Хищник по соседству

Лисавета Челищева

Хищник по соседству

1

Я сижу на крыше своей панельки. На голове наушники, но музыки в них нет. Привычка за несколько месяцев — заглушать боль музыкой. Но боли больше нет. Только затишье. Розовый закат над городом превращает пейзаж в прекрасную картинку. Можно прямо сейчас сфотографировать и на магнитик. «С любовью из Питера» — и кому-нибудь отправить. Только… у меня никого нет. Остался только папа.

Мама была моей лучшей подругой и мамой по совместительству. Психологи говорят, так нельзя: рассказывать всё маме и дружить с ней, как с подружкой. Я считаю, эти психологи просто никогда не имели такой мамы, как у меня, поэтому и мнение у них такое.

Но мамы больше нет. Уже три месяца.

Есть цитата, которую я всегда вспоминаю, когда страдала после её ухода: «Тот, у кого есть зачем жить, может вынести почти любое как».

Я долго думала об этом. Когда у меня не было «зачем» жить, даже самые маленькие усилия — встать с кровати, убрать комнату, принять душ — становились изнурительными. Обычно это не болезненные «как», но без «зачем» всё слишком сложно. Я не знала, зачем этим всем этим заниматься без мамы.

Есть ли одно всемогущее «зачем» для жизни? Я так не думаю. На пути есть маленькие «зачем», и они разные для каждого. Это так. И есть одна неоспоримая истина: мы все когда-нибудь умрём.

Думаю, крайне неэффективно торопить события и умирать раньше времени. Я решила, что гораздо интереснее продолжать жить, пока моё тело не состарится. Потому что, возможно, у меня сейчас и нет этого главного «зачем», но я знаю, что где-то меня ждут все мои лучшие «зачем» — в ближайшее или не ближайшее время: дни, недели или месяцы. Мне, вероятно, придётся их поискать. Возможно, мне будет очень грустно. Но будет и радостно. Возможно, эти «зачем» у меня уже есть, но я их пока не вижу.

В любом случае, зачем уходить так рано? Да, я знаю, как больно, когда у тебя сейчас нет «зачем». Но раннее завершение жизни помешает мне встретить свои собственные прекрасные будущие «зачем». И они когда-нибудь сделают все мои «как» намного проще и приятнее.

У меня ещё будет смысл. Я хочу увидеть свет в этой тьме. И я увижу. Потому что если не сдаваться, то тьма рассеивается.

Я снимаю наушники и вижу, как внизу папа выходит из подъезда и выносит наши сумки к машине. Как мимо него бегут какие-то дети с мечом, пенсионеры с сумками продуктов, голуби клюют хлебные крошки.

Жизнь продолжается.

Мне звонит папа. Я улыбаюсь, беру трубку. Ох, если бы он видел, что я наблюдаю сейчас за ним, как ангел с небес, он бы был не в восторге.

— Да, пап?

— Ань, ты где? Пора уже выдвигаться. И так дед ворчать будет, что так поздно приедем.

— Пап, а купальник брать?

— В нашей маркизовой луже собралась купаться?

— Маркизова лужа? Это что такое? — хмыкаю я, подходя к двери с крыши.

— Финский залив так местные называют.

— А-а. Так брать или нет?

— Бери. Вода ещё не холодная.

Я вешаю трубку, улыбаясь.

~ Несколько часов спустя ~

— Что это за кличка такая — Хищник?

Мрачное выражение лица моего отца почти не меняется, пока мы едем по извилистым лесным дорогам. Я не обращаю внимания на проплывающий за окном пейзаж. В другое время я бы, возможно, любовалась им. Год назад я бы точно снимала видео. Через год мне, возможно, снова станет интересно снимать всё подряд. Но сегодня? У меня нет сил ценить красивую природу. Ничто не имеет значения сейчас. Моя мама умерла и забрала с собой часть моего сердца. Я почти уверена, что она забрала всё сердце папы. Не знаю, хватит ли той малой части, что осталась у меня. Я поделюсь с ним, если будет надо.

