Медный облик Петербурга

— А неофициальная цель? — спросил Вершинин.

— Неофициальная, — Крутицын понизил голос, хотя в доме, кроме них троих, не было ни души, — состояла, по слухам, в поиске способа создать инструмент управления волей подданных империи через соединение древних ритуалов с новейшими достижениями механики. Идея, если вдуматься, не такая уж безумная для человека той эпохи: паровые машины уже тогда меняли облик страны на глазах, электричество внушало трепет как нечто почти сверхъестественное. Отчего бы не предположить, что и древняя магия северных народов — не суеверие, а ещё не изученная сила, которую можно подчинить и приспособить к государственным нуждам?

— Значит, Братство существует по сей день? — уточнила Аглая.

— Существует, сударыня, и, судя по вашему рассказу, действует активнее, чем когда-либо. Тридцать лет назад Аполлон Игнатьевич Северцев обнаружил в северной экспедиции сведения о Трёхликом Хранителе — первые серьёзные сведения, какие вообще попадали в руки учёных. Братство, узнав об этом, предложило ему сотрудничество, а когда он отказался, поделиться находкой с целями, показавшимися ему сомнительными и опасными, — он исчез в тайге при обстоятельствах, до странности похожих на те, что вы описываете применительно к его сыну.

Вершинин, дочитавший до нижней части страницы, вдруг замер.

— Аполлинарий Егорович, здесь упомянуто ещё одно имя — некто Всеволод Аркадьевич Мирошин, обозначенный как «нынешний хранитель круга» по состоянию на тысяча восемьсот шестьдесят третий год. Он до сих пор жив?

Крутицын покачал головой.

— Мирошин скончался лет пятнадцать назад, о том писали в некрологах — вполне респектабельных, ни намёка на скандал. Но у людей вроде него, Пётр, редко бывает лишь одно поколение преемников. Если Братство существует и поныне, значит, кто-то унаследовал место Мирошина во главе круга, и этот кто-то, судя по всему, достаточно влиятелен, чтобы изымать архивные дела из самой Канцелярии, не опасаясь последствий.

— У вас есть предположения, кто бы это мог быть? — спросил Вершинин.

Старик долго молчал, вглядываясь то в огонь, то в лица своих гостей, будто взвешивая, насколько может доверять им обоим.

— Есть одно имя, — произнёс он наконец нехотя. — Но прежде, чем назвать его, Пётр, я должен предупредить тебя серьёзно, а не для проформы: если я прав, человек, о котором пойдёт речь, занимает положение в столице настолько высокое, что одно неосторожное упоминание его имени в связи с этим делом может стоить тебе не только должности, но и жизни. Подумай хорошенько, действительно ли ты хочешь его услышать.

Вершинин, не колеблясь, кивнул.

— Хочу, Аполлинарий Егорович. Человек утонул подо льдом на моих глазах, второй пропал без вести, а третий, тридцать лет назад, замёрз в тайге при не менее подозрительных обстоятельствах. Я следователь Особой канцелярии, и молчание — не то средство, что остановит подобную цепь смертей.

Крутицын вздохнул, точно человек, снимающий с плеч тяжкую ношу, которую нёс слишком долго.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда слушайте оба внимательно, потому что повторять я это не стану и записывать не советую — здесь, в этом доме, стены хоть и мои, а уши, боюсь, могут оказаться не только моими.

Он придвинулся ближе к столу, понизив голос почти до шёпота, и Аглая невольно затаила дыхание, склонившись вперёд вместе с Вершининым, чтобы не упустить ни единого слова старого следователя.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава седьмая. Имя

— Тайный советник Пантелеймон Родионович Свияжский, — произнёс Крутицын так тихо, что Аглае пришлось напрячь слух. — Товарищ министра внутренних дел, курирует, среди прочего, дела Академии наук и Кунсткамерное собрание. Официально — образцовый чиновник, коллекционер древностей, покровитель наук и искусств. Он тридцать лет назад, ещё будучи молодым чиновником особых поручений, встречался с Аполлоном Игнатьевичем Северцевым за месяц до его исчезновения — я сам нашёл запись об этой встрече в путевом журнале экспедиции, прежде чем журнал этот тоже пропал из моего дела.

— Свияжский, — медленно повторил Вершинин, будто пробуя имя на вкус, взвешивая его тяжесть. — Я слышал о нём. Он присутствовал на прошлогоднем приёме в Зимнем, где вручали награды инженерам воздухоплавательного корпуса.

