Старая Сибирь

События 1580–1581 годов показали, насколько условным было представление о неуклонном движении русской границы только в одну сторону. Мансийский мурза Бегбелий Агтаев разорил русские селения на Чусовой, а затем князь Кихек захватил и сжёг Соликамск, разорил слободы и деревни и увёл жителей. Владения Семёна и Максима Строгановых понесли тяжёлые потери. Лишь после ожесточённого столкновения люди Строгановых сумели разбить отряд Кихека. Русская колонизация XVI века была, таким образом, вовсе не прогулкой вооружённых европейцев среди населения, неспособного им сопротивляться. Граница могла двигаться и обратно, а недавно возникшее русское поселение вполне могло исчезнуть после одного удачного нападения.

Именно необходимость самостоятельно защищаться заставляла окраинное общество приобретать черты, которые впоследствии будут постоянно воспроизводиться в Сибири. Человек, живущий рядом с Москвой, мог хотя бы надеяться, что в случае серьёзной угрозы государственная сила находится сравнительно близко. На Чусовой такой надежды было недостаточно. Пока сообщение о нападении дошло бы до властей, пока там приняли бы решение и собрали людей, защищать деревню было бы уже некому. Поэтому вооружение, местные укрепления, договорённости с соседями и способность быстро собрать отряд являлись не политической теорией, а условием выживания.

Это важное уточнение к нашему разговору о сибирской самостоятельности. Она рождалась не потому, что первые поселенцы прочитали трактат о пользе самоуправления и решили жить без начальства. Её производило само пространство. Огромные расстояния и слабость коммуникаций заставляли передавать решения вниз. Государство могло определить общую рамку, выдать грамоту, потребовать дань или прислать воеводу, но очень многое приходилось решать непосредственно на месте. Отсюда ещё не следует ни политическая свобода, ни социальное равенство: пример Строгановых как раз показывает, что отсутствие сильного государственного начальника может означать появление сильного частного хозяина. Но одновременно возникала устойчивая привычка к тому, что далёкий центр не способен устроить жизнь за тебя.

Даже дороги прекрасно показывают пределы такой власти. Чусовая стала одним из путей к Сибири, однако государство долго не могло превратить её в нормально обслуживаемую казённую магистраль. В XVII веке правительственные гонцы избегали этого пути, потому что там не существовало ямской системы, а Строгановы пользовались привилегией не предоставлять государевым людям подводы, суда и гребцов. Бахрушин приводит почти комическую картину: для срочного государственного дела сначала приходилось отправлять человека за судами и гребцами к Соли Камской, потому что получить их непосредственно во владениях Строгановых было нельзя. Московское государство считало эту землю своей, но даже собственную почту не всегда могло провести через неё удобным способом.

И всё же было бы ошибкой свести историю Строгановых к частному государству на Каме. Их владения существовали благодаря царским грамотам, государство подтверждало их права и было заинтересовано в укреплении восточной окраины. Бахрушин справедливо замечал, что строгановские городки, первоначально созданные из хозяйственных соображений, фактически стали форпостами русского продвижения и важной военной защитой границы. Москва и местная инициатива здесь не столько исключали друг друга, сколько образовывали странный союз: государство давало юридическое разрешение, а люди на месте превращали его в реальную силу.

В этом смысле история Строгановых хорошо показывает, насколько неточно представлять присоединение Сибири как единый государственный проект. На западном склоне Урала одновременно действовали московское правительство, богатые частные хозяева, крестьяне-переселенцы, промышленники, торговцы, казаки, местные князья и общины. У каждого были собственные интересы. Государство хотело подданных и доходов, Строгановы — земель и прибыли, крестьянин — хозяйства, промышленник — добычи, казак — службы, жалованья или удачи. Иногда эти интересы складывались в одно направление — на восток. Но из этого ещё не следовало, что все участники выполняли один заранее составленный московский план.

