Старая Сибирь

И всё-таки значение этих связей было огромным. За несколько столетий до похода Ермака русские люди уже знали, что за северным Уралом находятся населённые земли, откуда поступает ценнейшая пушнина. Существовали маршруты, опыт дальних путешествий, сведения о народах Зауралья и сама привычка смотреть на пространство за Камнем не как на край света. Более того, за право пользоваться этими дорогами уже шла борьба внутри самой Руси. С XII века суздальские князья пытались перехватывать новгородских данников; позднее Устюг оказался важнейшим конкурентом Новгорода, а с XIV века за северные пути всё настойчивее взялась Москва. В конце XIV — начале XV века соперничество выливалось даже в новгородские походы на Устюг.

Поэтому история русского появления в Сибири начинается не с одного героического броска через горы. Она начинается гораздо менее эффектно — с мехов, лодок, волоков, торговых расчётов, неясных договорённостей и людей, которые уходили всё дальше на северо-восток, потому что там можно было добыть то, что дорого ценилось дома и за морем. Государственные границы ещё оставались расплывчатыми, само слово «Сибирь» для этих земель ещё не имело позднейшего значения, но направление движения уже возникло.

И именно поэтому следующей остановкой нашего рассказа должна стать Югра — та самая земля за Камнем, где задолго до Ермака русские впервые непосредственно столкнулись с миром Западной Сибири.

2.2. Югра за Камнем

Для средневекового новгородца Уральские горы были не Уралом в современном смысле. Их называли просто Камнем, а лежавшая за северной частью хребта земля была известна как Югра. Само это название в древнерусских источниках относилось прежде всего к угорскому населению Северного Приуралья и Западной Сибири — предкам современных хантов и манси. Уже «Повесть временных лет» под 1096 годом приводит рассказ новгородца Гюряты Роговича о Югре, живущей где-то далеко на северо-востоке, в горах. Рассказ этот наполовину состоит из вполне реальных сведений, наполовину — из средневековой фантастики: неизвестные народы легко оказывались соседями тех, кого, по легенде, Александр Македонский некогда запер среди северных гор. Но для нас важнее другое: за несколько столетий до Ермака на Руси уже знали о людях, живущих по другую сторону Камня.

Это знание было не только книжным. Новгородские люди ходили туда за мехами и данью, причём поход в Югру представлял собой предприятие куда более серьёзное, чем обычная торговая поездка. Северный путь был длинным и опасным: реки сменялись волоками, затем снова реками, а Уральский хребет приходилось пересекать там, где существовали известные местным жителям проходы. Бахрушин полагал, что трудности этого маршрута русские преодолели уже к началу XII века. При этом само русское расселение ещё долго оставалось преимущественно в бассейне Северной Двины. Получалась характерная картина: постоянное население находилось далеко на западе, а промысловая и торговая деятельность уходила значительно дальше на восток.

Именно поэтому слово «колонизация» применительно к средневековой Югре требует осторожности. Если понимать под ним любое хозяйственное и политическое проникновение на новую территорию, говорить о новгородской колонизации можно. Так поступала и значительная часть старой историографии. Но если читатель представляет под колонизацией основание русских деревень, постоянное переселение населения, административное управление и постепенное изменение этнического состава территории, то до Ермака ничего подобного в Югре ещё не происходило. Русские ходили за Камень, но ещё не переселялись туда массово. Они знали дороги, торговали, собирали дань, вступали в отношения с местными князьями — и возвращались обратно.

Здесь возникает ещё одна ловушка исторической терминологии. В новгородских грамотах XIII века Югра уже фигурировала среди новгородских волостей. Если воспринимать средневековые слова буквально в современном административном смысле, можно решить, что Великий Новгород владел частью Западной Сибири примерно так же, как сегодня государство управляет своей областью или районом. Бахрушин специально предостерегал от такой картины: присоединение Югры было скорее номинальным, прочного завоевания не произошло, а зависимость местных князей выражалась главным образом в нерегулярной выплате дани мехами и другими местными товарами.

Для средневекового мира в этом не было ничего необычного. Государственная власть вообще редко покрывала территорию равномерной административной сеткой. На далёкой окраине она могла сводиться к признанию верховенства, подаркам или дани, принесённой раз в год, а иногда и значительно реже. Местный князь продолжал управлять своими людьми, разбирать конфликты и воевать с соседями. Более того, он вполне мог сегодня признать одного далёкого государя, завтра перестать ему платить, а послезавтра договориться с другим. На карте такая земля оказывается закрашена одним цветом; в действительности власть здесь состояла из цепочки личных отношений, договоров и обязательств, прочность которых зависела от того, способен ли далёкий претендент на верховенство прислать вооружённых людей и заставить о себе вспомнить.

