Две попаданки или Удача любит простушек

От этого мощного звука кошка красильщика, дремавшая на карнизе второго этажа прямо над нашим крыльцом, подскочила на четыре лапы, оступилась о скользкую дранку и кубарем полетела вниз.

Она не упала на меня. Это было бы слишком просто.

Кошка с паническим визгом врезалась всеми четырьмя растопыренными когтистыми лапами прямо в натянутый кусок серой холстины на нашей витрине. Полотно с треском лопнуло. Кошка, продолжая орать, срикошетила от рамы, зацепила хвостом кончик Надиного фартука и с размаху приземлилась точно на средний брусок моей идеально рассчитанной пирамиды.

Хлипкий шпагат лопнул со звуком лопнувшей гитарной струны.

Тяжелый брусок вылетел вперед, как снаряд из катапульты, и сбил медный крюк со столика. А в ту же секунду с реки налетел внезапный, резкий, крученый порыв сквозняка, который всегда гулял по узкой улице Медников перед грозой.

Ветер подхватил сотню моих аккуратно нарезанных купонов из оберточной бумаги.

Они взмыли в воздух серой метелью.

— Лови! — взвизгнул кто-то в толпе.

— Грамотки счастья раздают! — завопил мальчишка-подмастерье.

— Купоны на удачу! Хватай, бабы!

Толпа мгновенно превратилась в бурлящий водоворот. Люди толкались, прыгали, хватали кружащиеся в воздухе бумажки, сшибали друг друга локтями и наступали на ноги.

Стальной шарик, сорвавшись со столика, весело покатился по ступеням, с глухим стуком стукнул купца в коляске по лакированному сапогу, а верхний сосновый брус плавно и неотвратимо съехал со столешницы и шлепнулся мне прямо на правую стопу.

— Твою же... смету! — прошипела я сквозь стиснутые зубы, поджимая ушибленную ногу и судорожно хватаясь за косяк.

Реклама удалась. Презентация гремела на весь квартал.

Серая бумажная метель кружилась над мостовой. Горожане с победными криками рассовывали мои драгоценные купоны с жирным словом «ГАРАНТИРОВАННО» по карманам, за пазухи и за голенища сапог, топча остатки моей физической модели.

Я стояла на одной ноге, держась за облупленный косяк, и чувствовала, как внутри разливается знакомая, ледяная ярость бессилия. Я все рассчитала. Я учла углы, натяжение и траекторию. Я не учла только чихающую лошадь и летающую кошку.

— Госпожа, вам дурно? — раздался с мостовой тихий, испуганный женский голос.

Я открыла глаза, готовая испепелить взглядом любого, кто осмелится попросить у меня благословения на удой.

Но на мостовой стояла совсем не торговка.

Женщине было около сорока пяти. На ней было надето строгое, баснословно дорогое платье из темно-синего лионского бархата с глухим воротом, отделанным тончайшим игольным кружевом. Седые волосы лежали под строгой жемчужной сеткой. Тонкие, холеные пальцы нервно сжимали край тяжелой накидки, подбитой горностаем, а на лице читалось такое застывшее, ледяное отчаяние, которое бывает только у людей, стоящих на краю светской гибели.

Она не хватала купоны. Она даже не смотрела на летающие бумажки.

Она смотрела на Надю.

Пока я хромала у косяка, Надя спокойно спустилась с крыльца, подобрала выпавший из рук дамы расшитый шелковый ридикюль, который та выронила в давке, аккуратно отряхнула его от дорожной пыли и протянула хозяйке:

— Вот, возьмите. Замок не расстегнулся, флакончик внутри целый, не разбился. Вы только под ноги смотрите, тут камни скользкие, а у вас подошва тонкая.

Женщина медленно перевела взгляд с ридикюля на Надино простое, открытое лицо. Ее губы дрогнули.

— Вы... вы та самая девушка из лавки? Которая нашла золотой колокольчик казначея?

— Я Надежда, — просто ответила Надя. — А это Виктория Сергеевна, она у нас главная по делам.

Я мгновенно опустила ушибленную ногу на землю. Боль прострелила до колена, но я даже бровью не повела. Плечи расправились сами собой, лицо застыло в маске высшей степени профессионального достоинства.

— Добрый день, сударыня, — произнесла я, спускаясь на одну ступеньку. Голос звучал ровно, бархатно, без единого намека на то, что десять секунд назад на мою ногу упала балка. — Виктория Соколова, ведущий партнер бюро. Вы ищете конфиденциальное решение деликатного вопроса?

