Десятый вдох

Десятый вдох

Глава 1. Последний вдох у моря

Соленая пыль оседала на губах, оставляя вкус горького миндаля и далеких штормов. Лили запрокинула голову, подставляя лицо ледяному ветру с Северного моря. Небо над скалистым побережьем Эстфолла было низким, свинцовым, туго натянутым между вершинами базальтовых утесов. Оно не обещало дождя — оно само было дождем, который просто еще не решил, в какой форме ему удобнее обрушиться на землю: сплошной стеной или мелкой, пронизывающей до костей моросью.

Лили обожала это состояние мира на грани. Для большинства людей такая погода была поводом остаться дома с книгой и глинтвейном. Для нее же она звучала как симфония.

Она стояла на самом краю каменного карниза, нависающего над бушующей бездной. Внизу, метрах в двадцати под ее стоптанными туристическими ботинками, сходились с глухим ревом две стихии. Черная, маслянистая вода разбивалась о гранитные клыки скал, превращаясь в белую, яростную пену. Воздух здесь был плотным, почти осязаемым. Он пах озоном, гниющими водорослями и свободой.

Магия жила у Лили прямо под кожей, отзываясь на каждый порыв ветра легким покалыванием в кончиках пальцев. Ей не нужно было произносить заклинания или чертить руны. Она чувствовала воздушные потоки так же естественно, как собственное сердцебиение. Сейчас она позволила себе маленькую шалость. Сделав глубокий вдох, она потянула за невидимые нити давления. Тяжелый морской ветер послушно свернулся вокруг нее спиралью, создавая крошечный карман тишины. Рев волн стал глуше, словно она накрыла их толстым одеялом. Пылинки соли замерли в воздухе, зависнув перед ее лицом идеальной геометрической решеткой.

— Глупышка, — прошептала Лили сама себе, улыбаясь уголком рта, где притаилась едва заметная ямочка. — Играешь со спичками рядом с пороховой бочкой.

Ее наставник, старый магистр аэромантии из Праги, всегда ругал ее за эту беспечность. «Твоя сила, Элеонора, пропорциональна твоей безответственности», — скрипел он, когда Лили в очередной раз опаздывала на занятия, объясняя это тем, что помогала стае перелетных птиц выбрать правильное направление. Она ненавидела имя Элеонора, предпочитая сокращенную, легкую форму. Как воздух. Легкая, стремительная, немного неуклюжая в быту, но абсолютно невесомая в своей стихии.

Она опустила руки, развеивая воздушный купол. Соль снова ударила в лицо, а рев океана вернулся оглушительной пощечиной. Мир обрел свою первозданную громкость.

Лили решила пройти дальше вдоль кромки воды, туда, где скалы образовывали узкий, извилистый проход, известный местным рыбакам как «Пасть Левиафана». Прилив только начинался, слизывая черную грязь с основания утесов. Камни были скользкими от ила и микроскопических ракушек-блюдечек. Идеальное место для того, чтобы сломать ногу. Или шею. Любой здравомыслящий человек надел бы кошки или хотя бы взял палку. Но Лили шла вперед, балансируя на грани мокрого гранита, напевая себе под нос старую скандинавскую колыбельную. Ее походка была обманчиво расслабленной, чуть танцующей. Со стороны казалось, что гравитация относится к ней снисходительнее, чем к остальным смертным.

Она миновала первый поворот «Пасти». Здесь ветер завывал иначе — протяжно, тоскливо, находя идеальный акустический резонанс в расщелинах камня. Лили остановилась, зачарованная звуком. Закрыла глаза, пытаясь поймать частоту вибрации. Если направить поток воздуха вот сюда, в этот каменный мешок, можно заставить скалу петь голосом утопленника. Отличная идея для инсталляции на факультете…

Задний мысок ее правого ботинка соскользнул.

Это произошло мгновенно и одновременно мучительно медленно, как во сне. Подошва потеряла сцепление с покрытым тиной уступом. Мышцы икр рефлекторно сократились, пытаясь найти точку опоры, которой больше не существовало. Центр тяжести сместился. Лили взмахнула руками, инстинктивно призывая воздух, но паника сделала хватку грубой. Вместо мягкой воздушной подушки, которая могла бы замедлить падение, она создала хаотичный вихрь. Поток лишь сильнее толкнул ее в грудь, лишив остатков равновесия.

Мир перевернулся.