Сама Югра тоже не представляла собой единого государства, которое однажды заключило договор с Новгородом. За этим названием скрывался целый мир территориальных объединений и местных князей. Русские источники позднее будут называть их «князьками» и «княжествами», приспосабливая увиденное к собственной политической лексике. Некоторые из этих объединений были достаточно сильны, чтобы сопротивляться пришельцам, совершать набеги на соседей и вести собственную дипломатическую игру. Поэтому сбор дани легко превращался в войну. Поход новгородцев 1193 года закончился катастрофой: рать воеводы Ядрея была уничтожена, причём, согласно летописному известию, свою роль сыграли новгородцы, находившиеся в сговоре с югорским князем. Это замечательная деталь, разрушающая слишком простую картину столкновения двух монолитных сторон. На далёкой границе торговая выгода и политический союз иногда значили больше этнической принадлежности.

Но особенно интересен другой вопрос: что сами жители Руси знали о земле за Камнем? Знали одновременно много и поразительно мало. Промышленник мог прекрасно помнить конкретную реку, волок или место торговли, знать, где живёт нужный князь и какие товары здесь ценятся, но общая картина пространства оставалась туманной. Поэтому реальные сведения свободно соседствовали с фантастическими. В конце XV века появилось знаменитое новгородское «Сказание о человецех незнаемых в Восточной стране». В нём описания северных народов перемешаны с чудесами, но исследователи обнаруживают за фантастической оболочкой вполне реальные сведения о самодийском и угорском населении. Получался своеобразный средневековый путеводитель: несколько страниц достоверной этнографии, несколько страниц слухов — и никто особенно не беспокоился о границе между ними.

Со временем, однако, эта далёкая окраина всё сильнее втягивалась уже не только в торговые связи, но и в борьбу русских политических центров. Суздальские князья ещё в XII веке пытались перехватывать новгородских данников. Устюг контролировал важнейший участок пути на северо-восток и постоянно мешал новгородской монополии. Когда Устюг оказался в сфере московской власти, борьба за северные дороги постепенно стала частью более крупного противостояния Москвы и Новгорода. Таким образом, ещё до появления Москвы непосредственно в Сибири судьба сибирских путей уже зависела от борьбы за власть на самой Руси.

Поэтому ответ на вопрос, были ли русские в Сибири до Ермака, зависит только от того, что мы понимаем под словом «были». Были ли русские путешественники, торговцы, данники и вооружённые отряды за Уралом? Несомненно. Знали ли на Руси о Югре и землях дальше к востоку? Знали уже несколько столетий. Пытались ли Новгород, а затем Москва установить там политическую зависимость? Пытались и временами добивались признания своей верховной власти. Но существовало ли здесь устойчивое русское население, города, воеводское управление и непрерывный государственный контроль? Нет.

К началу XVI века Камень, таким образом, уже перестал быть границей известного русским мира. Его неоднократно переходили в обе стороны. За ним торговали, воевали, договаривались и собирали дань. Но между знанием дороги и заселением страны оставалась огромная дистанция. Чтобы русское присутствие за Уралом превратилось из серии походов и даннических связей в устойчивое движение населения, должна была измениться сама западная сторона этой границы. Там усиливалась Москва, под её власть переходили северные земли, осваивалась Пермь — и постепенно возникала новая база для движения на восток.

Именно об этом — как Москва унаследовала старые северные дороги и попыталась превратить их в государственную границу, — пойдёт речь дальше.

2.3. Москва наследует Новгороду

Москва пришла на северо-восток не на пустое место. К тому времени, когда московские князья смогли всерьёз заняться территориями от Северной Двины до Урала, здесь уже существовал сложный мир торговых дорог, промыслов, местных княжеств, новгородских владений и фактически самостоятельных общин. Поэтому расширение Московского государства на север и восток первоначально означало не столько освоение неизвестной страны, сколько попытку поставить под государственный контроль уже существовавшие связи и территории. Этот сюжет затем будет повторяться в Сибири много раз: сначала возникает дорога, промысел, поселение или местная система отношений, а потом появляется власть и старается объяснить всем участникам, что происходящее отныне регулируется ею.