И здесь мы впервые можем достаточно отчётливо увидеть ту историческую основу, на которую много позднее будут ссылаться сторонники идеи сибирской самостоятельности. Самостоятельность на восточной окраине первоначально была не программой, а практикой. Люди организовывали хозяйство, поселения, оборону и значительную часть отношений между собой там, где центральная власть физически не могла заниматься этим постоянно. Государство приходило следом, закрепляло, регулировало и облагало налогами уже возникшие отношения — хотя иногда само открывало путь или сознательно поощряло движение. Именно из такого постоянного сочетания местной инициативы и далёкой верховной власти впоследствии вырастет особый сибирский опыт управления собой.

А пока этот механизм породил событие, которое заслонило в массовой памяти всё, что происходило до него. После разорения Прикамья Строгановы воспользовались своим правом набирать вооружённых людей. В их владениях появился казачий отряд во главе с человеком, о происхождении и даже биографии которого историки спорят до сих пор.

Его звали Ермак Тимофеевич.

Но прежде чем отправлять Ермака через Камень, стоит посмотреть, что находилось по другую сторону Урала. Потому что там тоже не сидели неподвижно и не ждали русских. Две Сибири уже двигались навстречу друг другу.

2.5. Две Сибири идут навстречу друг другу

К концу XVI века по обе стороны Урала существовали два мира, которые уже давно знали друг о друге, торговали, воевали и предъявляли взаимные притязания. На западе к самому Камню подошла русская колонизация: Пермь была включена в Московское государство, на Каме и Чусовой стояли строгановские поселения, по северным дорогам русские несколько столетий ходили в Югру. На востоке находилось Сибирское ханство Кучума, власть которого распространялась на татарские улусы и в той или иной степени на часть хантыйских, мансийских и башкирских земель. Поэтому поход Ермака не открыл дверь между двумя совершенно незнакомыми странами. Дверь давно была открыта — и через неё уже ходили в обе стороны.

Отношения Сибирского ханства с Москвой тоже начались не с Ермака. Как мы уже видели, ещё при Едигере московский царь рассматривался как далёкий покровитель, которому хан соглашался платить дань. После прихода к власти Кучума ситуация изменилась не сразу. Даже он в 1572 году ещё согласился признать вассальную зависимость от Ивана IV, принял царского посланника Третьяка Чубукова и обещал собрать дань. Но уже следующим летом отношения окончательно перешли в вооружённую фазу. Племянник Кучума Маметкул вторгся во владения Строгановых, Чубуков был убит, а хан запретил зависимым от него хантыйским и мансийским князьям платить дань Москве.

Здесь особенно хорошо видно, насколько плохо к XVI веку применима привычная нам идея чёткой государственной границы. Одни и те же хантыйские или мансийские общества могли оказаться объектом притязаний нескольких центров. Москва считала их своими данниками после прежних походов в Югру; Кучум считал их своими подданными; местный князь при этом мог считать прежде всего своим собственным делом, кому выгоднее платить в данный момент. Дань была не только налогом, но и знаком политической зависимости. Поэтому спор о том, кому уйдут соболи, одновременно являлся спором о том, кто здесь государь.

Само Сибирское ханство также не было централизованным государством современного типа. Кучум пришёл к власти в результате борьбы с Тайбугинами, и далеко не все местные силы воспринимали его как естественного правителя. Академическая «История Сибири» отмечает сопротивление ему части татарской знати, а также некоторых хантыйских и мансийских князей; свою власть хан первоначально укреплял в том числе с помощью пришедших с ним воинов. После победы он собирал ясак через местных владельцев, от которых требовал также участия в военных походах. Поэтому и здесь за большим пятном на карте скрывалась сеть довольно самостоятельных улусов, княжеств и общин.

