Медный облик Петербурга

Аглая посмотрела на него прямо, и в глазах её мелькнуло что-то, похожее на страх, смешанный с горьким торжеством собственной правоты.

— Забирает под лёд, Пётр Аркадьевич. Или под землю, или в огонь — смотря по тому, какая стихия ближе к месту обряда. Модест Аполлонович выбрал Неву, потому что земля из Оятской экспедиции была речным илом.

Вершинин долго молчал, обдумывая услышанное.

— Значит, если верить преданию, Северцев допустил ошибку в клятве или же кто-то посторонний оказался рядом с ним на льду. Но свидетели говорят, что он был один.

— Один на льду — да, — тихо сказала Аглая. — Но что, если посторонний находился не на льду, а здесь, в этом здании, и наблюдал за обрядом иным способом? Модест Аполлонович был человеком науки — он мог устроить какое-нибудь механическое наблюдение, зрительную трубу, переговорное устройство...

Вершинин выпрямился.

— Переговорную трубу с набережной до кабинета в Кунсткамере? Это не невозможно технически, но потребовало бы прокладки провода через полгорода.

— А если не провод, а что-то другое? — вмешался вдруг Прохоров, до этого молчавший. — Простите, ваше высокоблагородие, только я слыхал, что в столице завелись частные телеграфные линии — беспроволочные, на манер тех, что испытывают в Военном ведомстве. Богатые люди балуются, у кого деньги есть.

Вершинин посмотрел на околоточного с неожиданным уважением.

— Прохоров, вы иногда удивляете меня своей осведомлённостью. Хорошо. Значит, к утренним делам добавляется ещё одно: узнать, у кого в Петербурге есть беспроволочный телеграф и не приобретал ли подобное устройство Модест Аполлонович Северцев или кто-либо из его окружения.

— Ланевский, — тихо сказала Аглая. — Он читал лекции по новейшим достижениям электротехники наравне с этнографией. Если у кого и могло быть такое устройство, так у него.

Вершинин посмотрел на часы, вынутые из жилетного кармана. Стрелки показывали без четверти пять утра.

— До встречи с профессором остаётся немногим более трёх часов, — сказал он. — Предлагаю провести их с пользой: Прохоров, отправляйтесь в архив Канцелярии за сведениями о Братстве Медного Круга, как только откроются двери. Аглая Романовна, вам необходим отдых — вы на ногах со вчерашнего дня.

— Отдых подождёт, — возразила она. — Я хочу присутствовать при разговоре с Ланевским.

— Присутствовать вы будете, — согласился Вершинин, — но сперва позавтракаете и хотя бы час поспите в приёмной канцелярии, иначе к восьми утра вы будете годны разве что упасть в обморок, а не задавать вопросы профессору. Это не просьба, Аглая Романовна.

Она хотела было возразить, но, встретив его твёрдый взгляд, лишь устало кивнула.

— Хорошо. Час — и ни минутой больше.

Когда за окном забрезжил первый, ещё серый свет зимнего рассвета, а колокол на Исаакиевском соборе пробил шесть раз, Вершинин остался в опустевшем кабинете хранителя древностей один, при свете одной-единственной свечи, и раскрыл тетрадь Северцева заново — на этот раз с намерением прочесть её от первой до последней страницы, не пропуская ни строки.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава четвёртая. Профессор Ланевский

К половине восьмого Вершинин успел прочесть тетрадь дважды. Записи обрывались на полуслове тем самым размытым чернильным пятном, что он заметил ещё ночью, но перед этим Северцев успел набросать короткий, тревожный абзац, который Вершинин выписал себе в блокнот отдельно:

«Получил сегодня записку без подписи: „Оставь идола в покое, иначе поплатишься, как поплатился твой предшественник“. Кто мой предшественник? Никто из известных мне исследователей севера не занимался Трёхликим Хранителем прежде меня. Разве что...»

На этом абзац обрывался, а следующая страница начиналась уже с описания химического состава ила, добытого вместе с идолом. Вершинин перечитал строку трижды, пытаясь понять, кого имел в виду Северцев под словом «предшественник», но так и не нашёл ответа.