Главным соперником Москвы здесь долго оставался Новгород. Ещё до окончательного присоединения Новгородской республики московские князья постепенно продвигались к её северо-восточной периферии. Особенно важным оказался Устюг: через него открывался путь на Вычегду, в Пермь, а далее — к Печоре и за Урал. Бахрушин отмечал, что с переходом Устюга под власть московского великого князя в XIV веке началось систематическое наступление Москвы на Двину и Печору. Новгородцы прекрасно понимали значение происходящего и неоднократно ходили на Устюг войной — в 1393, 1398, 1417 и 1425 годах. Спор шёл не за несколько далёких лесных волостей как таковых: тот, кто контролировал эти пути, получал доступ к огромному пушному миру северо-востока.

Однако даже здесь государство не было единственным действующим лицом. Бахрушин обращает внимание на любопытную закономерность: как раньше на новгородской окраине, так теперь и на московской впереди власти шли торговые люди и промышленники. Из Устюга они двигались по удобному пути на Вычегду, вступали в отношения с коми, проникали в пермские леса. Во второй половине XIV века в устье Выми возникли владения пермских епископов, под покровительство которых попадали местные князья, а связи протягивались дальше к зауральским хантам. Иными словами, восточная граница представляла собой не линию, которую государство передвигало по карте, а широкую полосу разнообразных отношений — хозяйственных, политических, церковных и военных.

Особенно важной ступенью на пути к Сибири стала Пермь Великая. Для Москвы Прикамье имело значение не только как богатая пушниной территория, но и как естественный коридор к Уралу. Здесь существовали собственные политические структуры и местные князья, а московское влияние устанавливалось постепенно. Христианизация коми, связанная прежде всего с деятельностью Стефана Пермского в XIV веке, предшествовала окончательному политическому подчинению края. Москва получала всё больше возможностей вмешиваться в местные дела, но ещё долго не могла просто заменить существовавший порядок собственной администрацией.

В 1472 году Иван III предпринял большой поход на Пермь Великую. После него московское верховенство стало значительно более определённым, однако и это не означало мгновенного превращения Прикамья в обычный московский уезд. Местная власть сохранялась, старые отношения продолжали действовать, а государство прежде всего добивалось признания своей верховной власти и получения доходов. Подобная система вообще была удобна для огромной страны с медленными коммуникациями: Москве не требовалось, да она зачастую и не могла, управлять каждым далёким обществом непосредственно. Гораздо проще было заставить местного князя признать государя, платить дань и выполнять некоторые обязательства, оставив значительную часть повседневных дел прежним институтам.

После разгрома Новгорода в 1478 году положение изменилось ещё сильнее. Москва получила не только его земли, но и его старые притязания, торговые направления и опыт движения на северо-восток. Это важно для понимания последующей истории. Московское государство не изобрело движение за Урал. Оно унаследовало инфраструктуру колонизации, которая складывалась столетиями, и попыталось превратить разрозненные связи в систему государственной зависимости. Вместе с новгородским наследством к Москве переходило и представление о Югре как о территории, с которой можно требовать дань.

Но между требованием дани и действительной властью лежало несколько тысяч километров лесов, рек и болот. Поэтому московская политика в Югре выглядит как последовательность впечатляющих походов, после которых территорию приходилось подчинять заново. В 1465 году по распоряжению Ивана III из Устюга отправился отряд Василия Скрябки. Сам способ его формирования весьма характерен: рать была собрана из «хотячих людей» — добровольцев. Московский государь ставил задачу, но выполнять её должны были люди, найденные на месте и согласившиеся отправиться в далёкий поход. После успеха экспедиции князья Калпик и Течик признали московскую зависимость и получили обязанность собирать дань для великого князя, сохранив при этом власть над собственным населением. Даже академическая «История Сибири», описывающая этот процесс как подчинение Югры, оговаривает, что для её действительного подчинения потребовалось ещё много времени.

Получалась довольно своеобразная конструкция власти. Наверху находился московский государь, где-то далеко на востоке признававший его верховенство местный князь, а между ними — тысячи километров, по которым иногда приходили сборщики дани или вооружённые отряды. В повседневной жизни подавляющее большинство людей продолжало существовать в рамках собственных общин, родственных групп и местных политических порядков. Москва могла претендовать на верховную власть, но управлять ежедневной жизнью этих обществ она практически не могла. Это различие между государственным суверенитетом и реальным управлением станет одной из важнейших особенностей старой Сибири.

