Десятый вдох

Он выскочил на парковку у подножия холма, где оставил свой старенький «Сааб». Машина была припаркована криво, одним колесом заехав на бордюр. Ключ никак не попадал в замок зажигания. Пальцы Джона дрожали так сильно, что суставы побелели. Металл лязгнул о металл раз, другой, третий. На четвертый раз ключ просто согнулся.

— Да чтоб тебя! — взревел он, ударив ладонью по рулю.

От удара сработала подушка безопасности. Ткань с оглушительным хлопком выстрелила ему в лицо, отбросив голову назад. Нос хрустнул. Боль отрезвила его лучше любого нашатыря. Кровь хлынула на губы, соленая, горячая. Он рванул опавшую подушку, сорвал крепления и выбрался из машины.

До города десять километров. Бежать с телом на руках он не сможет — через километр мышцы откажут, а пульсирующая агония в голове от разорванной ментальной связи превратит его в пускающего слюни идиота. Оставлять ее здесь одну, даже завернутую в куртку, было нельзя. Прилив начнется через час, и туман уже начал выползать из низин, густой и белый, как кипяченое молоко.

Решение пришло само собой, дикое и единственно верное для человека, чья нервная система сейчас работала на чистом кортизоле и магии.

Джон вернулся к обрыву, туда, где камни были сухими. Аккуратно, почти нежно, опустил тело Лили на плоский валун, предварительно подстелив свою собственную рубашку. Она лежала неподвижно. Слишком неподвижно. Даже во сне люди дышат. У нее же грудная клетка была каменной. Идеальная восковая фигура, над которой потрудился гениальный, но безумный скульптор.

Его било крупной дрожью. Не от холода — внутри него самого сейчас плавилась сталь. Магический откат после сделки с Элей наступал волнами. Каждый раз, когда он пытался вспомнить, почему этот бледный рот кажется ему родным, затылок простреливала боль, похожая на вбивание гвоздя. Но чувство долга осталось. Оно сидело глубже памяти, в костном мозге. Доставить домой.

Первым делом нужно было согреть ее. Температура ее тела падала. Гипотермия убьет то немногое, что оставила ей морская тварь, быстрее, чем это сделает время.

Джон упал на колени рядом с ней. Положил обе ладони ей на солнечное сплетение. Закрыл глаза.

Призыв огня всегда начинался с центра. Нужно было найти ту искру, что дремлет в каждой живой клетке. Обычно она отзывалась мгновенно, радостным рыком голодного зверя. Сейчас… сейчас было иначе. Зверь был ранен. Он забился в самый темный угол души и глухо рычал оттуда, отказываясь выходить. Каждое движение маны отдавалось эхом пустоты там, где раньше вибрировала серебряная нить Лили.

— Давай, — прохрипел Джон, впиваясь ногтями в ткань своей рубашки на ее груди. — Ради всего святого, давай!

Он толкнул энергию. Тонкую струйку плазмы по меридианам рук.

Кожа Лили пошла красными пятнами. Это не был здоровый румянец. Это был ожог первой степени. Джон слишком сильно давил, его контроль рассыпался вместе с рассудком. Запахло палеными волосами.

— Прости, прости, я… я осторожнее, — зашептал он, сбивая жар кончиками пальцев.

Он попытался действовать тоньше. Создать вокруг нее кокон теплого воздуха. Воздух подчинялся еще хуже. Пирокинетик до мозга костей, он никогда не владел аэромантией, даром Лили. Попытка нагреть молекулы газа без использования чистого пламени выглядела жалко. Вокруг них закружился пыльный смерч, бросая песок в открытые, стеклянные глаза девушки.

Джон зарычал от бессилия и переключился на то, что умел лучше всего. Он сформировал в ладонях плотный шар плазмы величиной с яблоко. Светящийся, гудящий от напряжения сгусток абсолютного тепла. Он медленно, миллиметр за миллиметром приблизил его к ее боку, удерживая на расстоянии десяти сантиметров. Жар должен был проникнуть внутрь, разогнать кровь, заставить сердце сделать хотя бы один неуверенный толчок.

Прошло пять минут. Десять.

Шар жег его собственные руки, мускулы предплечий ходили ходуном от колоссального напряжения. Лицо Джона покрылось испариной. Капли пота смешивались с кровью из разбитого носа и падали на закрытые веки Лили.