В каком-то смысле по обе стороны Камня существовала одна и та же политическая проблема. И московский царь, и сибирский хан претендовали на значительно большее пространство, чем могли непосредственно контролировать. Между верховной властью и обычным человеком находились местные князья, владельцы, общины и вооружённые группы. И те и другие государства вынуждены были мириться с высокой степенью местной самостоятельности, пока население признавало основные обязательства — прежде всего дань и военную помощь. Поэтому дальнейшая борьба была не столкновением двух идеально организованных государственных машин. Скорее соперничали два центра власти, каждый из которых пытался притянуть к себе целую россыпь местных обществ.

Эта особенность имела огромные последствия. Когда впоследствии Кучум потерпит военное поражение, его политическая система начнёт рассыпаться гораздо быстрее, чем могла бы рухнуть современная бюрократическая держава. Местные князья не обязательно должны были погибать вместе с ханом. Они могли отойти от него, договориться с казаками, признать другого верховного правителя или попытаться сохранить независимость. Во время решающих боёв часть подвластных Кучуму хантыйских и мансийских сил действительно покинет его войско. Но точно так же поражение самого Ермака ещё не означало исчезновения русского присутствия: на место одного отряда мог прийти другой. Борьба шла не только между армиями, но и за то, кому будут подчиняться — и насколько вообще будут подчиняться — местные общества.

Именно здесь полезно вспомнить современного сибирского историка Дмитрия Верхотурова, который свою книгу назвал вызывающе: «Покорение Сибири: мифы и реальность». Значительную её часть он посвятил критике привычного школьного сюжета, в котором Ермак появляется почти из ниоткуда, разбивает Кучума — и тем самым «покоряет Сибирь». Такая картина слишком хорошо подходит для памятника и слишком плохо — для понимания длительного исторического процесса. Верхотуров сознательно заостряет эту мысль, иногда вступая в довольно резкий спор с традиционной историографией. Не со всеми его реконструкциями обязательно соглашаться, особенно там, где источники поздние и противоречивые. Но сам вопрос он ставит совершенно справедливо: что именно покорил Ермак и можно ли вообще свести присоединение огромной Сибири к одному казачьему походу?

Проблема тем более интересна, что источники о самом походе Ермака удивительно ненадёжны. Казалось бы, перед нами одно из самых знаменитых событий русской истории XVI века — должны быть известны хотя бы год выступления, состав отряда и обстоятельства его появления у Строгановых. Но даже с этим возникают трудности. Сергей Бахрушин подробно разбирал сибирские летописи и показывал, что они расходятся в хронологии. Есиповская и Строгановская летописи дают разные даты начала похода, а Ремезовская сохранила ещё одну традицию, причём её хронология местами содержит явные ошибки. Даже продолжительность самого похода реконструируется по-разному.

Не меньше споров вызывает происхождение Ермака и обстоятельства появления его дружины на Чусовой. Академическая «История Сибири» прямо признавала сведения о биографии атамана скудными и противоречивыми. Его считали донским или волжским казаком; существовала и версия, связывавшая его с Приуральем. Спорной оставалась даже дата начала похода. Поздние сказания постепенно заполнили эти пробелы красочными подробностями, и в результате литературный Ермак известен нам иногда лучше исторического.

Особенно соблазнительно представить всю историю как хорошо подготовленную строгановскую операцию: хозяева пригласили казаков, снабдили их оружием, указали дорогу и отправили завоёвывать ханство, а Москва затем с удовлетворением приняла готовый подарок. Такая версия действительно существует в источниках, но сами источники формировались позднее и противоречат друг другу. Бахрушин показывал, как рассказы о Ермаке обрастали подробностями и как позднейшие авторы перерабатывали более ранние тексты. Даже знаменитая предполагаемая отписка Ермака царю в известной нам форме, по его мнению, была поздней литературной конструкцией. Поэтому в следующей главе нам придётся несколько раз повторить неприятную для автора исторической книги фразу: мы этого точно не знаем.