— Фамилия у него какая-то созвучная… — тихо бормочет отец. — Ну и хрен с ним. Не помню уже, что про него там мой папа говорил. Но кажется, он из Сестрорецка.

— И дедушка усыновил его?

— Да, уже лет десять назад.

Я хмурюсь и пытаюсь представить, что мой холодный, суровый и эмоционально недоступный дедушка мог кого-то усыновить. Он всегда казался мне мужчиной, который одним взглядом способен напугать до икоты и довести до слёз любого ребенка. Хотя, если честно, я видела его всего пару раз в жизни. Я почти его не знаю.

Я смотрю в окно, размышляя, когда у человека заканчиваются слёзы. Новые слёзы застилают глаза, и это меня удивляет. Кажется, я плакала весь последний месяц, но мои глаза и не думают иссякать. Люди твердят, что никто не должен терять маму в таком возрасте. Мне всего двадцать пять. А я думаю, что горе — оно всегда горе, независимо от возраста. Больно одинаково, будь тебе семь или семьдесят. Это мама. Самый важный человек в жизни каждого.

— Ань, мы приехали.

Машина останавливается на мощёной подъездной дорожке. Я подаюсь вперёд, чтобы разглядеть двухэтажный дом, который не видела много лет. Мансардные окна. Дикий виноград на стенах. Серый камень, много дерева. Дом красиво смотрится на фоне серого неба. В верхнем левом окне мелькает тень. По спине пробегает холодок, и я вздрагиваю, когда папа открывает дверцу.

Дедушка выходит на крыльцо и скрещивает руки на груди. Лицо у него напряжённое, словно он только что откусил лимон. Седые волосы зачесаны назад, лицо старше, чем я помню. Мне неловко, когда его взгляд скользит по мне сверху вниз. Сначала я, потом отец.

— Ты сказал, что приедете утром.

— Мы попали в пробку, — устало сообщает папа. — Может, вышлешь Илью помочь нам с сумками?

— Он предпочитает, чтобы его называли Хищник. Так, чтобы вы знали. На своё имя он не откликается.

Я приподнимаю брови, впервые за долгое время испытывая что-то, кроме печали. Вот чудак. Я никогда не встречала человека с таким странным предпочтением.

— Ну так этот твой Хищник поможет нам? Или нет? — говорит папа, и в его голосе я слышу нарастающее раздражение.

Дедушка кивает и просовывает голову в дверь. Я слышу, как он зовёт кого-то, пока я достаю свой чемодан и ставлю его на землю. Поднимаю взгляд и вижу дедушку уже рядом со мной. Чуть не отшатываюсь от него назад. Как он так бесшумно подкрался ко мне? Какие-то вампирские штучки. Не иначе.

Он распахивает руки, и я понимаю, что он хочет меня обнять. Неловко обхватываю его руками и кладу подбородок на плечо. Его руки напряжены вокруг меня, он неуклюже похлопывает меня по спине, будто никогда в жизни никого не обнимал и совсем отвык от этого.

— Как хорошо, что ты приехала, Анна, — бормочет он.

Правда?

— И я рада наконец-то увидеть тебя, дедуль.

2

ХИЩНИК

Я смотрю на Бориса, моего птицееда-голиафа, который неторопливо ползёт по моей руке. Он такой любопытный. Тычется головой в рукав моей футболки, и я аккуратно кладу его обратно в террариум.

Шум двигателя стихает прямо перед домом, и я понимаю, что она прибыла. Моя почти-семья. Сестра, что ли? Я хрен знает, кто мы друг другу, и знать не хочу.

Дедушка усыновил меня, когда мне было десять лет. В девять он застал меня за попыткой вскрыть его сарай, после того как я сбежал из детдома, но вместо того, чтобы выстрелить в меня из охотничьего ружья и вызвать полицию, старик затащил меня к себе и поставил себе целью узнать обо мне всё. Он сказал, что я выгляжу потерянным щенком и нуждаюсь в ком-то. Он решил, что этот «кто-то» — именно он. В конце концов, он же бывший психолог в тюрьме.