Свинцовое небо качнулось вверх, сменившись угольно-черной пастью моря. Последнее, что зафиксировало ее сознание прежде, чем затылок встретился с острым выступом базальта — это вспышка невыносимой, алмазной боли и мысль, абсурдная в своей бытовой нелепости: «Я забыла выключить утюг». А потом наступила абсолютная, звенящая пустота.

Джон стоял посреди шумного офиса страховой компании в Осло, методично вбивая данные клиента в таблицу Excel, когда его внутренний компас взорвался.

Это не было похоже на телефонный звонок или сообщение. Их связь с Лили была глубже, древнее, выкованная годами совместных практик и редким, опасным ритуалом Симбиоза Разумов. Это была серебряная нить, протянутая сквозь пространство, вибрирующая на частоте их душ. Обычно эта нить ощущалась как ровное, теплое тепло в солнечном сплетении, фоновый шум присутствия любимого человека.

А потом тепло исчезло.

На долю секунды Джона накрыло абсолютным вакуумом. Звон клавиш умолк. Голоса коллег, обсуждавших грядущий корпоратив, превратились в беззвучное движение ртов. Время схлопнулось в точку. А затем в образовавшуюся пустоту хлынул ледяной ужас.

Его согнуло пополам прямо над клавиатурой. Горячая, слепящая боль ударила в висок — не его боль, чужая, рваный отголосок удара о камень. Перед глазами полыхнуло красным. Запах озона и гниющих водорослей забил ноздри, настолько реальный, что он закашлялся, втягивая воздух офисного кондиционирования, показавшийся теперь затхлым и мертвым.

— Джон? Ты чего зеленый? Переел вчера шавермы? — окликнул его Свейн из-за соседнего стола.

Джон поднял голову. Его зрачки сузились в точки, а радужка, обычно спокойного карего цвета, сейчас напоминала раскаленные угли, подсвеченные изнутри гудящим ацетиленовым пламенем. Температура воздуха вокруг его кресла поднялась на пять градусов за секунду. Пластик монитора пошел легкой тепловой рябью.

— Лили, — прохрипел он.

Он вскочил, опрокинув стул. Ноги сами несли его к выходу, игнорируя недоуменные взгляды сотрудников. Он не бежал — летел, расталкивая плечами посетителей в вестибюле, плечом вынося тяжелую вращающуюся дверь. Холодный октябрьский воздух Осло ударил в лицо, отрезвляя, но не гася внутреннего пожара.

Ментальная карта вспыхнула в его сознании четче любого GPS. Север. Десять километров. Побережье. Скалы. Вода.

Он призвал огонь.

Для стороннего наблюдателя это выглядело бы пугающе: кожа Джона пошла трещинами из чистого света, одежда затрещала от жара, а асфальт там, где он делал первые шаги, начал плавиться, оставляя глубокие рубчатые следы. Ему нужно было быть там десять минут назад. Обычный бег убьет драгоценное время.

Трансформация заняла три секунды. Кровь в венах загустела, превращаясь в жидкий фосфор. Сердце забилось гулко, перекачивая не гемоглобин, а чистую плазму. Джон оттолкнулся от земли. Пламя вырвалось из подошв его кроссовок, создав реактивную тягу. Он понесся над крышами припаркованных машин, над трамвайными путями, превратившись в дымящуюся комету алого цвета. Прохожие внизу вскрикивали, указывая пальцами на небо. Полицейские сирены взвыв вдали, пытались преследовать аномалию, но безнадежно отставали.

Ветер свистел в ушах, выжигая влагу из глаз. Джон видел город сверху: серые коробки зданий, свинцовую ленту фьорда, желтые пятна лесов. Все это было декорацией. Единственной реальностью оставалась пульсирующая точка на севере, которая стремительно тускнела. Угасала.

Нет. Только не это. Мы же договорились. Мы прошли инициацию, мы выдержали Лабиринт Отражений. У нас впереди вечность, ты обещала.

Десять километров преодолелись меньше чем за минуту. Он рухнул вниз, гася инерцию выбросом пламени, и приземлился на колени на влажный мох в паре сотен метров от побережья. Трансформация отступила так же быстро, как и пришла. Жар схлынул, оставив после себя дрожь в мышцах и запах собственного опаленного тела.

Джон бросился к скалам.

Шторм усиливался. Волны теперь доставали до нижних тропинок, заливая их шипящей пеной. Он сорвал голос, крича ее имя: — Лили! Лилиан!