— Именно он, — подтвердил Крутицын. — И заметьте, Пётр: тридцать лет назад он был молодым чиновником, а нынче — товарищ министра, человек, вхожий в самые высокие кабинеты империи. Если Братство существует и действует по сей день, логичнее всего предположить, что власть в нём давно перешла от старика Мирошина к людям вроде Свияжского — тем, кто в силах не только собирать редкости, но и вычёркивать неугодные дела из архивов одним росчерком пера.

Аглая, до этого молчавшая, вдруг спросила:

— Аполлинарий Егорович, а если Свияжский действительно стоит во главе Братства — что мешало ему прекратить эту историю ещё тридцать лет назад, когда исчез Аполлон Игнатьевич? Зачем ждать, пока сын повторит путь отца, и лишь теперь вновь заняться поисками Хранителя?

Вопрос был точен, и Крутицын одобрительно взглянул на неё, как смотрит опытный учитель на способного ученика.

— Хороший вопрос, сударыня, — сказал он. — У меня есть лишь предположение, не более. Тридцать лет назад Аполлон Игнатьевич успел спрятать находку прежде, чем Братство до неё добралось, — по крайней мере, так гласила легенда среди немногих посвящённых в те годы. Идол, возможно, пролежал все эти десятилетия там, где его оставил старший Северцев, — в земле общины на реке Оять, под охраной той самой Ефимьи Саввишны или её предшественников. Модест Аполлонович, не зная о судьбе отца, случайно наткнулся на ту же находку в ходе собственных изысканий — и Братство, узнав об этом, вновь пришло в движение.

— Значит, — медленно произнесла Аглая, — мы имеем дело не с новым заговором, а со старым, тлевшим тридцать лет и лишь теперь вспыхнувшим заново.

— Именно так, сударыня, — кивнул Крутицын. — И в этом, если позволите старику дать совет, ваша главная опасность: вы полагаете, что противостоите заговорщикам, недавно затеявшим свою игру. На деле же вы вступаете в схватку с силой, которая готовилась тридцать лет, отточила методы, устранила всех прежних свидетелей и знает наперёд каждый ваш следующий шаг лучше, чем вы сами.

Вершинин поднялся, прошёлся по тесной горнице, остановился у окна, за которым сгущались ранние зимние сумерки.

— Аполлинарий Егорович, вы понимаете, что если Свияжский действительно во главе Братства, я не смогу арестовать его на основании ваших тридцатилетней давности записей и слухов, ходивших в Академии. Мне нужны доказательства — веские, неопровержимые, такие, что устоят перед судом или хотя бы перед государем, если дело дойдёт до высочайшего внимания.

— Знаю, — согласился Крутицын. — Потому и советую тебе действовать иначе, чем действовал бы обычный следователь по обычному делу об убийстве. Найди идола прежде, чем Братство успеет завершить свой обряд, каким бы он ни был. Само присутствие живого, действующего Хранителя в твоих руках станет доказательством весомее любых архивных записей — уже хотя бы потому, что заставит Братство раскрыться, попытавшись вернуть находку любой ценой.

— Вы предлагаете использовать идола как приманку, — заметил Вершинин без особого энтузиазма.

— Я предлагаю понять, Пётр, что в этой игре у тебя нет иного оружия, кроме самой ставки, за которую играют твои противники, — жёстко ответил Крутицын. — Либо ты найдёшь идола первым и вынудишь Братство действовать открыто, себе на погибель, либо Братство завершит начатое, и тогда уже не будет иметь значения, какими доказательствами ты располагаешь, — потому что противостоять тебе будет не человек со связями, а нечто такое, против чего бессильны и связи, и суды, и государевы указы.

В горнице повисла тяжёлая тишина. Аглая почувствовала, как холодок пробежал по спине — не от сквозняка, а от той спокойной, будничной уверенности, с которой старый следователь произнёс последние слова, точно давно свыкся с мыслью о силах, которым не писаны человеческие законы.

— Хорошо, — сказал наконец Вершинин. — Мы едем на реку Оять, к Ефимье Саввишне, как и планировали. Если идол действительно направляется туда, где его когда-то спрятал Аполлон Игнатьевич, — а Аглая Романовна полагает, что обряд без соблюдения всех условий может потребовать возвращения находки на исходное место, — у нас есть шанс опередить Братство.

— Опасное предположение, — заметил Крутицын. — Но, за неимением лучшего, разумное. Возьмите с собой это, — он придвинул к Вершинину папку с записями, — и ещё одну вещь.

Он снова поднялся, подошёл к сундуку в углу горницы и, порывшись, извлёк небольшой, потемневший от времени медный амулет в форме переплетённых колец — грубой, но искусной работы, явно очень старый.

— Это дал мне Аполлон Игнатьевич незадолго до своего исчезновения, — пояснил старик, протягивая амулет Вершинину. — Сказал: «Если со мной что случится, передайте это тому, кто продолжит поиски». Я хранил его тридцать лет, не зная, кому передать, и уже почти смирился с мыслью, что унесу эту вещь в могилу без всякой пользы. Возьмите, Пётр. По преданиям вожан — Аглая Романовна, вероятно, подтвердит, — подобные амулеты защищают носящего от гнева Хранителя, если тот примет его за постороннего.

Аглая взяла амулет из рук Крутицына, повертела в пальцах, рассматривая узор.

— Это действительно вожанская работа, — подтвердила она с удивлением. — Такой знак — переплетённые тройные кольца — я видела лишь однажды, на амулете старейшины общины, самой Ефимьи Саввишны. Аполлинарий Егорович, откуда у Аполлона Игнатьевича была подобная вещь?

— Полагаю, — ответил Крутицын, — он получил её от той же общины, в благодарность или в залог доверия — прежде, чем Братство лишило его возможности этим доверием воспользоваться. Возьмите амулет с собой на реку Оять, сударыня, — быть может, старейшина узнает в нём знак, оставленный человеком, которому она однажды поверила.

Аглая молча кивнула и спрятала амулет во внутренний карман дорожного платья, ближе к сердцу, будто вещь эта, пролежавшая тридцать лет в чужом сундуке, внезапно приобрела для неё особую, почти священную значимость.

Уже у двери, провожая гостей, Крутицын удержал Вершинина за рукав.

— Пётр, — сказал он тихо, так, чтобы Аглая, спускавшаяся к саням, не расслышала, — я хочу, чтобы ты понял одну вещь прежде, чем уедешь. Тридцать лет назад я предал память Аполлона Игнатьевича молчанием — не потому, что был плохим следователем, а потому, что испугался за собственную семью. Я не прошу тебя повторить мою ошибку, но и не хочу, чтобы ты повторил мою участь безвольного свидетеля. Если дело дойдёт до выбора между собственной безопасностью и правдой — а оно дойдёт, я это чувствую, — вспомни, что человек, промолчавший однажды из страха, потом молчит уже до конца жизни, даже когда страх давно миновал.

Вершинин посмотрел на старика долгим, серьёзным взглядом.

— Я запомню, Аполлинарий Егорович.

— И ещё, — добавил Крутицын, отпуская наконец его рукав, — береги барышню. Она умна и смела, а это опасное сочетание в деле, где противник не остановится ни перед чем. Умные и смелые гибнут первыми, Пётр, — я видел это слишком часто за свою службу.

Вершинин молча кивнул и вышел на морозный воздух, где у саней его уже ждала Аглая, кутаясь в шаль и глядя на подступающие сумерки над крышами Коломны с тем особым выражением решимости, что появляется у человека, только что осознавшего истинный размах предстоящей битвы.

— Куда теперь, Пётр Аркадьевич? — спросила она, когда сани тронулись.

— Теперь, — ответил Вершинин, — в Канцелярию, отдать распоряжения на время нашего отсутствия, а после — домой, собираться в дорогу. Поезд до Оять-погоста отходит послезавтра на рассвете, и я хочу, чтобы к этому времени мы оба были готовы не только к долгой дороге, но и к тому, что ждёт нас в её конце.

Аглая посмотрела на него испытующе.

— Вы верите теперь в Хранителя, Пётр Аркадьевич? По-настоящему верите, не просто как в загадку, требующую разгадки?

Вершинин долго молчал, глядя на проплывающие мимо тёмные фасады коломенских домов, прежде чем ответить.