Ничего. Абсолютно ничего. Ни единого сокращения диафрагмы. Ее тело оставалось набором остывающих биологических тканей. Тепло грело лишь поверхность, создавая чудовищный контраст: снаружи — летнее полуденное солнце, внутри — арктическая стужа смерти.

Джон развеял плазму. Ладони болели невыносимо, кожа пошла пузырями. Он посмотрел на свои руки, затем на нее. Логика кричала, что пора остановиться. Что нужно вызвать скорую, пусть они зафиксируют смерть, заберут тело в морг. Пусть все будет по протоколу. Человеческому, понятному, холодному протоколу.

Но человеческое в Джоне закончилось там, на скалах, вместе с памятью о цвете ее глаз.

Он наклонился ниже. Прижался ухом к ее губам, задержав собственное дыхание. Тишина.Ни малейшего движения воздуха. Только ритмичный, равнодушный шум прибоя внизу.

Тогда он сделал то, что делают герои плохих мелодрам. То, что делают люди, исчерпавшие все научные и магические доводы перед лицом вечности.

Он зажал ей нос пальцами. Накрыл ее рот своим, вкладывая в это касание всю оставшуюся нежность вселенной, которая стремительно сжималась до размеров этого холодного камня. И выдохнул.

Воздух пошел тяжело, преодолевая сопротивление окоченевших связок. Грудь Лили приподнялась — механически, движимая давлением его легких. Джон отстранился. Грудь упала с тихим, влажным всхлипом. Вода, та самая древняя вода Северного моря, булькнула в мертвом горле.

Снова. Глубже. До боли в щеках. Раздуть угли, которых нет. Поднять мертвый корабль со дна.

Вдох. Выдох. Пауза. Вдох. Выдох.

Ритм искусственного дыхания вошел в резонанс с ритмом волн. Однообразный, гипнотический, сводящий с ума цикл. Сорок циклов. Шестьдесят. Девяносто.

Джон оторвался от ее губ, тяжело дыша. Его собственная кровь капала ей на подбородок. Красные бусины на белой коже.

— Дыши! — крикнул он, отвешивая ей легкую пощечину. Звук получился плоским, неприятным. — Очнись, черт возьми! Ты обещала научить меня готовить рамен, ты обещала съездить со мной в Берген смотреть северное сияние! Какого черта ты спишь?!

Он схватил ее за плечи и начал трясти. Голова Лили безвольно моталась из стороны в сторону, как у сломанной куклы.

— Я отдал всё! — голос Джона сорвался на визг, пугающе высокий для мужчины его комплекции. — Всё, слышишь?! Я продал душу этой морской суке! Я забыл твою улыбку, твой смех, запах твоего дурацкого цветочного чая! Я выгреб из себя самое дорогое, чтобы тебе не пришлось лежать на дне с крабами! Так вставай! Обязана встать!

Он отпустил ее плечи и снова сложил руки замком. Надавил на грудину. Хруст. Это сломалось ребро. Сухой, отчетливый звук ломающейся кости. Для реанимации это нормально, учили их на курсах спасателей. Сломанное ребро — признак того, что нажатие достаточно глубокое, чтобы продавить остановившееся сердце.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Надавливания следовали одно за другим, превращая грудную клетку в месиво. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. — Ну же! — орал он в серое небо. — Искра! Дай мне хоть искру! Электростимуляция! Любой маг воды смог бы запустить электролиты! Где вы все, святые ублюдки, когда надо?!

Он прекратил массаж. Замер, нависнув над ней, опираясь руками о камень по бокам от ее головы. Его мир сузился до этого белого лица. Безумие отступало, оставляя после себя выжженное поле абсолютной, звенящей пустоты. Сделка с Элей оказалась насмешкой. Ему оставили способность чувствовать горе, но отобрали причину этого горя. Он плакал по чужому человеку, чьего имени даже не мог вспомнить.

И тогда прорвало дамбу.

Это не были обычные слезы. Когда плачет обычный человек, его горе эгоистично — мы сожалеем о том, чего нам будет не хватать. Слезы Джона были актом чистой, разрушительной воли. Каждая капля, срывающаяся с его ресниц, несла в себе заряд стихийной энергии. Они светились изнутри тусклым багровым светом, словно капли расплавленного рубинового стекла.

Они падали на серый прибрежный песок.

И песок вскипал.