Следующий поход, в 1483 году, показал, насколько далеко уже могли проникать московские отряды. Воеводы Фёдор Курбский Чёрный и Иван Салтык-Травин перешли Урал, нанесли поражение силам местных князей, вышли к Иртышу и Оби и затем вернулись на Русь. В 1484 году представители югорской знати прибыли к великому князю и снова признали зависимость. Москва могла считать результат успехом: далёкие князья признали государя и обещали дань. Но если бы это означало действительное и прочное включение края в Московское государство, дальнейшие крупные походы просто не понадобились бы.

А они понадобились. В 1499–1500 годах за Урал отправилась новая экспедиция — уже более четырёх тысяч человек под руководством Семёна Курбского, Петра Ушатого и Василия Бражника. Люди шли зимой на лыжах и пользовались маршрутами, давно известными промышленникам и местному населению. Сам масштаб похода показывает одновременно и возросшие возможности Москвы, и ограниченность её предыдущих успехов: территория, формально признававшая московское верховенство, всё ещё требовала отправки настоящей армии.

Эта противоречивая ситуация хорошо объясняет, почему на старых картах государство часто выглядит могущественнее, чем оно было в действительности. Москва могла объявить далёкую землю своей, включить её название в государев титул, потребовать дани и время от времени отправлять туда войско. Но между такими проявлениями центральной власти проходили годы. За это время местные князья продолжали править, общины — решать собственные дела, промышленники — ходить по своим маршрутам, а население — приспосабливаться к условиям, зачастую почти не сталкиваясь с представителями московской администрации.

Здесь начинает проступать черта, которую мы ещё много раз увидим уже в собственно сибирской истории. Слабость непосредственного государственного управления не означала отсутствия порядка. Люди не ждали столичного чиновника, чтобы организовать промысел, договориться о дороге, выбрать руководителей похода, решить местный спор или защищать поселение. Часть этих функций выполняли князья и богатые хозяева, часть — общины, часть — временные объединения людей, созданные для конкретной задачи. Разумеется, это не была демократия в современном смысле и тем более не идиллия равных и свободных людей. Местная власть могла быть жёсткой, богатство давало огромные преимущества, а вооружённая сила нередко решала спор быстрее обычая. Но способность общества действовать самостоятельно при слабом присутствии далёкого государства была не исключением, а нормальным условием жизни северо-восточной окраины.

В этом смысле государство и общество двигались на восток разными способами. Государство распространяло титулы, даннические обязательства и военные притязания. Люди распространяли дороги, промыслы, торговые связи и поселения. Иногда эти процессы совпадали, иногда один опережал другой, а иногда между ними возникал прямой конфликт. Бахрушин даже проводил параллель между новгородской и московской окраиной: в обоих случаях торговые люди и промышленники оказывались впереди представителей власти.

Для нашей истории это существенно ещё по одной причине. Позднейшая традиция сибирского областничества будет говорить о способности Сибири к самостоятельной общественной жизни как об одной из её исторических особенностей. Было бы анахронизмом превращать югорских князей XV века или русских промышленников в областников за четыреста лет до Потанина. Но сама практика жизни на огромном расстоянии от центра, при высокой роли местной инициативы и самоуправления, действительно появилась раньше областнической теории. Сначала существовала историческая привычка решать множество вопросов на месте — значительно позднее появилась политическая мысль, которая увидела в этой привычке особую сибирскую традицию.

К началу XVI века Москва, таким образом, получила северные дороги Новгорода, закрепилась в Перми, неоднократно посылала войска за Урал и могла предъявлять старые и новые притязания на Югру. Но настоящей русской Сибири всё ещё не существовало. Между отдельным походом и постоянным поселением оставалась принципиальная разница.

Заполнить это пространство предстояло уже не одним государевым ратям. На восточной окраине Московского государства появлялись люди, располагавшие собственными деньгами, вооружёнными отрядами и хозяйственными интересами. Самыми знаменитыми из них станут Строгановы — и с ними отношения государства, частной силы и местной самостоятельности сделаются ещё запутаннее.

2.4. Пермь, Урал и Строгановы

Если московские походы в Югру показывают, как государство пыталось распространить свою власть за Камень, то история Строгановых демонстрирует другой механизм продвижения на восток. Здесь государь не строил города, не содержал гарнизоны и не переселял крестьян непосредственно. Он выдавал грамоту частному владельцу, предоставлял ему огромные права — а дальше тот должен был сам добывать соль, искать людей, основывать поселения, защищать их и постепенно расширять освоенное пространство. Получалось своеобразное разделение труда: Москва объявляла территорию своей, но значительную часть практической работы по её освоению выполняли люди, находившиеся за сотни и тысячи вёрст от Москвы.

