Две попаданки или Удача любит простушек

«М-э-э-э!»

— Чего это она? — нахмурилась Вика, поднимаясь с бревна. — Наелась и опять дразнит?

— Нет, — я встала, отряхивая передник. — Она не дразнит. Она зовет.

— Кого зовет?! Нам к храму надо, в противоположную сторону!

Матильда юркнула в узкую щель между штабелем бондарных клепок и старой замшелой стеной заброшенного сарая. Оттуда доносилось глухое шуршание и тихое, прерывистое всхлипывание.

Я пошла за ней, протискиваясь в узкий проход. Вика, ругаясь сквозь зубы и обдирая шерстяные рукава о щепки, протиснулась следом.

За штабелем открывался крошечный, заросший крапивой дворик, куда выходило полуподвальное окно старой дубильни. Деревянная решетка окна была выломана, а в сырой каменной яме приямка, среди прошлогодней прелой листвы и битого кирпича, сидел ребенок.

Мальчик лет пяти, в бархатном изумрудном кафтанчике, расшитом жемчугом, и в шелковых штанишках, насквозь промокших на коленях. Кафтанчик был разорван на плече, щеки перемазаны сажей и слезами, а сам малыш сжимал в кулачке золоченую ленту от козьего рога и тихо, безнадежно хныкал.

Матильда подошла к краю ямы, опустила голову и мягко ткнулась носом в замурзанный лоб мальчика.

— Тетка... — всхлипнул ребенок, поднимая на меня заплаканные серые глаза. — Ножка болит. Я за Матильдой бежал... она ленту унесла, а я упал. Тут темно.

Вика за моей спиной шумно, со свистом втянула воздух:

— Господи... Это же младший Бренно. На свадебном выезде говорили — хозяйский любимец, паж невесты. Его час назад потеряли, думали, в карету сел!

Она бросила взгляд на небо. До полудня оставалось от силы пятнадцать минут. Мы были на самом краю Нижнего квартала. Дойти до храма Святого Руперта с хромым ребенком на руках за это время было физически невозможно. Никакая скорость шага нас не спасала.

Мы опаздывали.

— Претензия, — тихо сказала Вика, и лицо ее стало совершенно серым. — Мы не успели к сроку. Заказ аннулируют.

Я не стала спорить. Я перешагнула через крапиву, спрыгнула в приямок — благо там было не больше метра глубины, — и бережно подняла мальчика на руки. Он был легким, пах сливочной помадкой и сыростью, и тут же доверчиво уткнулся мокрым носом мне в шею, обхватив ручонками за плечи.

— Держись крепче, паж, — сказала я. — Лодыжку вывихнул, сейчас доктора найдем.

Я выбралась обратно, свободной рукой перехватила обрывок шелкового повода Матильды. Коза покорно пошла рядом, даже не пытаясь брыкаться, и время от времени тыкалась носом в свисавшую ножку мальчика.

— Пошли, Вика, — сказала я. — Какая разница, сколько колокол набьет. Ребенка матери вернуть надо.

Вика молчала всю дорогу.

Она шла рядом, хромая на ушибленную ногу, сжимая в кармане бесполезную деревянную дощечку, и смотрела прямо перед собой. Когда над городом густо и торжественно загремел полуденный колокольный звон, возвещая начало двенадцатого часа, ее плечи лишь едва заметно дрогнули, но спину она не согнула.

На площади перед храмом Святого Руперта стоял стон.

Гости в бархате и парче толпились у резного портала, жрецы в белых стихарях недовольно хмурились на ступенях, а купец Герхард Бренно стоял посреди мостовой на коленях, обхватив голову руками. Рядом с ним голосила пышная дама в парчовом чепце — мать семейства.

Невеста в белом покрывале сидела на скамье у паперти и горько плакала в кружевной платок: свадьба была сорвана.

— Пустите! — раздался в толпе чей-то крик. — Глядите, идут!

Толпа колыхнулась и расступилась так быстро, будто по мостовой катилась бочка с порохом.

Мы вышли на середину площади.

Картина, должно быть, была впечатляющая: взъерошенная Виктория Сергеевна в пыльном шерстяном платье и с лицом оскорбленной королевы; я — в простом холщовом переднике, с чужим нарядным ребенком на руках; и белоснежная Матильда, важно вышагивающая рядом и помахивающая золочеными рогами.

— Пауль! — истошно взвизгнула купчиха, подбирая юбки и бросаясь к нам через ступени. — Сыночек! Живой!

Она выхватила мальчика из моих рук, прижала к груди, заливая слезами его изумрудный кафтанчик. Малыш забормотал про яму, темный сарай и Матильду, которая лизала ему нос, чтобы он не плакал.

Купец Бренно медленно поднялся с колен. Лицо его дрожало. Он перевел взгляд с сына на козу, потом на нас с Викой.

— Вы... — голос купца сорвался на фальцет. — Вы его нашли? В старых сушильнях? Мы же весь Верхний берег перерыли, думали, цыгане украли!

Вика шагнула вперед, расправила плечи и произнесла ледяным, безукоризненно ровным голосом:

— Лавка непредвиденных обстоятельств приносит извинения за десятиминутное нарушение контрольного срока доставки обрядового животного. В связи с непредвиденным спасением младшего члена семьи заказчика мы готовы принять претензию и отказаться от гонорара в соответствии с гильдейским уставом.