К восьми утра, как и было условлено, Прохоров привёл в кабинет профессора Ланевского — невысокого, полного человека лет пятидесяти пяти, с бакенбардами, тщательно расчёсанными на прусский манер, и явным недовольством на круглом, красноватом от мороза лице.

— Это неслыханно, — заявил он с порога, не дожидаясь приветствия. — Будить человека моих лет ни свет ни заря, тащить в промёрзшее здание, точно преступника...

— Присаживайтесь, Аристарх Феодосьевич, — невозмутимо предложил Вершинин, указывая на стул. — Разговор будет короток, если вы станете отвечать прямо, и долог, если станете уклоняться.

Ланевский сел, всё ещё бормоча что-то о произволе полиции, но, увидев пустой постамент, разом замолчал.

— Идола нет, — произнёс он изменившимся тоном.

— Именно так. А Модест Аполлонович Северцев минувшей ночью утонул в Неве при обстоятельствах, которые я затрудняюсь назвать обычным несчастным случаем. Вы, полагаю, уже наслышаны.

— Наслышан, — тихо подтвердил Ланевский. — Швейцар внизу рассказал, пока я поднимался. Не могу поверить.

— А я не могу поверить, — заметил Вершинин, — что человек, трижды навещавший этот кабинет без приглашения хозяина в последние две недели, ничего не знает о причинах его смерти. Аглая Романовна утверждает, что после каждого вашего визита Модест Аполлонович был мрачен. О чём вы говорили?

Ланевский покосился на сидевшую в углу Аглаю — она, вопреки уговору, вернулась к назначенному часу, успев лишь наскоро умыться и переодеться, — и вздохнул.

— Я предупреждал его об опасности, — сказал он наконец. — Не о мистической — о научной и репутационной. Модест Аполлонович собирался провести частный, никем не засвидетельствованный эксперимент над находкой государственной важности. Случись что — а случилось именно «что», — вся Академия оказалась бы замешана в скандале. Я настаивал на официальной описи, привлечении комиссии, свидетелей.

— Вы предлагали ему это из заботы о репутации Академии или из личного интереса к идолу?

Ланевский поджал губы.

— Вы позволяете себе излишне резкие предположения, господин следователь.

— Я задаю вопросы, на которые вы вправе не отвечать, — так же ровно возразил Вершинин, — но тогда мне придётся сделать собственные выводы, а они, боюсь, будут не в вашу пользу. Итак: интересовались ли вы идолом сами, помимо служебных обязанностей?

Профессор долго молчал, разглядывая свои руки.

— Интересовался, — признал он наконец. — Я тридцать лет занимаюсь электротехникой и физикой атмосферных явлений, господин следователь. Когда Модест Аполлонович показал мне первую страницу своих записей о так называемом Трёхликом Хранителе — о переносе воли умирающего в неодушевлённый предмет, — я увидел в этом не суеверие, а нечто иное: возможное свидетельство неизвестного науке физического принципа. Быть может, сходного с тем, что лежит в основе беспроволочной передачи сигнала, которую я сам испытываю последние два года.

Вершинин переглянулся с Аглаей — та едва заметно кивнула, подтверждая свою догадку.

— У вас есть беспроволочный телеграфный аппарат?

— Есть, — не стал отрицать Ланевский. — Экспериментальный, собственной конструкции, установлен в моём кабинете на Васильевском острове. Но при чём здесь он?

— При том, — сказал Вершинин, — что кто-то, возможно, наблюдал за обрядом Северцева на набережной с помощью подобного устройства, не выходя из тёплого помещения. У вас есть алиби на минувшую ночь, Аристарх Феодосьевич?

Ланевский побледнел.

— Вы полагаете, что я... — он не договорил, задохнувшись от возмущения. — Господин следователь, я весь вечер провёл дома, за работой над докладом для мартовского заседания Академии. Моя экономка может подтвердить, что я не выходил из кабинета до полуночи.

— А после полуночи?

— После полуночи я лёг спать, как и подобает человеку моих лет. Свидетелей моему сну, разумеется, нет.