Но неопределённость деталей не означает неопределённости общей ситуации. На западной стороне Урала к началу 1580-х годов существовали русские поселения, богатые строгановские владения и вооружённые силы, которые должны были защищать их практически самостоятельно. На восточной стороне находилось ханство Кучума, которое стремилось восстановить или расширить своё влияние на приуральские народы и прекратить выплату ими дани Москве. В 1580 году мурза Бегбелий Агтаев разорил русские поселения на Чусовой, а в следующем году князь Кихек захватил и сжёг Соликамск, разорил слободы и деревни и увёл жителей. После тяжёлого столкновения его отряд был разбит людьми Строгановых.

На этом фоне появление казаков выглядит уже не случайным приключением группы удальцов, решивших посмотреть, что находится за горами. Пограничье было вооружено задолго до них. С обеих сторон совершались набеги, действовали местные князья, спорили за данников, укрепляли поселения и искали союзников. Отряд Ермака оказался новой и чрезвычайно действенной силой внутри уже существовавшего конфликта.

И здесь возникает ещё одна тема, принципиальная для нашей книги: казачья дружина сама была обществом с высокой степенью внутреннего самоуправления. Это не регулярный полк Московского государства, в котором назначенный царём командир получил приказ и повёл подчинённых выполнять государственную задачу. Казачьи сообщества выбирали атаманов, обсуждали важнейшие решения кругом, делили добычу и строили внутреннюю дисциплину на собственных правилах. Разумеется, казачья вольность не должна превращаться в красивую легенду: дисциплина в военном походе могла быть суровой, казаки занимались грабежом и насилием, а отношения внутри дружины совсем не обязательно соответствовали современному представлению о равенстве. Но принципиально важно, что отряд Ермака обладал собственной организацией и собственной волей.

Это обстоятельство делает вопрос «кто покорил Сибирь?» ещё менее удобным. Если отвечать «Московское государство», сразу возникает проблема: первые решающие действия совершает не царская армия. Если отвечать «Строгановы», придётся доказывать, насколько действительно они управляли действиями казаков. Если отвечать «Ермак», мы превращаем несколько сотен людей в самостоятельную историческую силу и одновременно рискуем забыть всех остальных. Советская академическая история формулировала ответ в характерном для своего времени духе: начало присоединению Сибири положили не правительственные войска, а «выходцы из народа» — казаки Ермака, а царское правительство затем воспользовалось их победой для распространения своей власти. В этой формуле чувствуется идеология эпохи, но содержащаяся в ней проблема вполне реальна: инициатива на границе действительно далеко не всегда исходила из центра.

Для областнического взгляда на историю Сибири это особенно существенно. Нельзя механически перенести политические идеи XIX или XXI века в XVI столетие и объявить Ермака борцом за сибирскую автономию — ничего подобного он, конечно, не был. Но можно увидеть более глубокую историческую закономерность. Сибирское пространство с самого начала русского движения требовало от людей способности организовываться без постоянного руководства центра. Новгородские промышленники уходили на восток раньше устойчивой администрации. Московские походы опирались на «хотячих людей». Строгановы содержали собственные крепости и вооружённые силы. Теперь на границе появилась самоуправляющаяся казачья дружина, которая вскоре самостоятельно перейдёт Урал.

Таким образом, самостоятельность возникла в Сибири раньше, чем идея сибирской самостоятельности. Пока это ещё не областничество, не автономизм и даже не сознательная политическая программа. Это практический навык общества, живущего на огромном расстоянии от центра: собраться, выбрать руководителя, договориться, вооружиться, построить поселение, организовать промысел и принять решение, не ожидая инструкции из столицы. Иногда такая самостоятельность принимала форму общинного самоуправления, иногда — казачьего круга, иногда — власти местного князя, а иногда, как у Строгановых, превращалась в почти независимую власть богатого хозяина. Формы были разными и далеко не всегда привлекательными, но общий принцип повторялся: местная жизнь была самостоятельнее формальной политической карты.