Там, куда падала первая слеза, образовалась воронка из раскаленного стекла. Вторая создала идеально ровную полусферу кварца. Третья сплавила песчинки в черный обсидиан. Джон не замечал этого. Склонившись над ней, сотрясаясь в беззвучных рыданиях, он заговорил. Сначала тихо, потом все громче, пока шепот не превратился в гулкий, заполняющий побережье бас:

— Кто-нибудь… — прошептал он в никуда. — Мне плевать кто. Если ты есть. Бог Авраама, Исаака и Иакова, которому молится моя бабка в своей церкви под Псковом… Великий Пантеон Стихий, Огонь, Земля, эта проклятая Вода, что забрала ее… Древние Титаны, Спящие в Марианской впадине… Демоны Четвертого Круга, приходящие за неоплатными долгами…

Он поднял залитое кровью и слезами лицо к небу. Низкие облака висели так близко, что казалось, можно дотронуться до них рукой.

— …Светлые Архангелы с золотыми мечами, если вам вообще есть дело до одного глупого пирокинетика и девчонки, которая любила считать чаек… Все вы! Слышите? Я обращаюсь ко всем сразу! Я нарушаю закон Равновесия! Я плюю на вашу Великую Нейтральность!

Он задрал рукав прожженной куртки. Достал из кармана джинсов швейцарский нож. Щелкнуло лезвие. Одним резким движением он полоснул по левой ладони. Кровь брызнула густая, темная, пахнущая железом и сгоревшим порохом — его личная метка мага.

— Заберите остальное! — выкрикнул Джон, размахивая окровавленной рукой, разбрызгивая алые капли на ее одежду, на камни, на воду. — Хотите мою жизнь? Забирайте! Прямо сейчас. Остановите мое сердце. Заставьте мои легкие лопнуть. Я отдаю вам свое право на завтра. Свое будущее. Свою свободу. Всё, что осталось в этом гребаном сосуде, берите оптом! Но вытащите ее. Верните. Почините. Воскресите. Я требую исключения из правил! Я предлагаю сделку любому, кто услышит!

Он стоял на коленях посреди импровизированного алтаря из спекшегося песка, истекая кровью, глядя в равнодушное скандинавское небо широко раскрытыми, абсолютно сумасшедшими глазами.

— Слышите меня?! — проревел он так, что стая птиц испуганно взлетела с дальнего утеса. — Я, Джон Паттерсон, сын Эдварда, внук ведьмы Агаты, отрекаюсь от статуса нейтрала! Я объявляю войну вашему порядку! Если она не откроет глаза в ближайшие тридцать секунд, я буду сжигать храмы. Я высушу реки. Я стану чумой вашего мира, пока вы не вернете мне мою лили!

Наступила тишина.

Такая глубокая, какой не бывает даже в вакууме. Ветер умер. Чайки замерли в воздухе, повиснув нелепыми чучелами. Даже море перестало шуршать галькой, втянув языки волн обратно в пучину. Весь полуостров Эстфолл, вся Норвегия, весь мир зависли в одной точке времени.

Давление упало. Уши заложило ватой, а затем в этой абсолютной пустоте раздался звук. Тихий, сухой щелчок, похожий на взводимый курок или на поворот гигантского ключа в невидимом замке.

Облака прямо над головой Джона начали вращаться. Медленно, против часовой стрелки, образуя идеальную спиральную галактику жемчужного цвета. Центр спирали стал истончаться, прогибаясь вниз, к земле. Пространство затрещало по швам, как дешевая ткань. Воздух потерял влажность и запах соли. Теперь он пах озоном, старым пергаментом и пылью библиотек, которые никто не открывал тысячу лет.

Из центра воронки начало проявляться свечение. Не теплое золото солнца и не агрессивный багрянец ада. Это был цвет стерильной белизны, разбавленный серебром лунного света и синевой полярной ночи.

Фигура опускалась медленно, игнорируя законы гравитации. Она не шла по воздуху — она собиралась из самих фотонов, уплотняясь с каждым мгновением.

Сначала возник контур длинного, до пола, одеяния, напоминающего судейскую мантию, сотканную из застывшего дыма. Затем появились очертания широких плеч. Рост фигуры превышал два метра, и каждое ее движение заставляло пространство слегка искажаться, двоиться, словно смотришь через толстый слой плохого стекла.

Она — ибо силуэт обладал женственными, хоть и строгими линиями — остановилась в полуметре над землей. Босые ноги, состоящие из текучего жидкого серебра, не коснулись песка. Песок под ними замедлил свое падение, каждая песчинка зависла в воздухе, пойманная в янтарь мгновения.

