Две попаданки или Удача любит простушек

Я шла следом, придерживая холщовую сумку через плечо, и смотрела под ноги.

В мясном ряду пахло сырой говядиной, холодным жиром, чесноком и мокрыми опилками, которыми щедро посыпали дорогу между прилавками. На крюках висели бараньи туши с синими печатями, в деревянных кадках плавали свиные уши, а толстые мясники в кожаных запонах угрюмо точили широкие тесаки о бруски. Зрелище было внушительное, но совершенно бесполезное для поисковой операции.

— Вика, — тихо сказала я.

— Не сбивай темп. Мы теряем оперативное время. Если птицу уже ощипали, колокольчик могли переплавить в ближайшей ювелирной лавке. Нужно немедленно опросить старшину гильдии заготовителей.

Она решительно свернула к огромному мужику с закрученными кверху рыжими усами, который как раз с размаху опустил топор на мозговую кость. Кость хрустнула. Мужик поднял налитые кровью глаза на Вику.

— Добрый день, любезный, — начала Вика тем самым ледяным, светским голосом, которым в Москве отчитывала подрядчиков за просроченный монтаж звуковых порталов. — Независимый аудит торгового квартала. Нам необходимы данные по неучтенному поступлению белой птицы высшей категории за последние два часа. Любые подозрительные лица, попытки реализации колокольной бронзы или золотого литья. В ваших интересах сотрудничать со следствием до прибытия инспектора безопасности.

Мясник медленно опустил топор на колоду, вытер жирные пальцы о фартук и смерил Вику долгим, тяжелым взглядом. От ее усевших рукавов до босой пятки.

— Чего-о? — сипло выдавил он. — Ты чья такая дерзкая, заморыш? А ну пошла от прилавка, пока я тебя вместо окорока на крюк не вздернул. Понаехали чужеземки полоумные...

— Послушайте, гражданин... — вскинулась Вика, но я аккуратно взяла ее за локоть и потянула назад.

— Спасибо, дяденька, хорошего дня вам, косточки очень аккуратно порублены, — скороговоркой пробормотала я, уводя начальницу в сторону переулка.

— Надя! — зашипела Вика, вырывая руку. — Ты ломаешь переговорную позицию! Он явно что-то скрывает! Ты видела его микромимику? Он напрягся при слове «птица»!

— Он напрягся, потому что не понял ни одного слова из трех, а ты стоишь в мокрых штанах и командуешь на его рабочем месте, — вздохнула я. — Вика, включи голову. Это же гусь.

— И что?

— Гусь не читает детективов. Гусь не знает, сколько стоит золото на его шее. И никто его не похищал. Экономка Марта сказала: он вырвался из корзины сам, когда она зазевалась у телеги с пирогами.

— И ты хочешь сказать, что элитная птица стоимостью в полугодовой бюджет лавки просто... пошла гулять?

— Именно. И пошла она не к мясникам, где пахнет кровью и топорами стучат. Птицы этого боятся.

Я показала пальцем вниз, на щель между двумя гранитными плитами мостовой.

Там, в пыли, застряло крошечное белое перышко с чистым, слегка закрученным кончиком. Совсем свежее. А чуть дальше, у водосточного желоба, на камне темнела характерная зеленовато-белая клякса птичьего помета.

— Вот след, — сказала я. — И ведет он не к скупщикам краденого, а вон туда. Где сдобой пахнет.

Вика скептически сощурилась, глядя на перо:

— Это может быть обычная курица. В городе миллион кур.

— У курицы пух жестче и короче, — спокойно ответила я. В детстве у бабушки в деревне под Касимовом я этих гусей перепасла не меньше сотни, и характер их знала лучше, чем визитки московских промоутеров. — И курица не станет жрать ванильную булку с сахаром, если рядом есть рассыпанное пшено. А Архибальд домашний, балованный. Марта сама хвасталась, что его с рук сладким тестом прикармливают.

Я зашагала по узкому кривому переулку, петлявшему между пекарней и лавкой пряностей.

След читался проще простого, если смотреть на вещи без высшего образования в сфере маркетинга. Вот на углу опрокинутый плетеный лоток с сушеными грушами — торговец ругается, собирая падалицу. Вот на каменной тумбе у трактира прилип еще один длинный белый пушок. А из темной арки впереди несло невероятным, густым ароматом свежего масляного теста, жженого сахара и миндаля.