К началу 1580-х годов поэтому навстречу друг другу двигались даже не две армии и не два народа. Встречались две сложные пограничные системы. За Уралом Кучум пытался удержать сеть зависимых от него князей и общин. Перед Уралом Москва пыталась закрепить своё верховенство над территорией, значительная часть которой фактически жила усилиями местных людей. Между ними находились Строгановы, казаки, татары, манси, ханты, торговцы, промышленники и множество людей, для которых выбор политической стороны мог быть вопросом не высокой государственной идеи, а безопасности, дани, торговли или старой вражды.

А затем несколько сотен казаков сели в струги и пошли вверх по Чусовой.

На этом предыстория заканчивается. В следующей главе начинается Ермак — но уже не легендарный богатырь, который одним ударом «покорил Сибирь», а человек внутри гораздо более длинной и сложной истории.

Глава 3. Ермак и Сибирское ханство

3.1. Кто такой Ермак?

Есть исторические деятели, которых мы знаем прежде всего по документам, а есть люди, которых почти полностью заслонила собственная легенда. Ермак принадлежит ко вторым. В массовом представлении его биография выглядит удивительно цельной: могучий казачий атаман собирает дружину, получает поддержку Строгановых, переходит Урал, разбивает хана Кучума и преподносит завоёванную Сибирь Ивану Грозному. Для памятника сюжет почти идеальный. Беда только в том, что при попытке разобрать его по документам уверенность начинает исчезать буквально с первого вопроса: кто вообще был Ермак до того, как отправился в Сибирь?

Мы не знаем даже его настоящего имени с полной уверенностью. В источниках встречается прежде всего Ермак или Ермак Тимофеев, позднее возникли варианты Ермолай, Герман, Василий Тимофеевич Аленин и другие попытки превратить короткое казачье имя в полноценную биографию. Неизвестно точно и его происхождение. Ермака связывали с Доном, Волгой, Северной Русью, Приуральем. Чем позднее источник, тем больше он обычно знает подробностей: кто были родители атамана, где он родился, чем занимался в молодости. Для историка это должно вызывать не радость, а подозрение. Сергей Бахрушин, подробно разбиравший сибирские летописи, постоянно сталкивался с тем, что позднейшие рассказы дополняли первоначальную традицию новыми подробностями и пытались согласовать уже существовавшие легенды между собой.

Это не означает, что об Ермаке неизвестно вообще ничего. До сибирского похода он, судя по сохранившимся сведениям, уже был опытным казачьим атаманом. Казачьи отряды XVI века действовали на Волге и других пограничных пространствах, воевали, занимались промыслами и торговлей, нанимались на службу и нередко доставляли властям столько же хлопот, сколько пользы. Граница между государевой службой, самостоятельным военным предприятием и откровенным разбоем здесь была весьма подвижной. Человек мог сегодня участвовать в войне на стороне царя, завтра уйти с товарищами за добычей, а послезавтра снова оказаться полезным государству. Поэтому попытка задним числом определить каждого казака либо как государственного служащего, либо как преступника плохо соответствует самому устройству пограничного мира XVI века.

Ермак был не один. Вместе с ним источники называют других атаманов — Ивана Кольцо, Матвея Мещеряка, Никиту Пана, Якова Михайлова. Позднейшая героическая традиция естественным образом выдвинула одного главного героя, потому что память любит одного богатыря значительно больше, чем собрание вооружённых людей, спорящих о том, куда плыть дальше. Но поход был предприятием казачьей дружины, а Ермак являлся её наиболее влиятельным руководителем. Это различие важно: если мы превратим всех остальных в безмолвных исполнителей его воли, то незаметно перенесём устройство регулярной армии на сообщество, организованное совершенно иначе.