На площади повисла мертвая тишина.

Купец Бренно посмотрел на нее так, будто она заговорила на языке заморских драконов. Затем лицо его налилось густой краской, он шагнул вперед, сгреб Вику в медвежьи объятия вместе с ее пыльным платьем и так стиснул, что у нее затрещали ребра.

— Какая претензия, дуреха?! — взревел он на всю площадь, утирая слезы рукавом. — Какая претензия, родная ты моя?! Сына вернули! Свадьбу спасли! Жрецы, трубите в рога, мы начинаем!

Он выхватил из-за пояса тяжелый кожаный кошель, звякнувший так весомо, что у проходящих мимо стражников вытянулись лица, и всунул его в руки ошеломленной Вике.

— Тут сорок грошей! И десять золотом поверх за Пауля! А грамоту давай сюда, я ее собственной кровью подпишу!

Гербовая печать гильдии кожевников и личная подпись купца легли в третью строку нашего деревянного реестра с таким смачным треском, что дощечка едва не треснула.

Три из семи.

Когда мы вернулись на улицу Медников, солнце уже клонилось к закату, заливая мостовую мягким медным светом.

В лавке пахло смолой, чистым деревом и сухим теплом. Печь была аккуратно обмазана свежей серой глиной, сохнущей без единой трещинки. На окне вместо рваной холстины красовалось новенькое круглое стекло в чистом свинцовом переплете. Новая ясеневая полка сидела на стене мертво, притянутая к кладке четырьмя коваными болтами с полированными шайбами.

Клим сидел на верстаке, собирая инструменты в саквояж.

Услышав хлопок двери, он поднял голову, окинул нас внимательным взглядом — Викину пыльную юбку, мои испачканные глиной руки — и чуть заметно улыбнулся уголком рта:

— Вернули?

— Вернули, — устало выдохнула я, падая на табурет и с наслаждением стягивая кеды с гудящих ног. — И козу, и барчука в придачу. Клим, какая же она тяжелая, эта скотина рогатая...

Вика подошла к прилавку, положила тяжелый кошель с серебром на полированное дерево и медленно, торжественно опустилась на второй табурет. Лицо ее выражало абсолютное, выстраданное величие.

— Заказ номер три закрыт с перевыполнением финансового плана на двести процентов, — отчеканила она, хотя голос слегка подрагивал от пережитого стресса. — Господин Тарен, ваш акт о завершении работ готов?

— Готов, — Клим подал ей аккуратно исписанный лист пергамента с чертежом дверной коробки и угла наклона трубы. — Все шестнадцать пунктов устранены. Запас прочности несущих конструкций увеличен вдвое. Инспектор Вейр может приходить хоть с осадным тараном.

Колокольчик над дверью тихо звякнул.

В лавку вошла Серафина Орм.

Она была в своем парадном темно-зеленом платье, с начищенной гильдейской цепью на груди. Женщина молча прошла по залу, провела пальцем в перстнях по новой полке, с силой навалилась на нее всем своим немалым весом — полка даже не скрипнула. Затем подошла к печи, проверила тягу, толкнула ногой порог и, наконец, повернулась к нам.

В ее цепких глазах читалось редкое, почти невозможное для беллорского купца чувство: искреннее уважение.

— Надо же, — хмыкнула она, бросив взгляд на Клима. — Тарен, ты превзошел сам себя. Даже косяк по отвесу выставил, зануда.

Она перевела взгляд на нашу деревянную дощечку, где красовались три жирные сургучные печати: казначейства, суконщиков и кожевников.

— Слухи по Верхнему рынку бегут быстрее весенней воды, — сказала купчиха, доставая из кармана плотный конверт из плотной кремовой бумаги, запечатанный лиловой восковой каплей. — Бренно на радостях напоил всех нищих у храма и орет на каждом углу, что на улице Медников сидят святые девицы, видящие сквозь стены.

Она положила конверт на дубовый прилавок прямо перед Викторией Сергеевной:

— Завтра вечером старшина купеческой гильдии дает закрытый прием в загородной усадьбе. Сливки города: оптовики, гильдейские судьи, заморские негоцианты. И Лавента Ферр там будет со своим «Домом надежных исходов».

Вика мгновенно подобралась, ее спина выпрямилась, как стальная пружина:

— Лавента Ферр?

— Наша главная городская консультантка по сложным делам, — усмехнулась Серафина. — Держит салон на Золотой набережной, берет золотом, берется только за дела первой категории. Она считает вашу лавку цирком для бедноты. Докажите гильдии, что это не так.

Купчиха развернулась к выходу, но у самых дверей оглянулась на меня:

— Платье себе справь, Надежда. В ромашках на купеческий вечер не пускают. Даже святых.

Дверь закрылась. В тишине лавки конверт из дорогой бумаги казался золотым слитком, брошенным посреди стружек.

Вика медленно протянула руку, коснулась лилового сургуча кончиками пальцев, и глаза ее вспыхнули тем самым холодным, опасным пламенем, которое я знала слишком хорошо.

— Высшая лига, Надя, — прошептала она. — Настоящий рынок. Мы идем знакомиться с конкурентами.