Вика хромала следом, недоверчиво озираясь по сторонам:

— Надя, это иррационально. Ты полагаешься на слепую случайность. Мы должны были прочесать город секторально, нанять двух мальчишек-зазывал за медный грош и перекрыть мосты!

— Ага, — кивнула я, заглядывая в арку. — И потратить грош, которого у нас нет. Смотри лучше.

За аркой открывался широкий, вымощенный гладким песчаником внутренний двор.

Это явно была не улица для бедняков. Высокие трехэтажные особняки из светлого тесаного камня, кованые фонари над тяжелыми парадными дверями, резные балконы с кадками, в которых цвела пушистая розовая герань. В дальнем конце двора располагались конюшни и каретный сарай.

И прямо посреди двора стояла крытая лакированная повозка казначейского ведомства — темно-синяя, с золочеными гербами на дверцах и запряженная парой сытых гнедых лошадей. Кучера на козлах не было: судя по приоткрытой боковой двери флигеля, конюхи и слуги ушли внутрь пить утренний сбитень.

А из приоткрытой дверцы повозки доносилось мерное, глуховатое:

«Дзинь... дзинь... чавк-чавк... дзинь».

Я подошла ближе, стараясь ступать мягко. Кеды на резиновой подошве почти не шумели по камню, в отличие от Викиного перекошенного шага.

— Вика, замри, — шепнула я. — Стой на месте и не цокай.

— Что там? — шепотом отозвалась она, но послушно застыла у стены, придерживая руками полы натянутого пиджака.

Я заглянула в повозку через открытую подножку.

Внутри, на бархатном сиденье цвета спелой сливы, утопая лапами в мягкой подушке, восседал Архибальд.

Гусь был монументален. Белоснежный, размером с доброго поросенка, с горбатым оранжевым клювом и надменными круглыми глазами цвета речной гальки. Прямо перед ним стояла плетеная корзина, накрытая расшитым рушником, из которой на бархат вывалились свежайшие шафрановые булочки с маком.

Архибальд методично, с чувством собственного достоинства долбил клювом третью булку, выковыривая из мякиша сладкий изюм.

А на его толстой, холеной шее, на витом шелковом шнурке, действительно висел массивный колокольчик из чистого, тяжелого червонного золота. При каждом движении птичьей головы язык колокольчика легонько ударялся о край, издавая чистый, хрустальный звон: «Дзинь».

— Нашла, — выдохнула я.

И в этот момент со стороны конюшни раздался громкий, грозный окрик:

— А ну стоять! Воровка! Руки от господского выезда убрала!

Из дверей флигеля выскочил здоровенный детина в кожаном безрукавном колете, с деревянной дубинкой в руке и с недоеденным пирогом в зубах. Лицо у парня было красным, брови сдвинуты к переносице, и смотрел он прямо на меня.

Вики рядом не было — она осталась за углом арки, и рассчитывать на ее столичную наглость не приходилось. Ошибись я сейчас хоть в одном слове — и вместо закрытого заказа мы получим вторую порцию стражи, обвинение в корыстном проникновении в казначейскую карету и штраф, который нас окончательно похоронит.

Я не стала визжать, не стала пятиться и даже руки поднимать не стала. Я просто выпрямилась, одернула ситцевый сарафан и показала пальцем внутрь кареты:

— Дяденька, не орите на весь квартал, птицу спугнете. Она вам сейчас весь бархат на сиденьях пометом изгадит, вам же потом чистить.

Парень поперхнулся пирогом, замер на полпути и моргнул:

— Чего?.. Какой бархат?

— Ваш казначейский, — спокойно объяснила я, подходя на полшага к дверце. — Архибальд ваш в карету залез. Сидит, шафран с изюмом трескает. Если сейчас взлетит от вашего крика — подушки распорет и колокольчик оторвет. Господин советник вам за порчу казенного бархата спасибо не скажет.

Конюх сунулся в повозку, увидел белое чудовище посреди выпечки, и лицо его из грозного мгновенно стало панически-белым:

— Матушки мои... Архибальд... Он же с утра пропал, экономка всех на уши подняла! А ну пошел вон, скотина пернатая!

Парень неосторожно протянул руку в карету.

Архибальд среагировал мгновенно. Он вытянул толстую шею, угрожающе зашипел, как пробитое колесо грузовика, раскрыл крылья размахом метра в полтора и с яростным щелчком клюва цапнул конюха за мякоть ладони.