Эхо возвращало ему лишь вой ветра и грохот прибоя. Он бежал по скользким камням, рискуя каждую секунду сам полететь в воду. Его обостренные связью чувства работали как сонар. Он искал отпечаток ее ауры, след ее магии в пространстве. И нашел его. У самой «Пасти Левиафана».

Воздух там все еще дрожал от остаточного возмущения — спутанные, оборванные нити аэромантии, похожие на клочки паутины после бури. А ниже, среди острых зубов базальта, куда докатывались языки белой пены, лежало нечто бесформенное.

Время для Джона остановилось окончательно.

Мир потерял краски, став черно-белой фотографией. Он увидел ярко-рыжую куртку — дешевую синтетику, которую она купила на распродаже, потому что продавец сказал, что цвет напоминает ей закат в Аризоне. Куртка была разодрана на плече. Темные волосы, которые она каждое утро укладывала часами, слиплись от воды и крови в один сплошной, жуткий колтун.

Она лежала лицом вниз, неестественно вывернув левую руку. Из-под головы расползалось темное пятно, которое жадно впитывала холодная океанская вода.

Джон оступился, упал коленями в ледяную кашу прибоя. Боль от холода даже не пробилась сквозь тот бетонный саркофаг шока, в котором оказалось его сознание. Он пополз к ней, оскальзываясь на водорослях.

— Нет… нет-нет-нет, пожалуйста, только не дыхание моря, — бормотал он, его пальцы тряслись, когда он пытался перевернуть ее тело.

Он боялся прикоснуться к ней. Боялся увидеть ее лицо. Потому что знал. Знал еще тогда, в офисе, когда лопнула серебряная нить. Знал, когда падал камнем с неба. Но человеческая часть его души отказывалась принимать приговор.

Он схватил ее за плечи, переворачивая. Тело показалось ему пугающе тяжелым, лишенным той внутренней пружинки, которая делала Лили похожей на воробья.

Ее голова безвольно мотнулась.

И мир Джона Паттерсона, мага огня третьего ранга, разрушился.

Удар пришелся точно в левый висок. Рана была глубокой, рваной. Базальт срезал кусок кожи вместе с волосами, обнажив белую, как мел, височную кость. Но страшнее раны было ее лицо.

Оно было белым. Не бледным, а именно белым, цвета старых газет. Губы посинели. На ресницах застыл иней — странный, невозможный при такой температуре, микрокристалл, возникший от резкого перепада температур при контакте живого тепла с ледяной смертью.

Но самым чудовищным были ее глаза. Они были открыты. Широко, неестественно широко распахнуты навстречу свинцовому небу. Карие, теплые глаза Лили, в которых всегда плясали золотистые искорки смеха, сейчас смотрели в никуда. Абсолютно плоские, стеклянные блюдца. Взгляд остановился навсегда в ту миллисекунду, когда острый камень прервал полет ее мысли об утюге.

— Дыши, — просипел Джон, прижимая ухо к ее окровавленным губам.

Ни дуновения. Ни малейшего движения грудной клетки. Море уже начало свое дело: вода заполнила легкие, делая спасение невозможным даже для самого искусного целителя, если бы тот оказался здесь прямо сейчас. Прошло слишком много времени. Те несколько минут, пока он ехал из офиса, стали пропастью между жизнью и окончательным мраком.

Безумие овладело им мягко, почти ласково. Сначала ушла боль потери. Потом ушел страх. Осталась только чистая, дистиллированная ярость. Ярость на равнодушное море. На скользкий камень. На идиотский утюг. На саму смерть, которая посмела забрать самое светлое, что было в его жизни.

Его руки, сжимающие хрупкие плечи Лили, начали дымиться.

Сначала это был просто жар. Кожа девушки под его ладонями начала оттаивать, избавляясь от мертвецкого воскового налета. Затем камни вокруг них захрустели, покрываясь сеткой трещин от термического расширения. Джон открыл рот, и оттуда не вырвался крик — оттуда хлынуло чистое, бело-голубое пламя.

Он не управлял этим огнем. Огонь управлял им. Это была первобытная реакция Феникса на гибель пары. Магия, дремавшая в его роду столетиями, отреагировала на разрыв ментальной связи единственным известным ей способом — попыткой испепелить весь мир, причинивший боль.

Волосы на голове Джона вспыхнули, но он этого не чувствовал. Его собственная нервная система выгорала, заменяясь чистой проводимостью стихийной энергии. Температура вокруг него поднялась до тысячи градусов. Резина на его подошвах вспыхнула и стекла на камни черной жижей. Морская вода, касающаяся краев его одежды, обращалась в пар с оглушительным шипением, поднимая густые облака едкого тумана.