Дама перевела взгляд на меня. Ее брови слегка дрогнули при виде моего костюма, но в моих глазах она, очевидно, прочла то, что искала: абсолютную, беспощадную деловую хватку.

Она шагнула к нам, понизив голос до свистящего, нервного шепота:

— Госпожа Соколова... Меня зовут госпожа Лилиан Вайс. Мой муж — старшина гильдии суконщиков. И если до завтрашнего вечера моя проблема не решится, наш дом будет опозорен на весь Беллор.

— Пройдемте в лавку, госпожа Вайс, — плавно повела рукой я, распахивая скрипучую дубовую дверь. — У нас строгий протокол тайны клиентских обращений.

Внутри лавки пахло пылью, сушеным цикорием и катастрофой, но госпожа Вайс этого не замечала. Она сидела на единственном целом стуле, нервно стискивая в кулаке батистовый платок, и говорила быстро, сбивчиво, боясь поднять глаза.

— Через два дня — официальный сговор моей старшей дочери Эммы с наследником дома Торнов. Вы понимаете, что это за партия? Это объединение суконных мануфактур и речного флота! Род Торнов спесив, как павлины. Они передали нам фамильное обручальное кольцо. Пять карат цейлонского сапфира в оправе из белого золота с рунической вязью верности. Реликвия трех поколений!

— И кольцо пропало, — констатировала я, доставая из-под прилавка нашу деревянную дощечку с реестром.

— Пропало! — дама всхлипнула. — Вчера Эмма понесла его мастеру, чтобы уменьшить ободок по пальцу. В квартал ювелиров. Вышла из экипажа у Золотого моста, зашла в проулок... и всё. Футляр пуст. То ли шнурок развязался, то ли карманник срезал.

— Почему вы не заявили в городскую стражу инспектору Вейру? — спросила я, прищурившись.

Лицо госпожи Вайс побелело еще сильнее:

— Вы с ума сошли?! Если стража начнет обыскивать квартал ювелиров, новость разойдется за час! Торны немедленно разорвут помолвку, решив, что мы либо небрежны, либо пытались подменить камень! А в квартале ювелиров действуют свои законы. Если чужак начнет расспрашивать мастеров о пропавшем сапфире... его самого обвинят в краже и скупке краденого! Ювелирный цех чужаков не пускает и с полицией не делится. Они переплавят оправу, а камень сбудут контрабандистам!

Я почувствовала, как внутри сладко заныло.

Это был идеальный кейс. Высокий статус. Закрытое сообщество. Жесткий дедлайн. Риск огромный, но и гонорар соответствующий.

— Десять серебряных грошей за успешный возврат и полное сохранение тайны, — твердо назвала я цену. — Пять авансом на операционные расходы. И запись в официальный реестр с вашей личной печатью.

Госпожа Вайс даже не моргнула. Она выхватила из ридикюля тяжелый бархатный мешочек, звякнувший чистым серебром, и высыпала на прилавок пять новеньких, сверкающих монет:

— Двадцать, если кольцо будет у меня завтра к закату. Целым и без огласки.

Она дрожащей рукой начертала свое имя во второй строке нашей дощечки: «Лилиан Вайс, подтверждаю открытие дела».

Через минуту ее экипаж уже уносил встревоженную клиентку обратно к Верхнему рынку.

На прилавке лежали пять серебряных грошей. На доске красовалась вторая официальная запись.

— Два из семи, Надя, — выдохнула я, перебирая холодные монеты пальцами. — Мы выходим в высшую лигу. Никаких коз. Никаких бабушек. Мы идем в квартал ювелиров.

Надя стояла у окна, отодвинув порванную холстину, и смотрела на улицу.

На мостовой двое мальчишек увлеченно дрались из-за последнего растоптанного купона из оберточной бумаги, на котором жирно чернело уцелевшее слово: «ГАРАНТИРОВАННО».

— Вика, — тихо сказала Надя, не оборачиваясь. — А ювелиры — они ведь хитрые? И замки у них сложные?

— Ювелиры — обычные коммерсанты, — отрезала я, пряча серебро в потайной карман пиджака. — А у нас на руках официальный контракт и железобетонная репутация агентства, которое решает нерешаемое.

Я подошла к зеркалу, критически осмотрела свое строгое каре, смахнула пыль с лацкана и усмехнулась.

План складывался идеально.