— Ай, черт! — взвыл парень, отскакивая назад и тряся ушибленной рукой. — Злой, как демон! Он мне палец чуть не отхватил! Как его брать-то?! Он же никого, окромя Марты, не подпускает!

— Отойдите, — вздохнула я. — В деревне, что ли, никогда не жили?

Я закатала рукава сарафана повыше, стянула с шеи кухонный фартук, найденный утром в лавке, и полезла в карету.

Архибальд снова надулся, выгнул шею дугой и нацелился мне прямо в переносицу. В глазах птицы читалась непоколебимая уверенность в собственной богоизбранности и классовом превосходстве.

— Даже не думай, пернатый, — негромко сказала я, не отводя взгляда.

Я не делала резких выпадов, не махала руками. Я просто плавно развела полотнище фартука в стороны, загораживая птице свет из окна, и сделала шаг вперед. Архибальд зашипел, попытался клюнуть край ткани — и в эту же секунду я ловко, точным деревенским перехватом накрыла его голову фартуком, второй рукой намертво зафиксировала основание шеи, а локтем прижала мощные трепыхающиеся крылья к его жирным бокам.

Птица возмущенно булькнула, забилась, но вырваться уже не могла. Золотой колокольчик глухо звякнул под холстом.

Я вылезла из кареты, держа бьющийся шестикилограммовый сверток под мышкой, как обычный мешок с картошкой.

— Вот, — сказала я ошалевшему конюху. — Сиденья чистые, булочки почти целые. Тряпку подберите, там крошки остались.

Из-за угла арки, медленно и торжественно припадая на левую ногу, выплыла Виктория Сергеевна.

Ее лицо выражало абсолютное, выверенное триумфальное превосходство. Казалось, это она лично разработала многоходовую спецоперацию по захвату стратегического гуся и только что блестяще довела ее до конца.

— Надежда, придержите объект, — ровным, начальственным тоном распорядилась Вика, окидывая оцепеневшего конюха холодным взглядом. — Любезный, немедленно известите госпожу Марту Клюге. Лавка непредвиденных обстоятельств завершила поисковые мероприятия в полном объеме. Фамильная реликвия в сохранности. Мы ожидаем заказчицу у ворот казначейства для подписания акта приемки и окончательного расчета.

Конюх, все еще дуя на укушенный палец, только молча кивнул и кубарем понесся к главному входу в особняк.

Экономка Марта рыдала прямо на мостовой.

Она прижимала к своей необъятной бархатной груди завернутого в фартук Архибальда, целовала птицу прямо в оранжевый клюв (гусь при этом продолжал недовольно шипеть) и дрожащими пухлыми пальцами ощупывала золотой колокольчик.

— Цел... Родненький мой, серебряный мой... то есть золотой! Ни царапинки! Ни пылинки!

— Протокол гильдейского надзора, — напомнила Вика, не моргнув глазом протягивая ей нашу деревянную дощечку.

Марта даже спорить не стала. Она торопливо выхватила грифель и с силой впечатала свое имя в графу подтверждения: «Марта Клюге, претензий не имею, заказ исполнен в срок».

Затем экономка полезла в глубокий карман нижней юбки, вытащила тяжелый шелковый кошель и отсчитала в Викины раскрытые ладони ровно пять крупных, тускло мерцающих серебряных монет.

На монетах был выбит профиль местного короля и ветка омелы. Они были непривычно тяжелыми, пахли металлом и холодили кожу настоящей, осязаемой стоимостью.

— Да благословит вас святая Удача, девочки, — всхлипнула Марта, поправляя чепец. — Я всему кварталу расскажу! Всем кумушкам растрезвоню! Ведь никто не брался, все говорили — пропал гусь с концами, в трущобах давно сварили! А вы за час управились!

Она попятилась к калитке, унося свое пернатое сокровище, а мы с Викой остались стоять посреди площади.

Вика перекатила монеты на ладони. Глаза ее горели чистым, хищным восторгом победителя.

— Пять грошей, — выдохнула она, и в ее голосе звенела сталь. — Четыре отдаем Серафине за фонтан. Один остается на оборотные средства. И первая официальная запись в реестре. Один из семи, Надя. Мы сделали это.

Я перевела дух, вытирая испачканные птичьим пухом пальцы о край сарафана.

И вдруг почувствовала чужой взгляд.

Метрах в двадцати от нас, у крыльца торговой управы, стоял городской инспектор Радан Вейр.

Он был все в том же кожаном колете со стальными пластинами на плечах, с неизменной деревянной планшеткой под мышкой. Он стоял, прислонившись широким плечом к резному деревянному столбу, и не сводил с нас глаз.

Его серое, непроницаемое лицо не выражало ни удивления, ни досады. Но когда наши взгляды встретились, он медленно, очень внимательно перевел глаза с Викиных серебряных монет на мои кеды, испачканные шафрановым тестом, а затем опустил грифель на свой пергамент и сделал короткую пометку.

Я не слышала, о чем он думает, но спиной почувствовала: господин инспектор безопасности очень не любит, когда совпадения складываются так гладко и так быстро.

— Пошли, Надя, — скомандовала Вика, пряча серебро в карман куцего пиджака. — Нам нужно зарегистрировать закрытие в гильдейской книге, забрать квитанцию об оплате штрафа и разработать рекламную кампанию на вторую половину недели. Этот успех нужно масштабировать.

Мы вернулись на улицу Медников через полчаса.

Я рассчитывала дойти до лавки, вскипятить остатки цикория и хотя бы полчаса посидеть на сухом стуле, вытянув гудящие ноги.

Но когда мы повернули за угол красильни, я застыла как вкопанная.

У нашего покосившегося крыльца, прямо под разбитым уличным фонарем и прислоненной к стене вывеской, толпились люди. Не меньше десятка горожан: две дородные мещанки в шерстяных накидках, хромой сапожник с дранкой под мышкой, степенный купец в лисьей шапке, несмотря на жару, и мальчишка с перевязанной тряпкой рукой.

Они спорили, толкались и поминутно заглядывали в пыльное стекло витрины.

— Вон они! — истошно завопила одна из торговок, заметив нас на мостовой. — Идут! Та самая девка в ромашках, которая чужие пропажи руками чует!

Толпа мгновенно развернулась и единой волной двинулась нам навстречу, вытягивая руки с записками, тряпичными узелками и медными грошами.

— Госпожа счастливица! Гляньте на мою сделку, сукно брать али погодить?!

— Доченька, перстень помоги сыскать, в огороде с пальца слетел!

— Госпожа Удача, благослови корову, третий день не телится!

Вика рядом со мной медленно замерла. Ее ноздри хищно дрогнули, глаза расширились, а на губах появилась та самая опасная, профессиональная улыбка, с которой она обычно продавала клиентам самые дорогие и рискованные спонсорские пакеты.

— Надя, — прошептала она, не разжимая губ и глядя на надвигающуюся толпу. — Забудь про цикорий. Кажется, наш бренд выстрелил раньше, чем мы успели утвердить прайс-лист.

Я посмотрела на вопящих людей, потом на невозмутимое небо над черепичными крышами Беллора и тихонько вздохнула.

Потому что если Вика решила масштабировать мою обычную деревенскую сноровку в промышленных масштабах, то разбитый уличный фонарь покажется нам детской шалостью.

Глава 5

Виктория

Нищий входящий трафик убивает любой бизнес быстрее, чем налоговая инспекция. Это базовое правило столичного маркетинга я усвоила еще в двадцать два года, когда наш первый промо-стенд атаковали охотники за бесплатными фирменными шариками и пенсионеры, требовавшие подарочный чайник за регистрацию в мобильном банке.

К полудню четвертого дня наша «Лавка непредвиденных обстоятельств» выглядела как филиал сельской богадельни в базарный день.

— Доченька, голубушка, — гундосила в дверях сопливая старуха в трех драных платках, пытаясь сунуть Наде в руки пучок жухлой лебеды. — Подержи травку, а? Вчерась коза с нее вздулась, а ты ж счастливая, ты подержи — коза и пропукается!

— Женщина, отойдите от линии прилавка, — отчеканила я, скрестив руки на груди.

Шерсть моего усевшего пиджака натянулась на лопатках так свирепо, что я физически ощутила, как треснула нитка верхнего подплечника. Левая нога в плоской балетке — я безжалостно отломала каблук и у второй туфли, уравняв свой силуэт с полом, — отчаянно ныла на холодном каменном покрытии.

— Да чего ты лаешься, чернушка? — огрызнулась бабка, пряча лебеду в карман. — Я к светленькой пришла! Светленькая вчерась Архибальда из кареты вынула, весь город гудит! Светленькая одним пальчиком беду отводит!