— Я верю, что человек, лежащий подо льдом Невы, не воскреснет от моего неверия, — сказал он наконец. — А остального, Аглая Романовна, я предпочитаю не утверждать заранее, покуда не увижу это остальное собственными глазами. Впрочем, — добавил он тише, — после сегодняшнего дня мне всё труднее находить утешение в скептицизме.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава восьмая. Тень у подъезда

В Канцелярии Вершинина ждал доклад от Прохорова: розыск Гаврюшина результатов пока не дал, наблюдение за домом Ланевского установлено, а хозяйка дома на седьмой линии, где снимал комнату пропавший помощник Северцева, дала показания приставу — теперь уже более подробные, чем поначалу.

— Она вспомнила ещё кое-что про гостя в шубе с бобровым воротником, — доложил Прохоров, заглядывая в собственные записи. — Говорит, что заметила у него на левой руке перстень — золотой, с зелёным камнем, необычной огранки. И трость у него была не простая — набалдашник в виде совиной головы, тоже золотой.

— Приметы недурны, — заметил Вершинин. — Разошлите описание по околоточным надзирателям всех частей города — вдруг кто-нибудь из швейцаров или дворников гостиниц узнает подобного посетителя.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие. Да, ещё одна новость: из Департамента полиции пришёл запрос — интересуются, отчего следствие по делу об утонувшем статском советнике до сих пор не закрыто с формулировкой «несчастный случай». Просят представить объяснение к завтрашнему утру.

Вершинин нахмурился.

— Кто именно интересуется?

Прохоров сверился с бумагой.

— Подписано канцелярией товарища министра внутренних дел, ваше высокоблагородие. Господина Свияжского.

Аглая, стоявшая рядом, резко втянула воздух. Вершинин же остался внешне невозмутим, хотя пальцы его сжались чуть крепче вокруг папки с записями Крутицына.

— Понятно, — сказал он ровным голосом. — Значит, нашей находкой уже заинтересовались на самом верху. Подготовьте формальный ответ, Прохоров: следствие продолжается ввиду обнаружения признаков насильственной смерти и пропажи ценного экспоната государственного значения. Больше в объяснении писать ничего не нужно.

— А если спросят подробностей?

— Тогда ответите, что подробности следствия составляют служебную тайну и будут представлены по завершении дела установленным порядком.

Прохоров кивнул, явно с облегчением от того, что писать объяснение придётся не ему лично, и удалился выполнять поручение. Аглая же, дождавшись, пока они с Вершининым останутся в кабинете одни, тихо спросила:

— Он уже знает, что мы напали на его след?

— Скорее всего, — не стал скрывать Вершинин. — Запрос из его канцелярии пришёл слишком быстро после смерти Северцева, чтобы быть простой формальностью. Свияжский либо следит за ходом дела через собственных осведомителей в Департаменте, либо кто-то из моих коллег уже успел доложить ему о наших сегодняшних визитах.

— Значит, у нас меньше времени, чем мы думали.

— Значит, — согласился Вершинин, — нам следует поторопиться со сборами и постараться выехать из города так, чтобы это не бросалось в глаза раньше времени.

Остаток дня прошёл в хлопотах: Вершинин отдал необходимые распоряжения по канцелярии, выправил командировочные бумаги на выезд в Оятский уезд под предлогом «осмотра места находки археологического значения» — формулировка достаточно расплывчатая, чтобы не привлекать лишнего внимания, — и лишь к вечеру наконец отпустил Аглаю в гостиницу неподалёку от вокзала, где для неё был снят номер за казённый счёт.

— Отдохните как следует, — сказал он на прощание. — Завтра весь день уйдёт на сборы, а послезавтра на рассвете нам предстоит долгая дорога. Я заеду за вами в шесть утра.

Аглая, слишком уставшая, чтобы спорить, лишь кивнула и, пожелав ему доброй ночи, скрылась за дверью гостиницы. Вершинин же, вместо того чтобы сразу отправиться домой, задержался на морозной улице, разглядывая тёмные окна дома напротив с тем особым, профессиональным вниманием, что вырабатывается годами службы у человека, привыкшего не доверять пустым переулкам в сумерках.

Он не ошибся.

У подъезда доходного дома напротив гостиницы, в тени от газового фонаря, стояла неподвижная фигура — высокий мужчина в тёмном пальто, чей силуэт слишком долго оставался на одном месте для случайного прохожего, поджидающего извозчика или знакомого. Вершинин, не подавая виду, что заметил слежку, медленно двинулся вдоль улицы, будто направляясь к стоянке саней, а сам краем глаза продолжал следить за неподвижной фигурой.