Джон смотрел на нее снизу вверх. Он больше не кричал. Адреналин вытек из него вместе с кровью из порезанной ладони. Остался только липкий, холодный ужас существа, призвавшего нечто настолько могущественное, что оно может уничтожить Солнечную систему одним вздохом.

Гостья медленно подняла руку. Рука не имела четких анатомических деталей — пальцы удлинялись и утончались, заканчиваясь светящимися иглами. Она указала на грудь Лили.

Голос, который прозвучал следом, не имел источника. Он родился прямо в центре черепа Джона, заполнив собой каждую полость, каждый нерв. — Ты нарушил Завет Неприкосновенности Потока.

Голос не был гневным. В нем не было эмоций вообще. Ровный, математически точный баритон, которым могла бы говорить сама энтропия.

— Я знаю, — просипел Джон. Горло пересохло. Он кашлянул, выплевывая сгусток крови. — Я в курсе условий. Я готов платить.

Фигура плавно повернула голову. Лицевой части у нее не было — там клубилось такое же жемчужное облако, в глубине которого вспыхивали и гасли созвездия. Но Джон чувствовал взгляд. Взгляд триллиона глаз, смотрящих одновременно из прошлого и будущего.

— Ты призвал всех. Свет, Тьму, Хаос, Порядок. Вы, смертные, делаете это постоянно, когда ваши хрупкие сосуды дают течь. Вы предлагаете жизни, души, континенты. Смешно.— Облако на месте лица дрогнуло, имитируя вздох. — Но сегодня твоя ставка принята. Не всеми. Мною.

Пространство вокруг нее пошло мелкой рябью. Джон заметил, что капли его крови, висящие в воздухе, перестали падать. Время здесь действительно текло иначе.

— Кто… кто ты? — выдавил Джон.

Фигура вытянула вперед вторую руку. Между ее ладонями натянулась тонкая, вибрирующая нить золотистого света. Она пульсировала в такт чему-то невидимому.

— У меня много имен. Мойры называют меня Необходимостью. Ваши ученые дали мне индекс Тау-прим. Священники вашей секты огнепоклонников поминают меня в своих еретических текстах как Карающую Линейку. Но для таких, как ты, существ, живущих исключительно в текущем моменте, у меня есть более простое имя.

Ее рука — теперь уже вполне человеческая, женская, с длинными пальцами — опустилась вниз и коснулась лба Лили. Там, где под кожей скрывался эпифиз. Палец прошел сквозь кожу, кость и мозг, не оставив видимого отверстия, лишь слабое голубоватое свечение под покровами.

— Меня зовут Кайрос. Я есмь Благоприятный Момент. Я — тот единственный миг между вдохом и взрывом гранаты. Я — пауза между ударом сердца и последним хрипом. Я — Дух Времени. И я крайне недоволен тем, что ты пытаешься обмануть физику трупным окоченением.

Джон сглотнул. Имя отозвалось в его душе похоронным звоном. Древние боги. Те, кто существовал до разделения на ангелов и демонов. Хранители законов Вселенной.

— Тогда исправь это, — дерзко бросил Джон, собрав остатки своей наглости. — Ты же Повелитель Моментов. Найди момент, когда камень еще не коснулся ее головы. Перезагрузи файл.

Кайрос убрала палец от головы Лили. Та осталась лежать прежней восковой куклой. Дух Времени перевел свой бесформенный взор на Джона.

— Невозможно. Линия причинности закалена. Камень упал. Череп треснул. Вода вошла в альвеолы. Чтобы отменить это событие, мне пришлось бы переписать траекторию каждого атома в радиусе пяти километров за последние семнадцать минут. Это вызовет каскадный коллапс вероятностей. Ваш город перестанет существовать. Допустимые потери неприемлемы.

— Значит, всё зря? — голос Джона дрогнул. — Эта тварь из моря… Элей… она украла память напрасно?

— Элей — паразит. Комар на теле океана. Она торгует иллюзиями покоя. Она дала твоей девушке анестезию перед смертью, не более. Но она затронула мой сектор ответственности. Сон — это тоже течение времени. А она прервала его течение грубым вмешательством.

Кайрос посмотрела на горизонт. Солнце, скрытое за тучами, пыталось пробиться лучом, и этот луч запутался в складках ее дымчатой мантии.

— Однако…— продолжила она, и в бесконечном голосе впервые промелькнула интонация, похожая на любопытство. — Однако сделка, заключенная тобой, уникальна. Ты обменял воспоминания на отсутствие посмертных травм. Формально контракт закрыт. Объект чист. Но объект биологически инертен. Нет анимы. Душа ушла по Серебряной нити, которую перерубила Элей.