Мы прошли через все адские формальности моего усыновления — это заняло месяцы — и в итоге я поселился в том самом доме, куда когда-то влез без спроса за едой. Прошло уже девять лет, и я ни разу не встречал никого из его родственников. Он говорил, что у него есть сын и внучка, но они не близки.

Дедушка иногда писал этой самой внучке и рассказывал ей о том, что усыновил меня.

Мать этой девочки умерла в прошлом месяце. Дедушка не поехал на похороны. Я спросил почему, и он сказал, что не ладил с невесткой. Даже не назвал её по имени — сказал «женщина, на которой женился мой сын». Насколько я понял, покойная была не простого характера, а дедушка — ещё жестче. Между ними — целая пропасть обид, бытовая ксенофобия, старая вражда, хотя к другим людям он никогда не проявлял предрассудков при мне.

Дедушка пригласил своего сына и внучку погостить недельку у нас, так что я впервые встречу эту знаменитую Анечку.

Я проверяю своего паука в террариуме. Слышу, как дедушка кричит, чтобы я спускался. Ругаясь под нос, я убираю паука, засовываю руки в карманы джинсов и топаю вниз. Я люблю тишину и покой, и мне не нужно, чтобы эти гости нарушали идиллию, которая у нас тут с дедушкой в этой глуши.

— Веди себя прилично, — сказал он мне сегодня утром, когда я спустился к кофе.

Я знаю, что он имеет в виду под «прилично». Никакой драки — вот что это значит. У меня привычка ввязываться в разборки. Я не виноват, что вокруг одни идиоты, которым хочется врезать.

Не знаю, почему я такой. Я пытался разобраться, читал в интернете. В школе мне диагностировали СДВГ и аутистический спектр. Не думаю, что эти ярлыки мне подходят, но таблетки от СДВГ помогают сосредоточиться — иногда даже слишком, я залипаю на чём-то так, что забываю поесть.

У меня есть некоторые черты диссоциального расстройства личности, но не все. Некоторые описания вообще не про меня. Я не жесток с животными — только с человеческими идиотами. Ещё один из главных признаков — отсутствие раскаяния. Но не всегда: иногда мне бывает стыдно после срыва. У меня нет полной бессердечности, как у психопатов. Я не знаю, кто я по диагнозу, но я знаю, кто я на самом деле. Я тот, кого никто не хотел, даже дедушка сомневался во мне — порой я видел тревогу в его глазах. Всю жизнь меня бросали, и тут лишь дело времени, когда дедушка тоже махнёт на меня рукой. Ненавижу, когда меня трогают. Ненавижу, когда заставляют делать то, что я не хочу. Ненавижу идиотов.

Небо такое же серое, как и моё настроение, когда я выхожу на крыльцо.

Потрёпанный «Рено Логан» — не та машина, которую я куплю себе через пару месяцев. Мне девятнадцать, я давно сдал на права, я готов к своей собственной тачке. Пока я вожу эту развалюху, которую мы делим с дедушкой, но коплю на нормальную. Присматриваю себе чёрный BMW, который у местного автомеханика стоит — он готов скинуть цену, если я буду подрабатывать у него по выходным.

— Это мой сын, Коля, — сообщает мне дед, кивая куда-то вперёд.

До меня доходит, что дедушка представляет мне свою семью. Я им не семья. У нас нет общих кровей, и я уверен, что его настоящие родственники не в восторге от моего присутствия здесь. Я бы и сам на их месте не обрадовался.

Мой взгляд скользит по Коле. Он выглядит как типичный отец — мятые брюки, помятая рубашка. Он выглядит смертельно уставшим. Он потерял жену, я его не виню.

— А это моя внучка, Анна.

Я знаю, что дедушка предпочитает называть её полным именем. Он не любит уменьшительные, он мне говорил. Так что он называет её Анной.