Фигура шевельнулась — не спеша, но целенаправленно, — и двинулась следом, держась на почтительном расстоянии, но явно не выпуская Вершинина из виду.

«Аккуратно работают», — отметил про себя Вершинин, сворачивая в переулок, ведущий, как он знал, к небольшой площади с несколькими выходами. Профессиональный филёр не позволил бы себе так долго стоять на одном месте под фонарём — либо Братство не рассчитывало на опытного следователя в качестве жертвы наблюдения, либо, что было вероятнее, хотело, чтобы слежку заметили, — как предупреждение.

Дойдя до площади, Вершинин резко остановился у газетного киоска, будто разглядывая вечерние выпуски, и, воспользовавшись отражением в стеклянной витрине, повернулся так, чтобы увидеть преследователя лицом к лицу.

Мужчина — среднего роста, в надвинутой на глаза шапке, с тёмной, аккуратно подстриженной бородой — остановился шагах в двадцати, ничуть не смутившись тем, что его заметили. Более того, он слегка склонил голову, точно приветствуя, и, развернувшись, неспешно зашагал прочь, растворяясь в вечерней толпе так же спокойно, как появился.

Вершинин не стал его преследовать — понимал, что в незнакомых переулках Коломенской части шансы догнать профессионального филёра невелики, а поднимать шум означало бы лишь подтвердить Братству, что их предупреждение достигло цели. Вместо этого он развернулся и быстрым шагом направился обратно к гостинице, где остановилась Аглая.

У входа он застал взволнованного швейцара, выбежавшего навстречу.

— Ваше высокоблагородие! Хорошо, что вы здесь — барышня, что вы к нам определили, просила передать: кто-то подсунул под дверь её номера записку, она сильно перепугалась.

Сердце Вершинина на мгновение сжалось от нехорошего предчувствия. Он взбежал по лестнице, перескакивая через ступени, и застал Аглаю у двери номера — бледную, но внешне спокойную, держащую в руке сложенный вдвое листок бумаги.

— Что там? — спросил он, едва переводя дух.

Она молча протянула ему записку. Почерк — незнакомый, размашистый, с нажимом, выдававшим либо гнев, либо намеренную угрозу, — гласил всего несколько строк:

«Оставьте Хранителя в покое. Дорога на Оять для непосвящённых заканчивается плохо — так же, как закончилась для отца хранителя древностей. У вас есть время до отхода поезда, чтобы одуматься. После — поздно будет для всех троих».

— Троих, — тихо повторила Аглая. — Значит, они знают и про Прохорова.

Вершинин перечитал записку дважды, стараясь унять невольную вспышку гнева при мысли о том, что кто-то посмел угрожать не только ему, но и молодой женщине, чья единственная вина состояла в желании узнать правду о смерти научного коллеги.

— Или, — сказал он медленно, — они просто хотят, чтобы мы думали, будто знают про Прохорова, дабы посеять как можно больше страха и неуверенности. Это старый приём, Аглая Романовна, — угрожать не только прямым участникам дела, но и тем, кто рядом, чтобы заставить усомниться в безопасности каждого шага.

— Приём действует, — призналась она без ложной бравады. — Мне страшно, Пётр Аркадьевич. Не за себя одну — за всех нас.

Вершинин посмотрел на неё долгим взглядом, в котором смешались профессиональная сосредоточенность следователя и нечто более личное — уважение к её честности, не позволявшей ей притворяться храбрее, чем она была на самом деле.

— Страх — не порок, Аглая Романовна, — сказал он тихо. — Порок — позволить страху решать за вас. Хотите ли вы отказаться от поездки? Я пойму, если хотите, — никто не осудит вас за отказ ехать дальше в дело, где под угрозой оказалась ваша собственная жизнь.

Аглая помолчала, глядя на записку в его руках, затем подняла на него глаза, и во взгляде её читалась та же решимость, что Вершинин заметил ещё в кабинете Северцева, в первую ночь их знакомства.

— Я отказалась опоздать на дневной поезд из Вологды ради того, чтобы попытаться спасти Модеста Аполлоновича, — сказала она твёрдо. — И я не откажусь теперь от попытки найти его убийц лишь потому, что кто-то подсунул под мою дверь записку, желая меня напугать. Мы едем на Оять, Пётр Аркадьевич, как и планировали. Только теперь, полагаю, нам следует удвоить осторожность.