— Так верни ее! — снова взвыл Джон, делая шаг вперед. Жар его собственной магии рефлекторно дернулся защитить хозяина, опалив рукав мантии Кайрос. Дух Времени даже не шелохнулся, лишь край ее одежды осыпался пеплом. — Засунь ее обратно! Скажи, куда идти! Я найду эту нить, я проплыву через Лимб, я…

— Ты не пройдешь и первого фильтра,— отрезала Кайрос. — Ты силен, мальчик. Твоя ярость способна плавить базальт. Но ты слеп. Ты пытаешься починить сложный часовой механизм ударами молотка. Душа Лили сейчас находится в Заливе Отражений. Она видит свою жизнь наоборот, растворяясь в свете. Через три часа по вашему исчислению она станет чистым квантом информации и потеряет возможность реинкарнации в этом цикле. Навсегда.

Три часа. Срок, озвученный Элей. Джон почувствовал, как надежда, мерзкая, цепляющаяся за стенки желудка, поднимает голову.

— Три часа, — повторил он. — Дай мне эти три часа. Скажи, как вернуть ее. Какой ритуал провести? Чьей кровью расписаться?

Кайрос медленно опустила руки вдоль тела. Золотая нить между ее ладонями исчезла. Вместо этого из кончиков ее пальцев начала сочиться вязкая, черная субстанция, похожая на старую ртуть. Она капала вниз и впитывалась в песок, который тут же замерзал, покрываясь узорами идеальной геометрии.

— Проблема не в печати,— произнесла она. — Проблема в носителе. Душа похожа на ветер. Ей нужен парус. Твое предложение отдать жизнь романтично, но бесполезно. Твоя жизнь — это биологическое электричество. Оно поддерживает работу мышц, но не является строительным материалом для личности. Тебе нужна эссенция. Первородный код творения.

— Где его взять? — Джон пошатнулся. Кровопотеря брала свое, комната перед глазами начала медленно кружиться. — В Ватикане? В пирамидах?

— Здесь,— Кайрос ткнул пальцем-светом в грудь Джона. — И здесь.— Палец переместился на лоб Лили. — Вы оба являетесь носителями редких мутаций. Ты — катализатор. Источник избыточной кинетической энергии. Она — конденсатор. Аэромант высшей пробы, способная удерживать структуру сознания в турбулентных потоках. Ваша связь… ваш Симбиоз… создал уникальный резонанс. Частоту, на которой поет сама Вселенная.

Джон нахмурился, пытаясь собрать распадающиеся мысли. — Резонанс убил ее. Камень срезал частоту.

— Камень срезал физическую оболочку,— терпеливо, как ребенку, пояснила Дух Времени. — Но частота осталась в эфире. Она звенит. Я слышу этот звон. Он раздражает слух. Словно оборванная струна контрабаса.

Кайрос сделала шаг вперед. Расстояние между ними сократилось. Теперь ее лицо находилось в дюймах от лица Джона. Из клубов жемчужного дыма на него смотрели два вертикальных зрачка, черных, как провалы в бездну.

— Я могу дать тебе инструмент. Способ соединить оборванное. Но цена изменится. Жизнь за жизнь — это арифметика для крестьян. Мы переходим в высшую математику.

— Назови цену, — выдохнул Джон. Он был готов продать родину, честь и умение ходить ради одного-единственного мига, в котором она откроет глаза.

Кайрос протянула руку. На ее ладони лежал предмет, которого секунду назад там не было. Небольшой, размером с фалангу пальца, кристалл. Внутри него метался крошечный вихрь. Иногда он принимал форму птицы, иногда — языков пламени, иногда — профиля Лили.

— Этот осколок содержит чистую темпоральную энергию. Ветвь реальности, где камень пролетел мимо. Параллельный кадр пленки. Если ты внедришь его в ее сердечный узел и разрядишь, структура ее тела перестроится согласно этому кадру. Рубцы исчезнут. Вода выйдет из легких. Сердце запустится.

Джон жадно смотрел на кристалл. Надежда стала почти болезненной.

— Просто дай его мне.