Медленно я перевожу взгляд с чёрного чемодана на его хозяйку. Девчонка выглядит старше меня, но дедушка говорил, что ей двадцать пять. Значит, на шесть лет старше меня. На ней потёртые кроссовки и чёрные лосины. Я поднимаю глаза выше, замечая белую футболку с принтом какого-то фильма ужасов и наконец — её лицо. Она миниатюрная и до одури красивая.

Бля.

Я не ожидал увидеть такое лицо. Такой рот. Такие глаза. Она чертовски красивая. У неё сердцевидное лицо, изящные губы. Мне хочется провести языком по выемке на её верхней губе.

Её глаза — цвета сегодняшнего неба, точно такие же серые. Огромные и выразительные, они смотрят на меня с какой-то странной прямотой. На ней нет косметики, и я этому рад — если бы глаза были подведены, я бы вообще не смог оторваться. Густая копна тёмных волос собрана в хвост, открывая уши, унизанные рядами пирсингов. У меня и самого несколько, и я одобряю её выбор.

— Это Илья Хижняк, Хищник. Мой приёмный сын.

Я морщусь от слова «сын». Его настоящему сыну — сорок восемь лет. Странно называть меня сыном, когда между нами такая возрастная яма.

Девушка выдавливает короткую улыбку, которая выглядит натянутой.

— Привет.

Я киваю в ответ и опускаю капюшон толстовки. Дедушка вечно говорит мне снимать его в доме, и почему-то сейчас мне хочется, чтобы эта девушка видела меня. Всего.

Я молча хватаю её чемодан и спортивную сумку и затаскиваю их внутрь. Я не знаю, что чувствую по поводу их приезда, но раздражения во мне уже не так много, как пять минут назад.

Я ухожу к себе, пока дедушка показывает им гостевую, куда я закинул их вещи. Мой паук снова на моей руке, я лежу на спине на кровати и слушаю музыку.

Желудок урчит, и я понимаю, что снова пропустил обед. Надо перестать так делать, особенно если хочу набрать мышцы. Я хожу в зал, и без нормальной еды прогресса не будет.

Я медленно спускаюсь вниз, стараясь ступать бесшумно. Не хочу втягиваться в разговоры. Это мой дом, и я привык к одиночеству. Дедушка такой же — мы оба одиночки. Ходим по дому в разное время, чтобы не беспокоить друг друга. Это наше совместное одиночество.

Голоса доносятся из кухни. Я замираю в коридоре, подслушиваю, потому что я любопытный хрен.

— А что насчёт твоего дня рождения, Анна? Уже ведь на следующей неделе сможем отметить твоё двадцатипятилетие.

— Да, будет здорово. Можно сделать шашлык и позвать кого-нибудь ещё. Что думаешь, пап? — Её голос мягкий и нежный, даже сквозь печаль.

— Это твой день рождения, Ань, всё для тебя. Можно позвать твоих школьных друзей. Сколько ты их не видела? Десять лет?

— Да… Блин, пап, зачем ты мне так грубо о возрасте напоминаешь?

Я едва сдерживаю усмешку. Конечно, у неё здесь и друзья имеются. Дедушка говорил, она здесь в школу ходила, до того как они уехали в город с концами. Наверняка она была как те девчонки из школы — высокомерные курицы, которые пялились и шушукались у меня за спиной, но сами были не прочь замутить со мной.

Что бы я сделал, если бы оказался с ней в одной комнате на пять минут?

Я скриплю зубами, не зная, что и думать. Я не знаю, что бы я с ней делал, но странно, что именно о ней я вообще сейчас подумал в таком контексте.

— Мама собиралась испечь мои любимые карельские калитки. Без неё всё будет не так, пап.

— Я знаю, Ань. Но она бы хотела, чтобы ты отпраздновала. Закажем тебе торт «Прага», ты же так любила его в детстве.