Надя стояла за прилавком, виновато моргала круглыми серыми глазами и бережно перекатывала в пальцах деревянную ложку. На щеке у нее белело пятно от зубного порошка, на фартуке темнел след от вчерашней золы, но публика смотрела на нее с таким экстатическим обожанием, будто перед ними стояла как минимум Мать Тереза, сошедшая с витража кафедрального собора.

Рядом с Надей на прилавке высилась скорбная горка подношений: три мятых сушеных яблока, глиняный черепок с козьим творогом, две ржавые медные монетки достоинством в полушку и дохлая вяленая вобла. За это богатство пришедшие требовали: найти серебряную булавку, потерянную в свинарнике шесть лет назад; благословить хромого мерина; предсказать падение цен на репу и снять порчу с кислого молока.

Это была катастрофа.

В кассе лежал ровно один серебряный грош, оставшийся после уплаты штрафа Серафиме. До фестиваля оставалось двадцать три дня. Нам нужно было закрыть еще шесть официальных гильдейских заказов, а городская регистрация принимала сделки стоимостью не ниже серебряного полновесного гроша — никакие пропукавшиеся козы в реестр магистрата не входили по определению.

— Надя, отойди на склад, — тихо и раздельно скомандовала я.

— Вика, ну бабушке же тяжело... — шепнула она.

— На чердак, Морозова. Бегом.

Когда за Надей закрылась дверь подсобки, толпа в зале разочарованно загудела. Я оперлась ладонями о вымытый дубовый прилавок, наклонилась вперед и включила свой фирменный взгляд холодного превосходства, которым в прошлой жизни выпроваживала пьяных свадебных генералов со сцены.

— Прием частных лиц временно приостановлен на санитарную дезинфекцию, — громко объявила я. — Все прошения на поиск потерянных гвоздей, кошачьих хвостов и благословение огородов принимаются по средам, с девяти до десяти утра, при наличии гербовой пошлины. Очистить помещение.

Толпа заворчала, зашаркала постолами, но внушительный тон и мое каменное лицо сделали свое дело. Последний проситель — прыщавый подмастерье, умолявший приворожить дочку кузнеца, — выкатился за дверь, испуганно втянув голову в плечи.

Дверь захлопнулась. Я тяжело выдохнула, подошла к витрине и задернула кусок серой холстины.

— Так продолжаться не может, — сказала я вслух пустому залу.

Если мы останемся «лавкой святой дурочки», через неделю нас просто раздавят. Настоящие деньги, статус и признание гильдии водились на Верхнем рынке — там, где пахло дорогими тканями, корицей, ювелирной полиролью и тонким вином. Богатые клиенты не пойдут в лавку, вокруг которой толпятся нищие с вяленой воблой. Им нужна респектабельность. Им нужна предсказуемость. Им нужна гарантия.

А главное — они должны платить мне, а не целовать подол моей помощнице.

Я поднялась наверх, нашла на чердаке рулон плотной серой оберточной бумаги, оставшейся от жестянщика, железную линейку, угольный грифель и перочинный ножик.

Концепция ребрендинга родилась за десять минут.

Никаких «чудес». Чудеса пугают инспекторов вроде Радана Вейра и привлекают нищих фанатиков. Мы продаем метод. Мы — экспертное бюро по минимизации бытовых рисков.

Я нарезала бумагу на аккуратные прямоугольники размером с визитную карточку. Затем, тщательно выводя каждую руническую букву четким типографским полууставом, заполнила первый десяток:

«ЛАВКА НЕПРЕДВИДЕННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ. Официальный партнер квартала Медников. Предъявителю сего купона — гарантированно благоприятный исход любого житейского затруднения при обращении в лавку. Конфиденциально. Безупречно. В срок».

Слово «гарантированно» я подчеркнула двойной чертой. В рекламном бизнесе это называлось оффером с высокой конверсией. Клиент должен чувствовать твердую почву под ногами. Разумеется, мелким шрифтом внизу следовало бы приписать «при наличии технической возможности и без учета форс-мажорных обстоятельств непреодолимой силы», но места на оберточной бумаге было мало, а грифель крошился. В конце концов, юристов уровня московского арбитража в Беллоре не наблюдалось.

— А теперь, — прошептала я, любуясь стопкой карточек, — мы устроим рынку презентацию.

Идея была безупречной с точки зрения уличной драматургии.

В два часа пополудни через улицу Медников традиционно тянулся поток экипажей и зажиточных горожан, возвращавшихся с полуденных торгов на Верхнем рынке к жилым кварталам. Чтобы заставить их остановиться у нашей покосившейся вывески, требовался яркий визуальный якорь.