Род Строгановых поднялся на торговле и солеварении. В XVI веке соль была товаром совершенно иного значения, чем сегодня: без неё невозможно было долго хранить мясо и рыбу, а значит, огромные соляные промыслы давали своим владельцам состояние и возможность вести дела почти государственного масштаба. В 1558 году Иван IV пожаловал Григорию Строганову обширные земли по Каме, а затем владения семьи распространились дальше, в том числе на Чусовую. Возникали солеварни, деревни, починки и укреплённые городки. Территория заселялась русскими крестьянами и промысловыми людьми, и хозяйственная граница постепенно приближалась к Уралу. Бахрушин именно с деятельностью Строгановых связывает превращение Чусовой в один из важнейших плацдармов дальнейшего русского движения на восток.

Масштаб предоставленных им полномочий сегодня выглядит поразительно. Строгановы могли строить крепости, держать вооружённых людей и артиллерию. В 1568 году Яков Строганов получил разрешение поставить укрепления у нового соляного промысла на Чусовой; так возник Нижне-Чусовской городок, позднее — Верхне-Чусовской. Другие укрепления появились на Яйве и Сылве. Это были не государственные города в обычном смысле, а, по выразительному определению Бахрушина, укреплённые усадьбы вотчинников. За деревянными стенами находились хозяйские хоромы, амбары, погреба, бани и хозяйственные постройки, но одновременно здесь имелись пушки, пищали, самопалы, запасы пороха, свинца и ядер. Даже селитру для изготовления пороха Строгановы варили сами.

В 1572 и 1574 годах они получили право набирать для защиты своих владений «охочих людей» — казаков и стрельцов. Когда в 1581 году опасность новых нападений усилилась, московское правительство снова разрешило им принимать желающих на службу и собственными силами защищать слободы, деревни и починки. Формально всё это происходило с государева разрешения. Практически же на далёкой окраине существовала частная территория, хозяева которой сами основывали поселения, содержали укрепления, вооружали людей, организовывали оборону и вступали в отношения с соседними народами. Московскому государству было выгодно такое устройство прежде всего потому, что значительную часть расходов несло не оно.

Перед нами поэтому интересный промежуточный мир между государством и обществом. Строгановские владения нельзя называть примером народного самоуправления: огромная власть принадлежала богатейшим вотчинникам, и зависимый от них крестьянин едва ли воспринимал их хозяйство как царство свободы. Но и обычной государственной администрацией оно не было. Сам Бахрушин пишет о возникновении на границе русских земель «крупных латифундий, почти не зависимых от Москвы», через которые русское влияние распространялось среди соседних хантов и манси и постепенно проникало на Урал. Для нашей истории это особенно показательно: чем дальше от центра, тем чаще реальные функции власти выполнял тот, кто находился на месте и располагал людьми и средствами.

Причём самостоятельность существовала не только на уровне самих Строгановых. Их хозяйство невозможно было бы построить исключительно приказами сверху. В огромном пространстве между поселениями люди должны были сами организовывать значительную часть повседневной жизни. Промысловые артели уходили на месяцы в леса; крестьяне основывали новые починки; казаки собирались в вооружённые отряды; население городков при нападении превращалось в их защитников. Москва не могла ежедневно распоряжаться этим миром даже при большом желании. Чем дальше человек уходил от Камы к Чусовой и Уралу, тем больше зависел не от распоряжения далёкого приказа, а от соседей, местных договорённостей и собственной способности действовать.

Однако продвижение русских происходило не по ничейной земле. В Приуралье жили прежде всего коми, ханты и манси, существовали местные князья и собственные хозяйственные территории. Расширение строгановских владений неизбежно меняло сложившееся соотношение сил. Где-то возникали торговые отношения и соглашения, где-то местное население попадало в зависимость, а где-то дело доходило до вооружённого столкновения. Поэтому слово «освоение», удобное для описания строительства поселений и хозяйства, не должно скрывать вторую сторону процесса: земля, которую осваивал один человек, нередко уже была землёй другого.

Особенно напряжённой стала ситуация на Чусовой. За Уралом находилось Сибирское ханство Кучума, а в Приуралье жили мансийские князья, отношения которых со Строгановыми были далеко не мирными. Московские грамоты позволяли владельцам Чусовой действовать против тех, кто нападал на их поселения, и тем самым частная хозяйственная граница постепенно превращалась в военную. К концу 1570-х годов здесь уже существовала вооружённая зона соприкосновения двух миров. С одной стороны — русские слободы, строгановские городки и наёмные люди; с другой — мансийские князья и политические силы, связанные с Сибирским ханством.