Медный облик Петербурга

Аглая усмехнулась — невесело, но и без горечи, скорее с той иронией, что появляется у человека, давно смирившегося с непониманием окружающих.

— Мой отец был сельским священником в Новгородской губернии, — начала она. — Он всю жизнь боролся с тем, что называл «пережитками язычества» среди прихожан — старухи наши тайком заговаривали хвори у знахарок, вешали обереги над дверями, боялись ходить к болоту в определённые дни. Отец видел в этом лишь суеверное невежество, требующее искоренения проповедью. Я же, слушая рассказы этих самых старух ребёнком, видела нечто иное — цельную, стройную картину мира, ничуть не менее осмысленную, чем церковные догматы, просто более древнюю и оттого непонятную образованному человеку. Когда я подросла и поступила на Высшие женские курсы, я решила: если никто не желает записывать эти предания прежде, чем последние их хранительницы уйдут из жизни, придётся заняться этим мне самой.

— Ваш отец одобрил такой выбор?

— Отнюдь, — покачала головой Аглая. — Он счёл это предательством веры и семейной чести. Мы не разговариваем уже пять лет, Пётр Аркадьевич. Он полагает, что я «якшаюсь с бесовщиной», как он выразился в последнем письме. Возможно, — добавила она с тихой, горькой усмешкой, — после вчерашней ночи у Троицкого моста я начинаю думать, что отец мой не так уж далёк от истины, только видит эту истину сквозь неверную призму.

Экипаж тем временем добрался до Финляндского вокзала, где их уже поджидал небольшой пароходик, совершавший регулярные рейсы вверх по Неве до Шлиссельбурга — судёнышко скромное, но с исправной паровой машиной, чей ровный стук отдавался в палубе мерной, почти убаюкивающей дрожью.

Прохоров, проводив их до причала, остался в Петербурге — Вершинин распорядился, чтобы околоточный продолжал наблюдение за домом Ланевского и разбирался с розыском Гаврюшина.

— Берегите себя, ваше высокоблагородие, — сказал он на прощание, помогая перенести немногочисленный багаж на борт. — И барышню тоже берегите. Коли что случится — телеграфируйте сразу, я хоть на попутной подводе, хоть пешком, а до Ояти доберусь.

— Благодарю, Прохоров, — искренне ответил Вершинин. — Держите меня в известности обо всём, что узнаете здесь, в столице. И присматривайте за Ланевским — мне сдаётся, профессор напуган не зря, а испуганные люди иногда совершают неосторожные поступки.

Пароход отчалил, и вскоре очертания Петербурга — шпили, купола, дымы фабричных труб — растворились в утренней дымке за кормой. Аглая, стоя у борта рядом с Вершининым, долго смотрела на удаляющийся город, а затем произнесла тихо, скорее для себя, чем обращаясь к спутнику: