Две попаданки или Удача любит простушек

Клим даже не посмотрел на ее грозную позу. Он подошел к нам, вежливо тронул пальцами поля мягкой фетровой шляпы и перевел взгляд на меня:

— Претензий нет. Акт закрыт, пошлина в гильдию уплачена. Но я шел за вами от самых ювелирных рядов и видел входную дверь вашей лавки на улице Медников.

— И что с ней не так? — с подозрением прищурилась Вика.

Клим тяжело, сокрушенно вздохнул, и на его лице снова появилось то самое выражение физической боли, с которым он смотрел на кривые графики:

— Нижняя петля просела на полдюйма. Косяк перекошен, коробку повело от сырости, а щеколда держится на ржавом гвозде без упорной планки. С точки зрения механики этот замок не просто бесполезен — он технически оскорбителен для любого, кто хоть раз держал в руках напильник.

Он перехватил поудобнее ремень саквояжа, в котором мелодично звякнуло железо, и невозмутимо добавил:

— Я иду с вами. Я переберу вам петли, врежу нормальный бронзовый ригель и заодно посмотрю, как работает ваша система на улице. Денег за работу не возьму. Но вы нальете мне того странного горького взвара с ягодами, о котором госпожа Надежда рассказывала в мастерской.

Вика медленно перевела взгляд с Клима на меня, потом на его саквояж с инструментами, в котором лежал как минимум недельный бюджет на ремонт.

— Цикорий? — тихо уточнила она одними губами.

— Цикорий, — кивнула я, пряча улыбку. — У нас еще полбанки осталось. Пошли, мастер Клим. Заодно ступеньку на крыльце посмотрите, она там тоже какая-то... оскорбительная.

Глава 7

Виктория

Когда мастер говорит: «Денег за работу не возьму», нормальный человек слышит слово «бесплатно» и радуется.

Я слышу слово «обязательство» и немедленно начинаю считать, чем именно за него придется расплачиваться.

К вечеру шестого дня стало ясно: Клим Тарен расплачивается сам. Своими нервами.

Он снял старую дверь, потому что та висела на одной петле и держалась в закрытом состоянии исключительно силой привычки. Выкинул половину гнилых досок с крыльца. Подпер печную трубу железным хомутом, который, по его словам, «должен был стоять здесь еще при жизни предыдущего владельца». Потом обнаружил под прилавком две сгнившие лаги и следующие три часа ходил по лавке с лицом хирурга, которому привезли пациента после драки с мельницей.

Надя таскала ему воду, глину, гвозди и цикорий. Я составляла смету будущих расходов и старалась не смотреть на строку «ремонт помещения», потому что она росла быстрее нашего клиентского реестра.

Утром седьмого дня новая дубовая дверь еще лежала на козлах, а Клим строгал для нее косяк, когда в проеме возник инспектор Радан Вейр.

Он постучал по голой притолоке костяшками пальцев.

— Войти можно или вход пока считается строительным отверстием?

Я подняла голову от стола. На мне было темно-синее шерстяное платье, купленное вчера на Верхнем рынке за сумму, которую я предпочитала не произносить вслух при Наде. После пяти дней в усевшемся московском костюме и туфлях, переживших фонтан, рынок и квартал ювелиров, нормальная одежда ощущалась стратегическим вложением в репутацию.

— Инспектор Вейр, — улыбнулась я. — Как приятно видеть представителя городской власти, который приходит до того, как у нас что-нибудь загорелось.

— У вас уже ничего не должно загораться, — сухо ответил он и шагнул через порог. — Я пришел именно за этим.

Надя поставила на край верстака кружку. — Доброе утро, Радан. Цикорий будете? С мятой.

Инспектор посмотрел на нее, потом на черный напиток, потом на Клима, который даже не обернулся от косяка.

— После осмотра.

— Значит, будете, — заключила Надя и ушла к печке ставить воду.

Я выпрямилась. — Осмотра чего именно?

Радан достал из-под мышки деревянную планшетку, отщелкнул металлический зажим и развернул лист плотного серого пергамента.

— Помещения, в котором ведется торговая деятельность. В канцелярию поступили два сообщения: о падении вывески в день открытия и о травмоопасном состоянии крыльца. Кроме того, вчера я получил копию вашей временной грамоты. Она действительна. Дело вы ведете законно. А вот помещение пока выглядит так, будто само намерено подать на вас жалобу.

Я медленно сложила руки на груди. — Кто сообщил о вывеске?

— Половина улицы Медников.

— А о крыльце?

— Вторая половина.

Клим наконец оторвался от рубанка. — Ступень заменю сегодня.

— Я вижу, мастер Тарен.

Радан прошел в зал, не оглядываясь праздно — фиксировал. Провел пальцами по растрескавшемуся краю подоконника. Проверил, как сидит железная заслонка печи. Надавил сапогом на половицу у прилавка. Заглянул под лестницу, где я предусмотрительно велела Наде сложить мешки с сухой стружкой ровной стопкой, а не тем гнездом, в котором они валялись вчера.

Я пошла рядом. — Если вас беспокоит ответственность перед городом, могу сразу снять часть вопросов. Мы не храним горючих масел, не используем открытый огонь вне печи, клиенты не допускаются в рабочую зону без сопровождения, а любые выезды по делам оформляются через гильдейский реестр. Два заказа закрыты официально. Ни одной претензии.

— Я умею читать реестр, госпожа Соколова.

— Тогда вы понимаете, что закрывать действующее предприятие из-за трещины в штукатурке было бы непропорционально.

— Трещина в штукатурке меня не волнует.

Он поднял глаза. Над нами висела старая дубовая полка — единственная, которую Клим еще не успел снять. На ней стояли пустая банка из-под кофе, моток бечевки, две жестяные кружки и деревянная коробка с гвоздями.

Полка заметно провисала посередине.

Я тоже посмотрела вверх. — Это временно.

— Согласен.

Радан сделал пометку грифелем. — Вопрос только в том, что случится раньше: мастер Тарен ее снимет или она выберет себе клиента.

Я почувствовала, как улыбка становится чуть жестче. Очарование на нем не работало. Давление не работало. Намек на успешный бизнес не работал. Даже профессиональная терминология, которая обычно заставляла чиновников хотя бы на минуту задуматься, здесь ударялась о серые глаза и падала на пол мертвой. Раздражающе качественный человек.

— Хорошо, — сказала я. — Давайте без театра. Что именно требуется, чтобы лавка продолжила работу?

Он посмотрел на меня внимательнее. И это был первый раз за весь разговор, когда в его лице что-то изменилось. Не потеплело. Просто перестало ждать очередного фокуса. — Вот теперь можно говорить.

Радан положил планшетку на прилавок.

— Я не закрываю вас сегодня. Оснований нет: грамота действительна, открытых претензий нет, непосредственной угрозы на улице вы не создаете. Но внутри помещения я насчитал шестнадцать нарушений безопасности.

— Шестнадцать? — переспросила Надя от печки.

Клим тяжело вздохнул, как человек, чьи худшие подозрения подтвердились документально.

— Я насчитал восемнадцать.

Я повернулась к нему. — Клим.

— Два не входят в компетенцию городской торговли. Это мои личные претензии к плотнику.

Радан продолжил, будто нас не слышал:

— Печная труба. Порог. Две половицы. Отсутствие ограждения у лестницы. Ненадежное крепление верхней полки. Разбитое стекло в боковой раме. Дверной замок. Выход во двор. Хранение инструмента на проходе. И еще семь пунктов, которые вы получите списком.

Он оторвал узкий лист от протокола и протянул мне. Я пробежала глазами строки. — Три дня, — сказала я.

— Три дня на полный ремонт. Опасные пункты — печь, дверь, лестница и то, что висит над головами — должны быть устранены к завтрашнему полудню. Если нет, помещение временно опечатают до завершения работ. Остальное — к концу третьего дня.

— То есть вы признаете, что наш бизнес законен и может продолжать работать во время ремонта.

— Я уже это сказал.

— Мне нравится фиксировать важные формулировки.

— Я заметил.

Я взяла грифель с прилавка и на обороте его списка быстро набросала три колонки: «сегодня», «до контрольного осмотра», «до полного срока».

Надя подошла ближе и заглянула через мое плечо.

— Печь сегодня. Ступень сегодня. Дверь Клим уже делает. Полку снять прямо сейчас.

— Не прямо сейчас, — мрачно отозвался Клим. — Я держу косяк на сухой посадке. Если брошу, его поведет.

— Тогда через час.

Я ткнула грифелем в пункт про лестницу. — Ограждение можно заказать у кузнеца.

— Дерево быстрее, — сказал Клим. — Я сделаю.

— Стекло?

— Есть круглая заготовка у стекольщика за Рыбным рядом. Вчера видел.

Я подняла глаза на Радана. — Итого: к завтрашнему полудню опасные пункты закрыты. Через три дня — весь список. Взамен вы не мешаете нам принимать клиентов и не используете ремонт как предлог для дополнительных ограничений.

— Это не торг.

— Любой регламент — торг между риском и возможностью работать.

— Нет. Регламент — это список того, что вы обязаны сделать, чтобы людям на голову не падали ваши полки.

— Какая скучная трактовка.

— Зато полки остаются на стенах.

Надя фыркнула в кружку.

Я сделала вид, что не услышала.

— И еще одно, — сказал Радан.

— Разумеется.

— Ваши рекламные обещания не входят в мою компетенцию, пока не превращаются в угрозу. Но если еще одна демонстрация перекроет проезд, разобьет фонарь или заставит толпу полезть под колеса, временная грамота вам не поможет.

Я приподняла бровь. — Вы отслеживаете нашу рекламу?

— Я отслеживаю то, после чего мне приходится вызывать рабочих с метлами.

— Это почти профессиональный интерес.

— Это уборка улиц, госпожа Соколова.

Нет, очарование на нем действительно не работало.

И, что было хуже всего, меня это почему-то веселило.

Радан взял со стола свою планшетку. — Я проверю исполнение по сроку.

— Мы будем готовы.

— Я надеюсь.

Он уже сделал шаг к выходу, когда Надя протянула ему кружку с цикорием. — А это вы обещали после осмотра.

Инспектор остановился, посмотрел на кружку так, будто она была частью неучтенного регламента, потом взял и сделал глоток. — Горько.

— Зато горячо, — сказала Надя.

— С этим спорить не буду.

Клим вдруг поднялся от косяка. — Господин Вейр, задержитесь на минуту. Мне нужен второй человек, чтобы поставить коробку двери по отвесу. Надежда держит клинья, я не могу одновременно тянуть верхнюю стяжку.

Я ожидала отказа. Чиновник, инспектор, меч на боку — и строительная пыль.

Радан молча снял форменный плащ, аккуратно повесил его на спинку стула и взялся за дубовую стойку там, куда показал Клим.

— Здесь?

— На полпальца выше. Да. Держите.

Следующие двадцать минут я наблюдала редкую картину: городской инспектор торговой безопасности стоял посреди нашей полуразрушенной лавки, удерживая тяжелый дверной косяк, Клим с яростью перфекциониста загонял деревянные клинья, Надя поливала глину водой, а я пыталась одновременно вести учет ремонта и не думать о том, насколько абсурдно уютно все это выглядит.

Когда коробка встала на место, Радан надел плащ. — Завтра проверю ход двери.

— Она будет открываться одним пальцем, — уверенно сказал Клим.

— Тогда у меня останется пятнадцать причин быть недовольным.

— Четырнадцать, — поправил мастер. — Трубу я закончу к вечеру.

Радан кивнул ему с тем уважением, которое мужчины почему-то умеют выражать одним движением подбородка, и вышел.

Я вернулась к столу. — Итак. Шестнадцать пунктов. Три дня. Два закрытых заказа. Нам нужен третий клиент до того, как ремонт съест весь рабочий график.

— Сначала полка, — сказала Надя.

— Надя, полка подождет десять минут. Я хочу пересчитать кассу и понять, сколько мы можем потратить на материалы.

Я села на единственный приличный стул под стеной, положила список Радана на колени и начала складывать цифры.

Клим что-то сказал из-за спины. Я не расслышала.

— Что?

— Я сказал: встаньте.

— Зачем?

— Мне нужен этот стул.

— Клим, я занята.

— Госпожа Соколова.

В его голосе было столько мрачной обреченности, что я все-таки поднялась. Заодно шагнула к окну: по мостовой как раз пробежал мальчишка с почтовой сумкой, и я хотела проверить, не к нам ли. Сделала два шага к прилавку и раздраженно обернулась.

Клим подхватил стул, собираясь поставить его под старую полку. В ту же секунду из стены вылетел верхний ржавый костыль. Полка сначала медленно накренилась, словно еще раз обдумывала решение. Потом дубовая плаха вместе с банкой, гвоздями и двумя жестяными кружками рухнула точно туда, где секунду назад находилась моя голова. Стул разлетелся на три части. Банка из-под кофе покатилась по полу и с тихим металлическим звоном остановилась у моей туфли.

Надя молча посмотрела на обломки. Клим закрыл глаза.