Казачья дружина обладала значительной степенью самоуправления. Атаман имел большую власть во время похода, особенно в боевой обстановке, но его положение основывалось не на царском назначении. Важнейшие вопросы решались коллективно, существовал круг, а авторитет руководителя зависел от признания товарищей. Это была вооружённая демократия весьма своеобразного свойства: суровая дисциплина сочеталась с выборностью начальства, а равенство внутри товарищества — с насилием по отношению к тем, кто находился за его пределами. Идеализировать казачество поэтому не стоит. Но для нашей истории существенно другое: один из переломных эпизодов истории Сибири начал осуществляться организацией, способной принимать решения без непосредственного руководства государства.

И вот здесь возникает неудобный вопрос: кто же отправил Ермака покорять Сибирь?

Самый привычный ответ — Строгановы. В их владения пришли казаки, владельцы снабдили их продовольствием, оружием и припасами, после чего дружина отправилась через Урал против Кучума. Именно такую картину особенно подробно развивает Строгановская летопись. Она прекрасно объясняет всё происходящее и одновременно чрезвычайно выгодна самим Строгановым: получается, что именно их предусмотрительность и инициатива положили начало присоединению Сибири. Проблема в том, что летопись была создана значительно позднее описываемых событий и отражала традицию, связанную со строгановским домом.

Бахрушин относился к этой версии критически. Сопоставляя Строгановскую, Есиповскую, Ремезовскую летописи и другие свидетельства, он показывал, насколько сильно расходятся рассказы даже в основных деталях. Источники по-разному объясняют появление казаков у Строгановых, называют разные даты и выстраивают различные последовательности событий. Поэтому фраза «Строгановы отправили Ермака завоёвывать Сибирь» звучит гораздо увереннее, чем позволяют говорить источники.

Тем более трудно представить поход как заранее подготовленную государственную операцию. Иван Грозный не вручал Ермаку приказ завоевать Сибирское ханство. Напротив, отношения Москвы с вольными казаками были сложными, а государство стремилось контролировать их деятельность. Само русское пограничье жило в постоянном противоречии: царю нужны были вооружённые люди, способные воевать там, где регулярная государственная сила была слабой, но те же самые люди плохо подчинялись власти и могли действовать по собственному усмотрению. Казаки были полезны именно благодаря своей самостоятельности — и опасны по той же самой причине.

Здесь современный историк Дмитрий Верхотуров предлагает особенно резкую ревизию традиционного рассказа. Уже названием первой части своей книги — «Миф первый. Покорение Сибири Ермаком» — он предупреждает читателя, что собирается спорить не с отдельными подробностями, а с самой привычной конструкцией. Для Верхотурова важно отделить реальные действия казачьей дружины от позднейшей государственной легенды, в которой самостоятельный поход постепенно превращается в первый акт заранее направленного из Москвы завоевания. В его интерпретации Ермак оказывается значительно менее удобной фигурой для официальной истории: не государев воевода, а самостоятельный атаман, действия которого государство уже потом смогло включить в собственный рассказ о расширении России.

С Верхотуровым не обязательно соглашаться во всех деталях. Его книга сознательно полемична, а некоторые реконструкции опираются на источники, возникшие намного позднее самих событий. Но здесь его постановка вопроса чрезвычайно полезна. Историк не обязан выбирать только между двумя красивыми легендами — «царь послал Ермака» и «вольный народ сам завоевал Сибирь». Между ними находился гораздо более интересный мир, в котором действовали государство, крупные собственники, местные общества и вооружённые сообщества, причём никто не контролировал происходящее полностью.

Особенно хорошо это видно из знаменитого царского послания Строгановым. Когда Москва получила известия о событиях на восточной границе, Иван IV вовсе не поздравил предпринимателей с прекрасно начатым покорением Сибири. В источниках сохранилось распоряжение вернуть казаков и использовать их для защиты строгановских владений. Сам факт такой реакции плохо согласуется с картиной заранее утверждённого царём завоевательного похода. Если в Москве действительно существовал подробный план отправить Ермака против Кучума, царю пришлось бы довольно странным образом сначала организовать экспедицию, а затем потребовать прекратить её.