— Я не даю. Я инвестирую,— поправила Кайрос. Кристалл поднялся с ее ладони и поплыл по воздуху к лицу Джона, излучая мягкое тепло. — Чтобы стрела долетела до цели, тетива должна быть отпущена. Закон сохранения импульса распространяется и на судьбы. Если я потрачу энергию на восстановление этой конкретной ветки вероятности, баланс потребует изъятия аналогичного объема потенциала из другого сектора.

— Из какого? — прошептал Джон, боясь дышать, чтобы не спугнуть видение спасения.

Кайрос указала на закатанный рукав Джона, на свежий, кровоточащий порез на его ладони.

— Из твоего дара.

Сердце Джона пропустило удар. — Моей магии? Забирай. Я стану обычным человеком. Мне плевать.

Дымчатые черты Кайрос исказились в подобии снисходительной усмешки. — Твоя магия — побочный продукт. Генетический шум. Нет. Я заберу твой потенциал развития. Ту часть тебя, которая отвечает за трансцендентность.

Она коснулась пальцем своего собственного виска. — Люди делятся на две категории, Джон Паттерсон. Те, кто проживает отведенный срок. И те, кто способен эволюционировать в Высшие Формы. Пробужденные. Те, чьи души после смерти становятся частью коллективного разума, архитекторами миров, хранителями Границ. Ты принадлежал ко второй категории. Твоя душа имела коэффициент преломления девять единиц. После смерти ты должен был стать младшим регистратором Кармического Бюро. Хорошая карьера для бессмертия.

Кристалл подплыл вплотную к груди Джона. — Я забираю твои крылья, прежде чем они успели вырасти. Я запечатываю твой дух в рамках человеческого цикла. Ты родишься, проживешь обычную, серую, ничем не примечательную жизнь длиной в семьдесят-восемьдесят лет, будешь страдать от налогов и болей в спине, состаришься и умрешь в одиночестве или окружении внуков. Никакой магии. Никаких знаков свыше. Никакого голоса Вселенной в твоей голове. Полная духовная кастрация. Ты станешь пылью. Окончательно и бесповоротно.

Удар был сильнее, чем новость о смерти Лили. Осознание собственной исключительности, пьянящее чувство причастности к тайнам мироздания — всё это было фундаментом личности Джона. Магия была не просто силой. Она была доказательством того, что он имеет значение. Что он больше, чем цифры в зарплатной ведомости страховой компании.

Стать никем. Обычным мясным автоматом. Навсегда потерять способность зажигать свечи взглядом.

— Делай, — сказал он, не узнавая собственного голоса. Он звучал ровно. Слишком ровно. — Мне всё равно, кем я буду в следующей жизни. Мне важно, с кем я буду в этой.

Кайрос смотрела на него бесконечно долго. Века текли в ее глазах-провалинах. — Какая расточительность,— наконец констатировала она. — Любовь вида Homo Sapiens — самое неэффективное топливо во Вселенной. И самое яркое.

Она щелкнула пальцами свободной руки.

Время рухнуло обратно в привычное русло. Ветер завыл. Море ударило о берег.

Кристалл из временной ветви вонзился в грудь Джона. Физической боли не было. Было ощущение, будто через грудную клетку пропустили высоковольтный кабель. Энергия рванула вниз, сквозь диафрагму, сквозь мышцы живота, ища цель.

Джон, действуя на чистых инстинктах, перехватил кристалл, ставший вдруг горячим, как ядро звезды, и резко развернулся к телу Лили.

— Откройся, — прорычал он, занося руку над ее левым соском, прямо над сердцем.

Кожа Лили разошлась под его пальцами, не оставив раны — края сомкнулись сразу же, как только кристалл провалился внутрь грудной полости.

Джон нажал. Впрыснул в артефакт всю оставшуюся в нем жизненную силу, всё отчаяние, всю любовь, приправленную вкусом собственной крови.

Кристалл внутри тела Лили вспыхнул ослепительно-белым светом.

Раздался звук, похожий на треск разрываемого полотна. Плоть, мышцы и кости девушки пришли в движение. Это не было похоже на конвульсии. Это было омерзительное, захватывающее зрелище обратной анатомии. Сломанные ребра с влажным хрустом встали на место. Рассеченная кожа на виске сошлась, затягиваясь розовым рубцом. Синюшный оттенок кожи сменился молочной бледностью, а затем — легким персиковым румянцем.

Лили выгнулась дугой, отрывая спину от камня. Из ее рта хлынул столб черной морской воды, смешанной с песком. Она кашляла, захлебываясь, содрогаясь всем телом, пытаясь вдохнуть воздух обожженными легкими.