— Верни ее, — прорычал он, глядя в пустые глаза Лили. Капли его собственной крови — он прокусил щеку изнутри от напряжения — испарялись, не успев долететь до ее лица. — Слышишь меня?! Там, наверху! Где бы ты ни была, бог, дьявол, Пантеон Стихий! Она моя! Вы слышите?! Она дышит воздухом, а не вашей соленой блевотой! Верни. Мне. Мой. Воздух!

Небо ответило ему. Но не громом.

Сквозь клубы пара, сквозь рев шторма и треск пожирающего камни пламени, Джон услышал звук. Тихий, мелодичный смех. Он шел отовсюду — от ветра, от волн, от самих камней под его коленями. Женский смех, звонкий, как хрусталь, и холодный, как лезвие скальпеля.

Из водоворота у подножия скалы начала сгущаться фигура. Вода поднималась вверх, формируя высокий силуэт, сотканный из зеленоватой пены и лунного света. У фигуры не было четких черт лица, но Джон почувствовал на себе взгляд — тяжелый, изучающий, древний, как само дно океана.

— Какой забавный маленький пожар, — прошелестел голос, в котором смешались бульканье утопленников и шепот течений. — Ты горишь красиво, маг пепла. Но твоя игрушка принадлежит мне. Она упала в мои владения. Плоть стала грязью, кровь — солью. Таков закон Бездны.

— Закон?! — взревел Джон, и столб пламени ударил из его груди прямо в сторону водной сущности. Огонь встретил воду, и на мгновение образовалась стена слепящего белого пара. Когда она рассеялась, сущность осталась стоять, совершенно невредимая, лишь слегка помутнев цветом. — Я сожгу это побережье дотла! Я выпью океан! Дай мне вернуть ее душу, или я станцую на твоих костях, тварь!

Водная дева склонила голову набок. Смех прекратился. — Ты не можешь танцевать, когда твои кости станут пеплом, глупец. Твоя связь разорвана. Серебряная нить истлела. То, что делало ее Лили, сейчас растворяется в моей соли. Еще полчаса, и тебе некуда будет возвращать дух. Будет лишь мясо, которое ты так страстно пытаешься подогреть.

Джон посмотрел на Лили. На ее открытые, мертвые глаза. До него наконец дошло, что говорит это существо. Даже если он силой своего дара заставит ее сердце биться, даже если очистит легкие от воды — внутри будет пустота. Кукла. Скорлупа. Та самая жизнерадостная, неуклюжая девочка, любившая гулять под дождем, ушла по этой серебряной нити в великую темноту.

Ярость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив после себя выжженную пустыню отчаяния. Опора ушла из-под ног. Он рухнул на бок, увлекая за собой тело Лили. Обнял ее, прижимая к своей горящей груди, пряча ее лицо у себя на плече, словно пытаясь защитить от холодного взгляда морского божества.

Огонь вокруг него погас. Температура резко упала, и камни, перегретые добела, с жалобным треском начали лопаться от резкого охлаждения. По щекам Джона текли слезы. Они попадали на губы, и он чувствовал вкус — пресный, человеческий, бесконечно жалкий на фоне соленого величия смерти.

— Что ты хочешь? — спросил он севшим, сломанным голосом. Вся его магическая мощь, статус магистра, годы тренировок — всё обратилось в прах перед этим тихим вопросом. — Чего стоит выкуп?

Сущность из пены шагнула ближе. Теперь она возвышалась над ними обоими. Одна из ее рук, полупрозрачная, коснулась волос Лили. Вода не намочила их — она прошла насквозь, словно струя дыма. — Всегда есть цена, — промурлыкала тварь. — Равновесие требует компенсации. Жизнь за жизнь — это скучно и предсказуемо. Ваша любовь… ваша хваленая ментальная связь. Она уникальна. Аэромантия и Пирокинез, сплетенные воедино. Редкий коктейль для моих коллекций.

— Забери мою, — немедленно выдохнул Джон. — Возьми мое пламя. Всю мою ману. Оставь мне ровно столько, чтобы я мог дышать, и дай ей уйти. Я стану пустышкой. Навсегда.

Морская дева снова рассмеялась, и на этот раз в смехе звучало искреннее удовольствие. — Твоя душа сгорела бы в ее теле, мальчик. Вы связаны слишком тесно. Если я заберу твой огонь, ее сосуд рассыплется в прах от одного воспоминания о тепле. Нет. Мне нужно другое. Тебе ведь нужен последний вдох, верно? Тот самый, которым она подавилась?