После рассказа госпожи Вайс я была уверена только в одном: в квартале ювелиров чужак, полезший к потерянному золоту без мастера и клейма, сам очень быстро становится первым подозреваемым.

Глава 6

Надя

У ювелиров даже булыжники под ногами были другими.

На нашей улице Медников мостовую мостили крупным, щербатым гранитным бутом, между которым вечно хлюпала темная жижа из красилен. Здесь же, за ажурными чугунными воротами Золотого моста, камни лежали мелкие, гладкие, плотно пригнанные друг к другу и вымытые до серого речного лоска. Через тонкую резиновую подошву моих кед каждый булыжник чувствовался отчетливо, но идти было приятно. В воздухе не пахло ни навозом, ни жареной требухой — пахло сухим древесным углем, скипидаром, дорогой полировочной пастой и чуть слышно — лимонной кислотой для отбеливания серебра.

Викторию Сергеевну я оставила на площади перед мостом.

У нее распухла правая стопа после вчерашней рекламной кампании, когда на нее приземлился сосновый брус. Вика сидела на белом каменном парапете под раскидистой липой, вытянув пострадавшую ногу, завернутую в мокрое кухонное полотенце, и яростно чертила грифелем в блокноте. Ее усевший пиджак трещал по швам, на носу сияла свежая царапина от кошачьих когтей, но смотрела она на входящих в квартал господ так, будто лично владела этим мостом и подумывала поднять пошлину за проезд.

— Морозова, повторяю вводную, — напутствовала она меня полчаса назад, не отрывая взгляда от записей. — Заказчик — старшина суконщиков Вайс. Объект — фамильный перстень дома Торнов, цейлонский сапфир в пять карат, белое золото, гравировка. Дочь клиента, легкомысленная девица Эмма, вчера в четыре пополудни заходила в мастерскую мастера Тарена, чтобы уменьшить обод. Вышла оттуда в истерике и без кольца. Ювелиры — замкнутая корпоративная каста. Они будут покрывать своего до последнего. Не спорь, не угрожай, фиксируй противоречия в показаниях. Если мастер начнет запираться, дай мне знак из окна — я приду и сломаю его юридически.

Ломать мастера юридически мне совершенно не хотелось. У меня от Викиных юридических планов до сих пор в ушах звенел грохот разбитого фонаря.

Мастерская Клима Тарена пряталась в глубине тихого тупика, зажатого между высокой стеной гильдейского ломбарда и пышным плющом. Вывеска над дверью была скромной, из темной шлифованной меди: «К. Тарен. Ремонт тонких механизмов и наладка бытовых чар». Никаких нарисованных корон или золотых кубков, только тонкий силуэт шестеренки, внутри которой был вытравлен стилизованный ключ.

Над дверью тихонько звякнул колокольчик — не звонкий, как у казначейского гуся, а глуховатый, словно его нарочно обмотали тонким шерстяным шнурком, чтобы не резал слух.

Внутри было прохладно, пахло машинным маслом, кедровой стружкой, растертой канифолью и остывшим травяным взваром. Вдоль стен тянулись сотни крошечных деревянных ящичков с медными ручками-скобами. На полках тикали, щелкали и мерно покачивали маятниками странные приборы: настольные часы с водяным колесом, механические светильники на шарнирах, пружинные весы и медные трубки, уходящие куда-то под потолок.

За длинным верстаком сидел мужчина.

На вид ему было чуть за тридцать. Высокий, худой, в полотняной серой рубахе с закатанными до локтей рукавами и плотном кожаном фартуке, нагрудный карман которого оттягивали узкие щипцы, отвертки и костяная мерная линейка. Темно-русые волосы были небрежно стянуты на затылке кожаным ремешком, а на лоб была сдвинута медная лупа с тремя сменными стеклами.

Он даже не поднял головы, когда я вошла. В его длинных, испачканных графитом пальцах дрожал тонкий стальной щуп, которым он осторожно поправлял пружину в разобранном настольном хронометре.

— Если вы по поводу каминного поддувала с термостатом, госпожа, то сплав еще не остыл, — произнес он спокойным, чуть хриплым голосом, не отрываясь от работы. — Приходите после вечернего колокола. Если по поводу дверного доводчика для лавки травника — возвратная пружина требует повторного закаливания, сталь оказалась с избытком серы.

— Я не насчет поддувала, — сказала я, останавливаясь у края верстака.