Я слушаю их разговор ещё немного — как её отец пытается утешить её, говорит, что можно горевать и всё равно праздновать день рождения.

Я не замечаю, как оказываюсь в дверном проёме, пока Аня не поднимает взгляд. Я смотрю на дорожки слёз на её лице. Хмурюсь. Раньше слёзы на женских лицах меня забавляли. Особенно слёзы тех стерв из университета.

Но не её.

Я не хочу видеть её слёзы, и это меня сбивает с толку. То, что я чувствую сейчас, сбивает меня с толку. Мне никогда ни до кого не было дела, но, стоя в дверях и глядя, как она плачет на нашей кухне, я чувствую себя не в своей тарелке. Разворачиваюсь и заставляю себя подняться обратно. Поем позже.

***

Если история отозвалась — поддержите звёздочкой и подпиской, буду благодарна!

3

АНЯ

Я не знаю, что думать о Хищнике. Он сидит у себя в комнате уже несколько часов, пока мы с папой распаковываем вещи и осваиваемся. Дедушка в огороде — собирает помидоры и огурцы к ужину. Папа всегда говорил, что дедушка любит свой огород больше, чем его, и я почти в это верю, зная, как любовно тот обхаживает свои владения.

А потом появляется этот Хищник. На пороге кухни. Когда я плачу. Папа уходит за салфетками, а я поднимаю взгляд и вижу этого парня в дверях. Он просто стоит и смотрит на меня без тени смущения. У него хмурое лицо, словно он не одобряет моё присутствие здесь или что-то в этом роде. Я же не виновата, что мы приехали сюда. Пусть смотрит сколько хочет, это не изменит моей боли.

Внезапно он разворачивается и исчезает, не сказав ни слова. Он вообще не говорил. Он странный, я это понимаю, но, боже, он такой красивый. Я никогда не называла парня красивым раньше. В нём есть эта угрюмость, которая создаёт образ изломанного плохого парня. Я встречала таких раньше, но в нём есть что-то ещё другое.

У него пепельные волосы, как перья у хищной птицы. Его глаза — светлые, и в них действительно есть что-то опасное. Кожа бледная, фигура долговязая из-за высокого роста. Он наверняка выше ста восьмидесяти. В его ушах целая коллекция чёрных гвоздиков, а на руках виднеются татуировки. Не знаю, как он успел их набить до девятнадцати. Дедушка наверняка не в восторге.

Я не знаю, что и думать о нём, но, учитывая, что он не сказал мне ни слова, возможно, мне и не придётся.

Ужин выдался неловким до невозможности. Папа с дедушкой тихо переговаривались на своём конце стола — оба напряжённые, разговор шёл с запинками. Я сидела молча и хотела провалиться сквозь стул под тяжестью пристального взгляда Хищника.

Он не перестаёт на меня смотреть.

Я хочу спросить, что ему надо, почему он так пялится, но каждый раз, когда набираюсь смелости и открываю рот, слова куда-то пропадают. Он молча приподнимает одну бровь — с пирсингом — и я захлопываю варежку. Чуть раньше я уронила вилку, и когда нагнулась поднять, то заметила у него в ботинке нож. Настоящий охотничий. Этот парень явно не в себе. Дедушка, конечно, считает, что он не опасен, но я бы пока не торопилась так с выводами.

Я испытала невероятное облегчение, когда доела. Обычно я не ем так быстро, да и аппетит почти пропал после смерти мамы, но я проглотила ужин, лишь бы опустошить тарелку.

— Спасибо большое за ужин, дедуль. Я пойду к себе.

— Конечно.

Я схватила свою тарелку и выскользнула из-за стола. Вздохнула с облегчением, оказавшись на кухне, вне поля зрения Хищника. Задвинула посуду в открытую посудомойку и направилась в спасительную тишину своей комнаты. Осталось пережить всего несколько ночей здесь, а потом мы уедем. Но при мысли о возвращении в дом, полный воспоминаний о маме, сердце снова заныло. Возможно, быть здесь не так уж и плохо.