Я очень медленно перевела взгляд на лежащий поверх щепок список Радана. Пятый пункт: «ненадежное крепление верхней полки». — Ни слова, — предупредила я.

— Я ничего, — сказала Надя и отвернулась к печке. Плечи у нее подозрительно тряслись.

Я подняла с пола лист, стряхнула древесную пыль и жирно зачеркнула пятый пункт. — Один готов, — сказала я. — Осталось пятнадцать.

Глава 8

Надя

Клим Тарен работал так, будто чинил не старую лавку на улице Медников, а ходовой механизм королевских башенных курантов.

Он снял куртку, оставшись в серой рубахе с закатанными рукавами, зажал в зубах пару медных гвоздей с широкими шляпками и сосредоточенно водил рубанком по ребру новой сосновой полки. Стружка вылетала из-под лезвия ровная, полупрозрачная, пахнущая смолой и свежим лесом. На полу у верстака уже выросла аккуратная кудрявая горка.

— Полтора миллиметра кривизны по горизонту, — не вынимая гвоздей изо рта, глухо проговорил он. — Прежний плотник, судя по спилу, работал топором в темноте и в состоянии тяжелого похмелья.

— Старый жестянщик тут жил, — сказала я, сдувая соринку с глиняной кружки. — Ему полки были без надобности, он все ведрами на полу держал. Ты цикорий пей, пока пенка не опала. Я туда сушеной мяты бросила, на подоконнике в пучке нашла.

Клим отложил рубанок, вынул гвозди, аккуратно положил их на верстак рядом с молотком и принял кружку двумя руками. Пальцы у него были длинные, сильные, с въевшейся под ногти темной полировальной пастой, но брал он посуду удивительно бережно, словно хрустальный кубок.

— Мята — это хорошо, — сказал он, сделав глоток. — Мята снижает спазм сосудов. Инспектор Вейр вчера оставил шестнадцать пунктов нарушений. Если мы не уложимся в три дня, он опечатает вход дубовой колодкой с гербовым сургучом. Шестнадцать пунктов, Надежда. Включая зазор под порогом и угол наклона печной трубы.

— Уложимся, — спокойно ответила я, подметая веником крупный сор к двери. — Ты двери вчера навесил? Навесил. Закрываются одним пальцем, даже не щелкают. Печку сегодня обмажем глиной, щели затрем. Радан — он строгий, конечно, но справедливый. Ему же не покуражиться надо, а чтобы на людей ничего не падало.

— Полка упала, — напомнил Клим, глядя на пустую стену, где еще вчера висела рассохшаяся дубовая плаха, чуть не прибившая Викторию Сергеевну.

— Так упала же мимо, — возразила я. — Вика за секунду до того встала поглядеть, не идет ли почта.

Со второго этажа послышался сухой, мерный стук.

Виктория Сергеевна ходила по комнатке из угла в угол, наматывая километры. На ней было купленное на Верхнем рынке темно-синее шерстяное платье — простое, без вышивки, но скроенное так строго и сидевшее по фигуре так безупречно, что торговки на улице невольно подбирали животы, когда она выходила на крыльцо. На ногах у Вики красовались мягкие кожаные туфли на крошечном наборном каблучке, а в руках она держала нашу деревянную дощечку с реестром, в которой чернели две аккуратные сургучные печати.

«Два из семи, — бубнила она наверху через щелястый потолок. — Осталось пять. Девятнадцать дней. Ремонт съедает операционное время. Если мы не перехватим поток клиентов до обеда...»

Дверной колокольчик, обмотанный Климом тонкой шерстинкой, мягко звякнул.

В лавку влетел человек. Не зашел — именно влетел, зацепившись плечом за новенький притолочный брус и едва не вышибив локтем свежеструганый наличник.

— Где они?! — сипло, задыхаясь, прохрипел вошедший. — Где эти чужеземные девки, которые потерянные перстни из навоза достают?!

Я оперлась на ручку веника и оглядела гостя.

Мужчина был немолод, широк в кости, в бархатном камзоле винного цвета с серебряным шитьем по вороту. Камзол был расстегнут, кружевное жабо сбилось набок, а с багрового, вспотевшего лица градом катился пот, оставляя дорожки на напудренных щеках. В руках он сжимал пустой шелковый повод с оборванной золоченой кистью.

Со скрипучей лестницы, бесшумно и величаво, как фрегат под парусами, спустилась Виктория Сергеевна.

— Лавка непредвиденных обстоятельств приветствует достопочтенного заказчика, — произнесла она грудным, бархатным голосом, в котором не было ни грамма утренней паники. — Виктория Соколова, ведущий эксперт. Что привело вас к нам в столь ранний час?

Мужчина судорожно глотнул воздух, прижал кулак к груди и с грохотом опустил пустой повод на наш чисто вымытый дубовый прилавок:

— Позор! Свадьба через два часа! Старший сын берет дочь старшины гильдии кожевников! Полторы сотни гостей у ворот храма Святого Руперта! А Матильда... эта проклятая рогатая тварь перемахнула через плетень и унеслась в сторону Нижних складов!

Клим за верстаком медленно поднял голову:

— Матильда? Белая ангорская коза из поместья мастера Бренно?

— Она самая! — взвыл купец, вцепившись пальцами в свои нафабренные усы. — Обрядовая свадебная коза! Рога золочены сусальным листом, на шее ожерелье из речного жемчуга и родовая лента невесты! Без нее жрецы не начнут обряд благословения очага! Если козу не приведут к полуденному колоколу, сват заберет приданое обратно, а кожевники ославят наш дом на весь город!

Вика мгновенно подобралась. Глаза ее хищно блеснули, правая бровь пошла вверх.

— Животное похищено с целью выкупа? Конкуренты жениха?

— Да какой выкуп, дура ты городская! — взмолился купец, не обратив внимания на ледяной прищур Вики. — Девка дворовая ворота не заперла, несла корыто с отрубями, а Матильда как сиганет! Она ж бешеная, когда грозу чует! Бегает быстрее степного жеребца! Мои молодцы за ней полчаса по переулкам гонялись — только ленты на заборах ободрали!

Вика развернула к нему деревянную дощечку:

— Десять серебряных грошей за срочный розыск и возврат объекта в пределах часа. Официальный гильдейский договор. Ваше имя, господин заказчик?

— Герхард Бренно, купец второй гильдии! — он выхватил грифель и так нажал на дерево, что грифель хрустнул. — Двадцать дам! Тридцать, если до колокола успеете! Только верните скотину!

Купец выскочил на улицу, оставив за собой густой запах розовой воды, пота и отчаяния.

Вика повернулась ко мне. На щеках у нее горел боевой румянец.

— Надя, диспозиция ясна. Животное крупное, белое, с позолоченными рогами и жемчугом. В городе такое не спрячешь. Клим, где ближайший тупик в секторе Нижних складов?

Клим медленно стер тряпицей стружку с рубанка:

— Там нет тупиков. Там лабиринт кожевенных сушилен, спуск к реке и старый скотный рынок. Если коза испугана, она пойдет вдоль глухих заборов, где меньше шума.

— Отлично, — скомандовала Вика, застегивая манжеты. — Мы берем перекресток у Кожевенного моста. Надя, ты перекрываешь выход к причалам. Клим, если можешь...

— Я заканчиваю крепить среднюю балку, — негромко прервал ее мастер. — До контрольного срока по опасным пунктам осталось пять часов. Если я брошу стамеску, полка упадет второй раз, и на этот раз прямо на инспектора Вейра.

— Разумно, — согласилась Вика. — Надя, за мной. Бегом.

Бегать за козой по чужому городу — занятие, глубоко бессмысленное с точки зрения любого человека, выросшего в деревне.

Виктория Сергеевна этого, разумеется, не понимала. Она руководила спасательной операцией так, будто мы загоняли вооруженную банду в спальном районе Москвы.

— Сюда! — кричала она, придерживая подол нового темно-синего платья и неловко ступая по скользким от мокрой щепы булыжникам. — Подмастерье у красильни сказал, что она свернула в Овчинный переулок! Отрезай ее справа! Я зайду от арки!

Мы неслись по кривым, вонючим улочкам кожевенного квартала уже добрых сорок минут.

Пахло здесь едко и тяжело: дубильной корой, сырыми шкурами, тухлым яйцом и известью. На длинных деревянных жердях под навесами сушились сотни серых и бурых кож, хлопавших на сквозняке, как крылья летучих мышей.

Матильда мелькала впереди регулярно. Она действительно была чисто-белой, крупной, с роскошной лоснящейся шерстью и ярко блестевшими на солнце золочеными рогами. На одном роге сиротливо болтался обрывок шелковой розовой ленты. Коза скакала по мостовой с грацией горного барана, цокая копытами, сшибала ведра с известкой, дразнила привязанных цепных псов и каждый раз, когда Вика вылетала из-за угла с растопыренными руками, издавала издевательское: «М-э-э-э!» — и с легкостью перемахивала через очередной штабель досок.