Под моими кедами тихо скрипнула чистая сосновая стружка. Верстак был завален инструментами, но в этом хаосе чувствовался железный, въевшийся в привычку порядок: каждый напильник лежал на своей замшевой полоске, коробочки с крошечными винтами были расставлены по номерам, а медная стружка аккуратно сметена в жестяной лоток.

Мужчина наконец зафиксировал пружину, отложил щуп, сдвинул лупу с глаз на макушку и посмотрел на меня.

Глаза у него оказались темно-ореховыми, очень внимательными и какими-то устало-терпеливыми, какие бывают у деревенских часовщиков или школьных учителей физики. Он окинул взглядом мой ситцевый сарафан в ромашку, серый рабочий фартук, растоптанные кеды и задержался на лице.

— Чужеземка, — констатировал он без всякой неприязни, просто фиксируя факт. — Из лавки на улице Медников. Та самая, которая вчера устроила листопад из оберточной бумаги.

У меня внутри екнуло.

— Вы видели?

— Я забирал листовую латунь у литейщиков, когда по улице понесло ваши обещания стопроцентной вероятности, — он слабо, уголком рта усмехнулся и достал из кармана фартука сложенный вчетверо серый листок. Тот самый, Викиной работы, с жирным словом «ГАРАНТИРОВАННО». — Забавная бумага. С точки зрения прикладной механики — полная бессмыслица. Любая замкнутая система стремится к энтропии, госпожа...

— Надежда, — подсказала я. — Просто Надя.

— Клим, — он кивнул и убрал бумажку обратно. — Мастер прикладных чар третьего круга гильдии ремесленников. Так с чем вы пришли, госпожа Надежда? Вряд ли вам нужно настроить хронометр.

— Вчера к вам приходила барышня, — я положила ладони на верстак, чувствуя пальцами прохладное, пропитанное воском дерево. — Эмма Вайс. Дочь старшины суконщиков. Она приносила кольцо.

Лицо Клима мгновенно переменилось. Вся мягкая усталость слетела, брови сошлись к переносице, а пальцы машинально нащупали на верстаке тяжелый латунный штангенциркуль.

— Вот как, — сухо проговорил он. — Значит, слухи уже дошли до нижних кварталов. И старшина Вайс нанял вас, чтобы обвинить меня в утайке семейной драгоценности?

— Никто вас не обвиняет, — вздохнула я. — Вика, конечно, хотела устроить перекрестный допрос с протоколом, но у нее нога распухла, поэтому пришла я. Нам просто нужно найти кольцо до завтрашнего заката, иначе у девчонки расстроится свадьба, а нас с позором выгонят из города. Расскажите по-человечески, как все было?

Клим помолчал, разглядывая меня с легким прищуром, словно пытался понять, где в моих словах спрятана ловушка. Никакой ловушки не было, и он, видимо, это почувствовал. Штангенциркуль лег обратно на верстак.

— Девица пришла около четырех, — заговорил он, устало потерев переносицу. — Плакала. Сказала, перстень велик на два размера, а жених на помолвке непременно заметит, если он будет болтаться на пальце. Я осмотрел изделие. Тонкая работа Торнов: литое белое золото, закрытый каст, цейлонский корунд высокой чистоты. Я объяснил, что резать обод нельзя — нарушится руническая стяжка на внутренней стороне шинки. Единственный выход — поставить внутреннюю прижимную пружину из платиновой проволоки.

— И?

— Я положил перстень на замшевую подушку вот здесь, — Клим указал на край стола. — Отвернулся к шкафу, чтобы достать калибровочные кольца. Раздался стук. Девица вскрикнула, уронила бархатный ридикюль, заметалась по комнате. Когда я подошел к столу — перстня на подушке не было.

— И куда он делся?

Клим подошел к стене, на которой висел большой лист плотной бумаги, исчерченный сложными графиками, кругами и стрелками.

— Я работаю над этой задачей со вчерашнего вечера, — совершенно серьезно произнес он, взяв угольный карандаш. — Очевидно, что имело место либо пространственное смещение малой амплитуды, либо перстень соскользнул в одну из щелей пола. Я уже составил координатную сетку помещения. Вот, смотрите: площадь мастерской — тридцать шесть квадратных локтей. Я разбил ее на сектора по половине локтя. В каждом секторе необходимо провести акустический резонансный замер, чтобы исключить падение под половицы...

Я посмотрела на чертеж. Там были формулы. Там были синусоиды. Там были какие-то латинские закорючки и расчет вероятности рикошета от ножки стула.

