и поползла против часовой стрелки. Медленно. Один оборот. Два. Три. Она возвращалась в прошлое.

— Нет! — крикнул Джон, пытаясь остановить механизм свободной рукой. — Подожди! Объясни!

— Поздно,— равнодушно констатировал голос. — Ты нажал на курок. Механизм запущен. Ты выбрал ветку. Ту самую, единственную, где Элей промахивается, а базальт остается сухим. Ветку, где ваша встреча в библиотеке происходит солнечным днем, а не под дождем. Где никто не падает со скал.

— Но моя сделка! — взвыл Джон, глядя на Лили. Живая, теплая, совершенно здоровая Лили смотрела на него с нарастающим ужасом. — Моя плата! Потеря магии! Ты обещал, что я останусь пустым!

— Я обещал сохранить целостность этойвременной линии,— голос Кайрос теперь раздавался со всех сторон, искаженный эффектом Доплера. — А я перемещаю тебя на другую линию. Там ты родился другим. Там твоя бабка научила тебя зажигать свечи раньше, чем читать. Там ты пришел на пляж подготовленным. Там камня не было. Там вообще другие законы распределения стихийных даров.

Реальность вокруг начала рваться.

Знакомые обои в цветочек на стене пошли мелкой сеткой трещин, как пересохшая земля в пустыне. Трещины светились изнутри неоном. Диван под ними превратился в пиксельную кашу. Сама субстанция бытия оказалась хрупкой глиной, которую начали мять гигантские руки.

— Мы исчезнем здесь! — Лили вскочила на ноги, прижимаясь к Джону. Она чувствовала вибрацию распадающегося мира своей воздушной сутью. — Эта версия нас сотрется!

— Именно!— радостно подтвердил Кайрос. — Вы станете призраками в собственной истории. Вас пожрет парадокс. Разве это не восхитительно? Хотя постой… Я же говорил про цену, верно? Всегда нужно платить. Баланс требует компенсации. Нельзя просто переставить пешку на другую клетку доски. Кто-то должен занять ваше место в очереди на эшафот.

Часы в руке Джона стали невыносимо горячими. Красная точка стремительно приближалась к моменту удара. Пятнадцать минут назад. Десять. Пять.

— Кто?! — закричал Джон, перекрывая рев разрывающегося пространства. — Кто займет наше место?!

— Самый близкий узел связи,— сладко пропел Дух Времени. — Тот, чья судьба намертво пришита к вашей суровыми нитками Симбиоза. Тот, чье отсутствие создаст минимальную турбулентность в глобальном узоре, но спасет вас.

Механизм издал финальный, оглушительный звон. Бронзовый колокольчик кукушки, спрятанный внутри вековечного серебра, готовился прокричать полночь конца.

Взгляд Джона метнулся к Лили. Потом на собственные руки. Потом на дверь спальни, ведущей в комнату, где стояла гладильная доска с сожженной скатертью.

И тут понимание обрушилось на него свинцовой плитой. Холоднее любых вод Северного моря.

Симбиоз. Ментальная связь. Серебряная нить. Элей перерубила ее, потому что душа Лили ушла. Но нить существовала физически, биологически. Она была встроена в их синапсы. Если Лили не упадет… если камень не найдет ее головы… нить останется целой.

А значит, удар примет на себя тот, кто держит другой конец каната. Тот, чей разум настроен на ту же частоту. Тот, чьи нейроны сгорят первыми от резонансного скачка чужой смерти.

— Ты ублюдок, — прошептал Джон, глядя на мерцающие часы. — Ах ты, космическая мразь.

— Я всего лишь курьерская служба доставки справедливости,— хмыкнул Кайрос. — Приятного путешествия в новую жизнь. Постарайтесь не наступить на самих себя в коридоре.

— Джон, что происходит?! — Лили трясла его за плечи, но ее руки уже проходили сквозь ткань его куртки — молекулы их тел начинали терять сцепление с текущей реальностью. — Куда мы?!

Джон схватил ее лицо обеими руками, игнорируя то, что его ладони проходят сквозь плотность ее плоти, вызывая легкое покалывание статики. Он смотрел ей в глаза — те самые, чайные, с золотой каймой, которые он только что вспомнил ценой своей души и которые вот-вот потеряет снова.

— Закрой глаза, — приказал он. — Крепко. И не отпускай мою руку. Что бы ты ни услышала. Что бы ни почувствовала. Держись за меня.

— Я боюсь…

— Я знаю, — он поцеловал ее в лоб, вкладывая в поцелуй прощание с этим миром. — Прости меня. За всё. Особенно за то, что я сейчас сделаю.

Свободной рукой, той, что не держала Лили, он сжал корпус часов. Алое ядро пульсировало в такт с его собственным сходящим с ума сердцем.

Он довел короткий противовес до пятого, последнего деления. Того, что венчал механизм. Надпись, выгравированная микроскопическими буквами вдоль оси, гласила: «Fiat Justitia, Ruat Caelum». Да свершится правосудие, даже если небеса рухнут.

— Руай ат Каэлум, — повторил Джон, и его голос потонул в звуке лопающейся вселенной.

Удар был похож на падение лифта в шахте. Желудок остался где-то на уровне чердака, а кишки провалились в пятки. Давление сменялось вакуумом с частотой тысяча герц.

Свет погас. Звук умер. Осталось только ощущение бесконечного падения сквозь игольное ушко вероятности.

А затем — жесткий, жестокий удар о твердую поверхность.

Джон упал лицом во что-то влажное и холодное. Песок. Крупный, колючий северный песок. Штормовой ветер немедленно набросился на него, швыряя в лицо горсти водяной пыли.