Джон кивнул, не понимая, о чем речь, готовый согласиться на любое безумие.

— Я могу отдать тебе ее последнее воспоминание, — продолжила сущность. — Ту ничтожную бытовую мысль, с которой она умерла. Образ остывающего утюга. За это я заберу у тебя память о ней. Всю. Начиная с первой встречи в библиотеке университета и заканчивая сегодняшним утром, когда ты варил ей кофе. Ты забудешь ее лицо. Забудешь ее голос. Забудешь, как звучит ее смех. Ты будешь жить дальше, пустой внутри, но свободный от боли. А она… она уйдет в мой сад на дне. Целой. Спокойной. Без знания падения и удара. Красивый сон вместо уродливой смерти. Разве это не щедро?

Кровь отхлынула от лица Джона. Предложение было хуже любой пытки. Жить — значило помнить. Жить без памяти о Лили означало стать ходячим мертвецом, более мертвым, чем та, что лежала в его объятиях.

— Я лучше брошусь на эти камни вслед за ней, — выдавил он.

— Бросайся, — легко согласилась тварь. — Но сначала ты увидишь, как крабы начнут выедать ее глаза. Прилив усиливается. Через двадцать минут волны заберут ее в расщелину, откуда не достанет ни один ныряльщик. Она станет частью моего рифа. Хочешь оставить ее одну в темноте, маг? Решай. Песок в моих часах для ее мозга почти иссяк. Нейроны гибнут безвозвратно.

Это был шантаж высшего порядка. Удар ниже пояса. Любовь боролась в Джоне с эгоизмом, и проигрывала. Он смотрел на бескровное лицо Лили. Если он откажется, она действительно останется одна, брошенная им дважды — сначала на камнях, а теперь в холодной пучине. Но если он согласится…

— Кто… кто ты? — прошептал он.

— Можешь называть меня Элей, — ответила сущность. Имя прозвучало как всплеск весла по ночной воде. — Первая волна. Мать всех течений. И я даю тебе тридцать секунд, прежде чем предложу сделку следующему отчаявшемуся дураку. Их тут тонет предостаточно.

Джон зажмурился. Внутри него бушевал пожар, сравнимый с тем, что он устроил на берегу минутой ранее. Но это был пожар распада личности. Каждая клетка его существа кричала «нет». Каждое биение сердца, отравленное любовью, требовало сохранить святую память.

Но другая рука, та, что гладила мокрые волосы Лили, продолжала свое движение. Инстинкт собственника. Желание спасти. Хотя бы тело. Хотя бы возможность однажды прийти на эту скалу и знать, что ее похоронили достойно, а не переварили морские глубины.

— Хорошо, — его голос дрогнул, ломаясь на середине слова. — Я согласен. Забирай. Делай.

Элей наклонилась ниже. Ее туманное лицо оказалось в дюймах от лица Джона. — Слово сказано трижды. Пути назад не будет. Открой разум. Позволь мне взять то, что болит сильнее всего.

Холод, превосходящий холод любых глубин, вторгся в его череп.

Это не было похоже на сканирование мыслей. Это было похоже на медленное погружение рук в кипящую смолу. Элей копалась в его душе хирургически точно. Она нашла узел, сияющий ярче солнца — ядро его памяти, центрированный вокруг рыжеволосой девочки. Первый поцелуй под дождем. Совместные ожоги на пальцах от неудачных экспериментов. Ее храп, который она отрицала. Тот самый утюг, оставленный включенным в день их переезда в новую квартиру, из-за которого они чуть не сгорели прошлым летом. Миллиарды кадров, оттенков, звуков.

Элей захватила этот узел своими эфемерными пальцами и потянула.

Боль была физической. Джон закричал, выгибаясь дугой, царапая собственные предплечья до мяса. Казалось, ему снимают скальп без анестезии. Каждый извлеченный фрагмент памяти оставлял после себя кровоточащую пустоту.

Утюг…Образ раскаленной металлической пластины в его руках поблек, пожелтел, как старая газета, и рассыпался пеплом.

Ее улыбка…Золотистые искорки в глазах погасли.

Запах ее шампуня…Ноздри дернулись, ловя пустоту.

Процесс занял не больше десяти ударов его заходящегося в аритмии сердца. А затем последовал второй акт. Холод отпустил его разум, сменившись странным, ватным теплом. Элей повернулась к телу Лили. Наклонилась и выдохнула — если у тумана может быть дыхание — прямо в приоткрытый, синюшный рот девушки.