— Клим, — тихо позвала я.

— Кроме того, — продолжал он, увлекаясь и чертя карандашом новую стрелку, — перстень мог быть втянут восходящим потоком вентиляционной тяги, если при падении активировалась остаточная левитационная руна Торнов. Чтобы это проверить, мне нужно последовательно вскрыть восемьдесят ящиков с фурнитурой, просеять три фунта опилок из сборников и снять нижний кожух вытяжной трубы. По моим расчетам, системный поиск займет около четырех дней...

— Клим, — повторила я громче.

Он остановился с занесенным карандашом, удивленно моргнув:

— Что?

— У нас нет четырех дней. У нас есть двадцать четыре часа.

Я обошла верстак и остановилась возле тяжелого чугунного станка, стоявшего у окна. Станок был старый, добротный, с широким ножным приводом-педалью и двумя войлочными полировочными кругами на валу. Круги были покрыты зеленоватым налетом полировальной пасты. Прямо под ними находился широкий жестяной раструб — сборник металлической пыли и войлочных очесов, сужавшийся книзу в закрытый железный лоток.

— Она здесь стояла? — спросила я, показывая на вытертые доски пола перед станком.

— Да, — нахмурился Клим. — Примерно в полушаге. Но станок был выключен.

— И что, что выключен? — я присела на корточки, заглядывая под чугунную станину. — Смотрите. Верстак гладкий, навощенный, с легким уклоном к окну. Если она махнула своим ридикюлем со стразами, кольцо подскочило. Куда оно полетит?

— Баллистическая траектория свободного падения... — начал Клим, но я перебила:

— В лоток оно полетит. Или рикошетом от кожуха внутрь, прямо к пыли.

Клим покачал головой с легкой, снисходительной улыбкой профессионала, слушающего бред дилетанта:

— Госпожа Надежда, это исключено. Лоток оборудован инерционным уловителем и защитной мембраной с обратным лепестком. Вероятность того, что предмет диаметром более восемнадцати миллиметров преодолеет сопротивление щеток и провалится в накопитель без принудительной тяги, составляет менее половины процента. Это физически невозможно.

— А вы открывали его? — спросила я, поднимаясь и отряхивая колени.

— Чтобы снять нижний кожух, нужно разобрать передаточный узел, выбить две конические шпонки и заново центровать вал, — отчеканил Клим. — Это два часа тонкой механической работы. Я не стану ломать отлаженный станок ради половины процента вероятности. Сначала нужно проверить сектора с первого по шестнадцатый...

Я посмотрела на него. Клим был хорошим парнем. Умным, дотошным, честным — такой не украдет даже ржавый гвоздь. Но он жил в мире своих шестеренок и формул, где вещи падали строго по законам академических трактатов.

А я выросла в деревне, где у дяди Гриши в слесарке стоял точно такой же точильный станок. И все гайки, болты и обручальные кольца, слетавшие с пьяных пальцев деревенских мужиков, всегда находились в одном и том же месте — в грязном жестяном ведре под наждаком. Потому что круг крутится, воздух тянет, а железо падает вниз, а не по синусоиде.

— Давайте так, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Вы разбираете кожух. Прямо сейчас.

— Я уже сказал: это нерациональная трата времени...

— Если кольца там нет, — твердо перебила я, — я остаюсь здесь до полуночи. Отмою весь ваш керосин с верстаков, вымету стружку, переберу все восемьдесят ящиков с винтиками по размеру и перестираю всю вашу промасленную ветошь в зольном щелоке. Бесплатно.

Клим замер. Его темно-ореховые глаза округлились.

— Вы... серьезно?

— Абсолютно, — я протянула ему ладонь. — Руки у меня рабочие, мыла я не боюсь. Но если оно там — вы не берете с меня денег за разбор станка и подписываете свидетельство для гильдии. По рукам?

Мастер посмотрел на мою протянутую руку — небольшую, крепкую, с коротко остриженными чистыми ногтями. Помедлил секунду, словно взвешивая на невидимых рычажных весах безумие моего предложения и перспективу получить бесплатную генеральную уборку мастерской.

Затем коротко усмехнулся и сжал мою ладонь своей широкой, сухой и мозолистой рукой:

— По рукам, госпожа Надежда. Готовьте фартук.

Он снял со стены два тяжелых медных ключа и вороток.