Я поднялась по лестнице и уже собиралась идти по коридору к гостевой, когда заметила, что дверь в комнату Хищника приоткрыта. Я увидела книжный шкаф — а я, как книжный червь, никогда не могу пройти мимо. Из любопытства я подошла к проёму и заглянула внутрь. Шкаф был чёрным, на полках теснилось множество названий. Я быстро пробежалась по корешкам глазами, мысленно проговаривая их.

Там была настоящая книжная коллекция. Примерно половина — художественная литература. Казалось, он не отдавал предпочтения одному жанру: были и классика — много Достоевского, Толстого, Гоголя, — и научная фантастика, и фэнтези, и довольно много хорроров и триллеров, насколько я могла судить. Нехудожественная литература была ещё разнообразнее — от автобиографий до книг по саморазвитию. Похоже, у нас с Хищником было хотя бы одно общее увлечение.

— Что ты тут делаешь?

От звука его низкого голоса я подпрыгнула. Резко обернулась, прижав руку к груди.

— Прости, я просто... — я замолчала, голос снова меня подвёл при виде его светло-зелёных глаз, прищуренных на мне. Они оказались цвета шалфея.

— Ты просто что?

Я сглотнула.

— Я смотрела на книги на твоей полке. Я люблю читать.

Правда, Аня? «Я люблю читать»?

Я обычно не такая бестолковая, но рядом с ним почему-то теряюсь. Он прищурился ещё сильнее, но потом выпрямился, прошёл мимо меня в комнату, подошёл к шкафу, на мгновение задумался, вытащил одну книгу и протянул мне, зажав длинными пальцами. Я тупо уставилась на него, а он закатил глаза.

— Бери, — отрывисто бросил он.

Я взяла книгу и посмотрела на обложку. Это были «Бесы» Достоевского.

— Что ты... — я снова запнулась, встретив его взгляд.

— Это книга, — рявкнул он, делая вид, что я его раздражаю своей тупостью. — Иди.

— Ты хочешь, чтобы я прочитала её? — выпалила я.

Он нахмурился.

— Читай. Сожги. Делай что хочешь, мне всё равно.

Не зная, что ответить, я прижала книгу к груди.

— Ну... спасибо.

Он снова приподнял брови, и я ждала, что он ещё что-то скажет. Он тяжело вздохнул.

— Убирайся уже из моей комнаты.

Я выскочила за дверь, и она тут же захлопнулась за мной. Я нахмурилась, пытаясь понять эту резкую смену настроения. Он подаёт совершенно противоречивые сигналы. Я унесла книгу в свою спальню и принялась читать.

4

Я поняла, почему он дал мне эту книгу.

Слёзы текли по лицу. Они никак не вязались с улыбкой на моих губах. Я дочитала последнюю страницу и выдохнула с чувством удовлетворения. Эта книга была потрясающей. Когда-то я читала Достоевского в школе, но уже всё забылось. Сейчас был как первый.

«Бесы» — мрачная, философская история о людях, потерявших ориентиры, о страдании и поиске смысла. Меня поразило, как автор показывает тьму в душах, и хотя сюжет был далёк от моей жизни, во мне отозвалось ощущение безысходности и той самой надежды, которая пробивается сквозь неё. Конечно, в жизни героев было много такого, чего я не знала, но главное — их боль, их попытки справиться с утратой, их метания — всё это резонировало с моим состоянием. Финал не был слащавым или шаблонным, даже оставался открытым, но в нём чувствовалась надежда.

Тот факт, что Хищник явно прочитал эту книгу и понимал, что она меня затянет, настораживал. В нём гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Он может сколько угодно притворяться угрюмым и безучастным парнем, но этот выбор книги доказывает, что всё это — лишь маска.

Я хотела побежать к нему в комнату и поблагодарить, но остановила себя. Что-то подсказывало, что он не оценит. Наверняка он из тех, кто смущается, когда его благодарят за добрые поступки.