Никакой голливудской магии не случилось. Не зажегся свет. Не забилось сердце. Произошло нечто гораздо более тихое и жуткое. Синюшность начала уходить с губ. Кровь перестала сочиться из разбитого виска, запекаясь идеально ровным струпом. Рана словно закрылась сама собой, превратившись в гладкий, белый шрам. Лицо Лили разгладилось, теряя маску предсмертной муки. Она больше не выглядела как жертва кораблекрушения. Она выглядела как человек, уснувший на пляже после долгой прогулки. Глубоким, здоровым сном.

Элей выпрямилась. В ее туманной руке теперь клубился сгусток черного дыма, внутри которого металась искаженная, отчаянная мысль: «Я забыла выключить утюг».

— Твой взнос принят, — прошелестела Элей. — Живи с миром, который ты выбрал. А девочку я провожу. Скажи спасибо, что я сегодня сыта и ленива. Иначе взяла бы и твое пламя тоже. Уж больно ты вкусно горишь.

С этими словами сущность из пены и лунного света осыпалась обратно в воду тысячами капель, которые тут же смешались с волнами, не оставив после себя ничего, кроме запаха йода и вселенской тоски.

Тишина вернулась оглушающая. Шторм словно выключили поворотом рубильника. Волны перестали биться в истерике, приняв размеренный, монотонный ритм. Чайки, прятавшиеся от бури, робко закричали где-то вдалеке.

Джон остался лежать на мокром граните, придавленный телом Лили.

Он тяжело, со свистом втянул воздух. Соленый, влажный, живой. Он ожидал почувствовать облегчение. Торжество. Победу. Ведь сделка удалась. Она жива. Ну, технически. Врачи смогут откачать ее, запустить сердце. У нее будет будущее.

Он попытался вспомнить, какого цвета у нее глаза.

Карие? Серые? Голубые?

Цвет ускользал. Словно он пытается описать оттенок стен в комнате, из которой вышел пятьдесят лет назад. Он напряг память, пытаясь вызвать в воображении ее лицо.

Перед внутренним взором вставал лишь размытый овал. Рыжая куртка. Кажется, веснушки? Или это капли грязи? Он не знал. Он знал, что любит кого-то. Любил. Чувство осталось тяжелой, теплой гирей в груди. Но объект этого чувства стерся, превратился в абстракцию. В статистическую погрешность.

Он провел рукой по лицу Лили, отводя прилипшую прядь волос со лба. Кожа была теплой. Почти нормальной. Чудо исцеления сработало безупречно.

— Прости, — сказал он в пустоту. Но слово не имело веса. Он извинялся перед незнакомкой.

Где-то далеко, на другом конце города, в квартире, которую они снимали вместе, продолжал работать утюг, прижатый к старой льняной скатерти. Ткань уже начала дымиться, но Джон об этом не знал. Да и если бы узнал, вряд ли бы смог вспомнить, чья это была скатерть и почему ее нельзя было портить.

Он собрал остатки сил. Нужно было действовать. Скоро начнется настоящий прилив, и тогда даже совершенная сделка с Элей потеряет смысл — море заберет их обоих.

Джон уперся руками в камень и столкнул тело Лили со своих колен. Звук, с которым она ударилась о гальку, показался ему чужим и неправильным. Он действовал механически, как заводная кукла. Снял свою куртку, промокшую от пара и брызг. Завернул в нее девушку, стараясь не смотреть на идеальное, лишенное памяти лицо. Перекинул неподвижный, но странно легкий сверток через плечо.

Поднялся на ноги. Колени дрожали. Во рту стоял привкус пепла и дешевого офисного пластика.

Он сделал шаг прочь от воды. Затем второй. Третий.

Каждый шаг отдавался тупой болью в висках — фантомной болью утраченных воспоминаний. Он нес домой чужого человека, спасенного ценой собственной души, и единственное, что он знал наверняка — завтра утром, заваривая кофе, он не поймет, зачем сварил две порции.

Глава 2. Молитва отчаявшегося

Асфальт под ногами казался раскаленным. Джон бежал по старой военной дороге, петляющей между скалами и редким сосняком, не чувствуя ни веса тела Лили на своем плече, ни ледяного ветра, пробирающегося сквозь прожженную в нескольких местах куртку. Его легкие горели огнем — настоящим, магическим пламенем, которое клокотало в груди, пытаясь вырваться наружу от переизбытка адреналина и паники.