— Согласен, — кивнул Вершинин, пряча записку в карман как ещё одну улику. — Я оставлю у вашей двери надёжного человека на ночь, а завтра пересмотрим план поездки так, чтобы сбить со следа возможных наблюдателей. Вместо прямого поезда с Николаевского вокзала мы, пожалуй, отправимся кружным путём.

— Каким же?

— Это, — сказал Вершинин с лёгкой, невесёлой усмешкой, — я обдумаю к утру. А сейчас, Аглая Романовна, заприте дверь на все засовы и постарайтесь всё же поспать — завтрашний день потребует от нас обоих ясной головы.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава девятая. Кружным путём

К шести утра, как и было условлено, Вершинин уже стоял у подъезда гостиницы, но вместо привычных саней с гербом Канцелярии его дожидался простой извозчичий экипаж, взятый напрокат под чужим именем.

— Прохоров, вы уверены, что за нами никто не следит? — спросил Вершинин, помогая Аглае устроиться в экипаже.

— Я обошёл квартал трижды, ваше высокоблагородие, — отрапортовал околоточный, сам одетый по-простому, в потёртый армяк вместо форменной шинели. — Никого подозрительного не приметил. Да и записка эта — тьфу, простите — она ведь могла означать, что за нами и не станут особо следить: зачем, если и так напугали?

— Могла, — согласился Вершинин, забираясь в экипаж следом за Аглаей. — А могла означать и обратное: что нас отпустят с виду спокойно, дабы проследить, куда именно мы направимся, и уже там, вдали от столичной полиции, разобраться с нами без свидетелей. Едем не на Николаевский вокзал, а на Финляндский — оттуда доберёмся до Шлиссельбурга пароходом, а дальше наймём подводы до станции Оять-погост в обход прямой железнодорожной ветки.

— Это займёт лишний день, — заметила Аглая.

— Займёт, — не стал спорить Вершинин, — зато с большей вероятностью убережёт нас от засады на прямом пути, который Братство, если оно действительно следит за нами, будет ожидать в первую очередь.

Экипаж тронулся, увозя их прочь от гостиницы по ещё тёмным, пустынным улицам зимнего Петербурга. Аглая, кутаясь в шаль, долго молчала, глядя в замёрзшее окошко, а затем произнесла тихо, будто продолжая давно начатый в мыслях разговор:

— Пётр Аркадьевич, вы никогда не рассказывали, отчего избрали службу следователя. Обычно люди вашего сословия предпочитают военную карьеру или гражданскую службу попроще.

Вершинин на мгновение задумался, прежде чем ответить — не потому, что вопрос застал его врасплох, а потому, что редко имел случай говорить об этом вслух.

— Мой отец служил становым приставом в Псковской губернии, — сказал он наконец. — Человек честный, но недалёкий — искренне полагал, что справедливость достигается строгим соблюдением буквы закона, вне зависимости от того, к чему это приводит на деле. Однажды на его участке крестьянин по имени Фрол зарезал соседа в драке за межу — дело нехитрое, свидетелей достаточно, приговор очевиден. Отец мой довёл дело до суда со всей возможной строгостью, Фрола сослали в Сибирь, а через полгода выяснилось, что настоящий убийца — вовсе не Фрол, а тот самый сосед, которого все считали жертвой, только погиб он не от руки Фрола, а от несчастного случая на охоте, произошедшего уже после суда, когда вскрылась правда о старой вражде и подложных показаниях.

— И что стало с Фролом?

— Ничего хорошего, — мрачно ответил Вершинин. — Умер в ссылке через три года, так и не узнав, что его оправдали посмертно. Отец мой после этого случая замкнулся, стал пить, а я, глядя на него, дал себе слово: если однажды окажусь на его месте, стану искать не букву закона, а правду, какой бы неудобной она ни оказалась. Оттого и поступил в Особую канцелярию — там, по крайней мере, дела расследуют до конца, а не спешат к удобному, но ложному приговору.

Аглая слушала внимательно, и в её взгляде читалось нечто большее, чем простое любопытство собеседницы.

— А вы, Аглая Романовна? — спросил Вершинин в свою очередь. — Отчего этнография, а не более привычное занятие для барышни вашего круга — замужество, дом, дети?