— Стой, скотина! — задыхаясь, прошипела Вика, привалившись к бревенчатой стене кожевенного сарая.

Новое шерстяное платье было густо заляпано желтой известковой пылью. Волосы выбились из строгого пучка и прилипли к взмокшему лбу. Тонкий каблучок левой туфли застрял между двумя бревнами настила, и Вике пришлось с силой дернуть ногой, чтобы освободиться.

— Вика, остановись, — сказала я, подходя к ней ровным шагом. Я даже дыхание не сбила, потому что сразу шла быстрым, но размеренным шагом, экономя силы. — Ты ее пугаешь.

— Мы... мы теряем контракт! — прохрипела начальница, хватаясь за бок. — До полудня сорок минут! Если мы ее не поймаем, купец пойдет в гильдию и подаст официальную претензию за срыв сроков! Надя, это первая открытая жалоба! Нас закроют до вечера!

Вдали, над черепичными крышами города, глухо и предостерегающе ухнул первый колокол ратуши.

Один удар. До полудня оставалось полчаса.

Коза в этот момент стояла в конце узкого тупика, упиравшегося в глухой трехметровый забор бондарной мастерской. Она щипала пучок пыльного подорожника, росший из щели в фундаменте, и лениво помахивала куцым хвостом. Золоченые рога тускло поблескивали.

— Вот она, — прошептала Вика, и глаза ее снова зажглись нехорошим, отчаянным огнем. — Выхода нет. Забор сплошной. Мы зажмем ее вдвоем. Я беру слева, ты прыгаешь справа. Накидывай фартук на голову!

— Не буду я прыгать, — спокойно ответила я.

— Что?! — Вика уставилась на меня с таким видом, будто я только что призналась в государственной измене. — Морозова, ты с ума сошла?! Это тридцать грошей и третья печать в реестре!

— Если ты сейчас на нее дернешься, она сиганет через тот штабель бочек, — я показала подбородком на аккуратную пирамиду пустых пивных бочонков у забора. — Сломает себе ногу или тебе ребра. Коза — животное упрямое. Чем сильнее давишь, тем дальше она прет.

— И что ты предлагаешь?! Сесть и ждать, пока нас вышлют за городские ворота?!

— Предлагаю перестать за ней гоняться, — отрезала я.

Я полезла в глубокий карман своего серого передника. Там лежала краюха свежего ржаного хлеба, которую я утром прихватила со стола, и щепотка крупной серой соли, завернутая в тряпицу. Я отломила добрую четверть горбушки, щедро посыпала ее солью, растерла пальцами, чтобы выступил пахучий хлебный дух, и опустилась прямо на замшелое бревно у стены сарая.

— Надя! — в голосе Вики зазвенели слезы чистейшей ярости. — Ты сидишь?! Колокол бьет!

— И ты сядь, — вздохнула я. — Ногу вытяни, а то опять связку потянешь. И помолчи две минуты.

Коза между тем перестала жевать подорожник.

Она повернула узкую морду с желтыми горизонтальными зрачками в нашу сторону, шевельнула большими белыми ушами и втянула ноздрями воздух. Запах свежего ржаного хлеба с солью в сыром кожевенном квартале был для травоядного создания чем-то вроде запаха шашлыка для голодного студента.

Матильда сделала осторожный шаг. Копытца сухо цокнули по камню.

Вика рядом со мной замерла, боясь вздохнуть, но пальцы ее судорожно сжались на подоле платья.

Коза подошла ближе. Вытянула шею, шумно понюхала мою протянутую ладонь, фыркнула, обдав пальцы горячим влажным воздухом, и аккуратно, мягкими теплыми губами слизала хлебную горбушку вместе с солью.

Я не стала хватать ее за рога. Я просто тихонько почесала ее за ухом — там, где кожа была тонкой и чесалась от налипшей паутины. Коза довольно зажмурилась и потерлась головой о мое колено.

— Хватай повод! — свистящим шепотом приказала Вика.

— Подожди, — нахмурилась я.

Матильда вдруг дернула головой, отступила на шаг и тревожно заблеяла: тонко, жалобно, совсем не так нагло, как во время погони. Она повернулась к забору, пробежала несколько шагов к штабелю бочек, оглянулась на меня и снова топнула копытцем.