Следующие двадцать минут Клим Тарен работал молча, быстро и с той завораживающей точностью, на которую способны только настоящие мастера. Ни одного лишнего движения. Звякнули открученные болты, аккуратно легли на чистую тряпицу медные шайбы, со звонким щелчком поддалась коническая шпонка. Клим ослабил приводной ремень, потянул на себя нижнюю часть тяжелого жестяного раструба и с глухим скрежетом выдвинул поддон.

Поддон был полон серой, жирной войлочной пыли вперемешку с мелкой медной стружкой и засохшей пастой.

— Ну вот, — вздохнул Клим, вытирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб, отчего на коже осталась полоса сажи. — Как я и говорил. Плотный слой очеса. Если бы перстень упал сюда, он деформировал бы верхнюю корку...

Я не стала слушать про деформацию корки.

Я просто сунула пальцы прямо в серую войлочную грязь у задней стенки лотка, возле самого закругления вытяжного патрубка. Там, где воздушный вихрь от вращающегося круга должен был создавать маленькую, незаметную мертвую зону.

Пальцы наткнулись на что-то твердое, холодное и гладкое.

Я потянула на себя.

Серая пыль осыпалась. На моей испачканной графитом ладони вспыхнул ослепительный, глубокий, васильково-синий огонь.

Тяжелое белое золото оправы. Изумительной чистоты пятикаратный сапфир, в глубине которого переливались крошечные лазурные искры. И тонкая, витая гравировка верности по внутреннему ободу, не забитая даже вековой пылью станков.

В мастерской повисла такая тишина, что стало слышно, как в углу капает вода в часах.

Клим застыл с гаечным ключом в руке. Его челюсть медленно, сантиметр за сантиметром, поползла вниз. Он перевел взгляд с перстня на пустой раструб, потом на свой график на стене, потом снова на мою ладонь.

— Это... — сипло выдавил он, судорожно сглотнув. — Но как?.. Воздушный карман? Обратный рикошет от крепежного болта кожуха? Но вероятность такого отскока... один к четырем тысячам! Это математический абсурд!

— Это не абсурд, Клим, — улыбнулась я, осторожно вытирая сапфир краешком фартука. — Это просто круглая вещь и наклонная труба. Они всегда друг друга находят.

Он медленно опустился на деревянный табурет, не сводя с меня ошеломленных глаз. Вся его строгая академическая наука только что дала трещину толщиной в палец перед обычной девчонкой в парусиновых кедах.

— Кто вы такая? — тихо спросил он, и в его голосе не было страха — только жадный, ненасытный интерес исследователя, столкнувшегося с невозможным физическим явлением. — Вы... вы чувствуете распределение вероятностей? Вы маг притяжения?

— Я завхоз, — честно призналась я. — И немного логист. Где у вас тут бумага, чтобы расписаться?

Госпожа Лилиан Вайс плакала второй раз за два дня, но теперь это были слезы чистейшего светского спасения.

Она приняла перстень прямо в своей карете у ворот Золотого моста, дрожащими руками прижала бархатную коробочку к груди и, не глядя, отсчитала Виктории Сергеевне обещанные пятнадцать серебряных грошей поверх утреннего аванса.

Вика держалась как королева на коронации. Она небрежно спрятала монеты в потайной карман, снисходительно кивнула знатной даме и подала ей нашу деревянную дощечку с реестром.

Гербовая печать дома Вайс легла во вторую строку ровно, жирно, запечатывая заказ без единого нарекания.

Два из семи.

Когда карета суконщиков скрылась за поворотом, Вика медленно повернулась ко мне. Глаза ее торжествующе блестели, спина была прямой, как струна, а хромоту она мастерски маскировала неторопливой походкой победителя.

— Надя, — торжественно произнесла она, положив руку мне на плечо. — Мы сделали это. Без единого нарушения гильдейского кодекса. Чистая прибыль — двадцать грошей. Мы купим тебе нормальные ботинки, мне — приличное шерстяное платье, а на сдачу наймем плотника починить витрину.

— Плотника нанимать не надо, — раздался сзади спокойный знакомый голос.

Мы синхронно обернулись.

По мосту к нам шел Клим Тарен. Он снял фартук, надел простую темную куртку из добротного сукна, а через плечо у него висел тяжелый кожаный саквояж, из которого торчали рукояти инструментов и медные трубки.

Вика мгновенно подобралась, ее брови взлетели вверх:

— Господин Тарен? У вас есть претензии к процедуре передачи найденного имущества?