Я вытащила на крыльцо высокий дощатый столик, накрыла его чистым рушником и установила реквизит.

Реквизит состоял из трех предметов: толстой глиняной кружки, стального шарика от подшипника (найденного в ящике с крепежом) и сложной системы противовесов из трех сосновых брусков, связанных шпагатом. Фокус, старый как мир: зритель ставит задачу, сложная конструкция кажется шаткой и опасной, но в последний момент смещенный центр тяжести удерживает систему на самом краю, демонстрируя триумф точного расчета над слепым случаем.

На столик легла ровная стопка моих рекламных купонов, прижатая чистым медным крюком.

На крыльцо робко выглянула Надя. Она уже успела переодеться в найденную на чердаке льняную блузу — мешковатую, но чистую — и теперь с сомнением смотрела на мои приготовления.

— Вика, а зачем палочки? — спросила она шепотом. — Мы опять будем что-то ломать?

— Мы будем привлекать платежеспособную аудиторию, — процедила я, проверяя натяжение шпагата на среднем бруске. — Ты стоишь у входа. Молчишь. Улыбаешься мягко, загадочно и благородно. Никаких чебуреков, воблы и советов по вздутию скота. Когда я подам знак, ты возьмешь шарик и положишь его вот на эту выемку. Конструкция качнется, но не упадет. Я произнесу слоган, и мы начнем раздавать купоны господам в бархате. Поняла?

— Понять-то поняла, — вздохнула Надя, складывая руки на животе. — Только веревочка у вас хлипкая. Вон там, где узелок, волокна перетерлись.

— Шпагат двойной крутки выдерживает статическую нагрузку до двенадцати килограммов, Морозова. Не умничай.

Улица начала заполняться.

Застучали подковами сытые лошади. На углу притормозила открытая рессорная коляска с полированными желтыми бортами — внутри сидел тучный купец в собольей душегрейке, лениво обмахиваясь шелковым платком. За ним шли прилично одетые дамы с корзинками, приказчики в чистых суконных кафтанах и даже пара гильдейских чиновников с кожаными папками под мышкой.

Я расправила плечи, глубоко вздохнула — плечевой шов пиджака жалобно пискнул, но устоял — и шагнула вперед.

— Достопочтенные граждане Беллора! — мой поставленный грудной голос легко перекрыл уличный шум, ударившись о противоположные каменные стены. — Минуту вашего драгоценного внимания!

Прохожие стали притормаживать. Купец в коляске повернул тяжелую голову. Зеваки из соседних лавок тут же высунули носы.

— Вы привыкли доверять случаю, — звучно продолжала я, плавно обводя взглядом собравшихся. — Вы молитесь святой Удаче, теряя время, деньги и покой, когда обстоятельства выходят из-под контроля! Но случайность — это не божество. Случайность — это всего лишь плохой расчет! Лавка непредвиденных обстоятельств предлагает вам новую философию. Мы берем ваш хаос и превращаем его в гарантированный результат!

Толпа замерла. Слово «гарантированный» сработало как магнит — даже пара дам подошла ближе, шелестя юбками.

— Взгляните на эту шаткую конструкцию, — я эффектным жестом указала на сосновые бруски. — В руках дилетанта она рухнет. Но под нашим контролем любой критический перевес обращается в безупречное равновесие. Надежда, шар!

Надя послушно сделала шаг вперед, взяла холодный стальной шарик двумя пальцами и аккуратно опустила его на верхний брусок.

Система качнулась. Нижний противовес плавно ушел влево, удерживая баланс. Все сработало безупречно. По толпе пронесся восхищенный шепоток. Купец в коляске одобрительно приподнял бровь.

Это был триумф. Чистый, абсолютный триумф режиссуры.

Я победно улыбнулась, протянула руку к стопке купонов, собираясь одарить ими самых респектабельных зрителей, и звонко произнесла:

— Предъявителю купона — гарантированно благоприятный...

Закончить фразу мне не позволила вселенная.

Потому что в этот момент солнце, стоявшее в зените, отразилось от начищенного медного крюка, прижимавшего стопку бумаг. Яркий, ослепительный зайчик метнулся через мостовую и ударил прямо в морду пристяжной кобыле в купеческой коляске.

Лошадь не понесла. Она просто громко, оглушительно чихнула.