Вершинин помолчал, обдумывая услышанное.

— Скажите, Аристарх Феодосьевич, вам знакомо название «Братство Медного Круга»?

Реакция профессора оказалась красноречивее любых слов: он резко выпрямился на стуле, побледнел ещё сильнее и бросил быстрый, почти испуганный взгляд на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли кто снаружи.

— Откуда вам это известно? — спросил он шёпотом.

— Значит, знакомо, — констатировал Вершинин. — Рассказывайте, профессор. И на этот раз, будьте добры, без уверток — я вижу по вашему лицу, что вы напуганы не моим вопросом, а самим предметом.

Ланевский долго молчал, потирая пухлыми пальцами виски, и когда заговорил, голос его звучал глухо, будто он выдавливал слова через силу.

— Братство Медного Круга — общество, основанное ещё во времена государя Николая Павловича, — начал он. — Официально — клуб любителей древностей и механических диковин, из тех, что нынче в моде среди петербургской знати. Неофициально... поговаривают, что Братство ищет способ соединить древние обряды северных народов с новейшими достижениями механики и электричества. Соединить веру и науку, если угодно, в единый инструмент власти.

— Инструмент власти над чем? — резко спросила Аглая, до этого молчавшая.

— Над волей людей, сударыня, — тихо ответил Ланевский, не глядя на неё. — Так, по крайней мере, гласит молва среди тех немногих в Академии, кто вообще слышал это название и не побоялся о нём заговорить. Хранитель, о котором писал Северцев, — не первая подобная находка, которой интересовалось Братство. Ходят слухи о предыдущих экспедициях, снаряжённых на его же деньги, задолго до Северцева.

Вершинин вспомнил недописанную строку в тетради: «Кто мой предшественник?»

— Вам известны имена этих прежних исследователей? — спросил он.

— Одно имя я слышал, — нехотя произнёс Ланевский. — Профессор Аполлон Игнатьевич Северцев. Отец Модеста Аполлоновича. Он вёл схожие изыскания на севере лет тридцать назад и пропал без вести во время одной из экспедиций — считается, замёрз в тайге. Тела так и не нашли.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечи. Аглая медленно поднялась со стула, глядя на профессора широко раскрытыми глазами.

— Модест Аполлонович никогда не упоминал при мне отца, — сказала она. — Ни разу за три года переписки.

— Значит, он либо не знал правды о его исчезновении, либо знал и предпочитал молчать, — заметил Вершинин. — Аристарх Феодосьевич, кто сейчас возглавляет Братство Медного Круга?

Ланевский покачал головой.

— Этого я не знаю, господин следователь, и, честно признаюсь, знать не желаю. Люди, задававшие подобные вопросы слишком настойчиво, имели обыкновение исчезать из петербургского общества самым внезапным образом — кто уезжал за границу без объяснений, кто, как говорят, попадал в психиатрическую лечебницу за «нервическое расстройство». Я человек науки, а не героического романа, и предпочитаю прожить остаток дней в своём кабинете с телеграфным аппаратом, а не гоняться за тайными обществами.

— Однако вы согласились прийти сегодня и всё же рассказали, — заметил Вершинин.

— Согласился, потому что Модест Аполлонович был мне если не другом, то добрым коллегой, — ответил профессор с неожиданной горечью. — И потому что, видит Бог, я устал молчать. Но дальше этого моя смелость, господин следователь, боюсь, не простирается. Больше мне сказать нечего.

Вершинин понимал: давить сейчас бесполезно — испуганный человек либо замкнётся окончательно, либо начнёт лгать, лишь бы отвязаться. Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Благодарю за откровенность, Аристарх Феодосьевич. Прошу вас никуда не выезжать из Петербурга в ближайшие дни — вы, вероятно, понадобитесь следствию ещё не раз.

Когда профессор, торопливо откланявшись, покинул кабинет, Аглая повернулась к Вершинину, и в глазах её читалась смесь потрясения и решимости.

— Отец и сын, оба искавшие одного и того же Хранителя, оба поплатившиеся жизнью, — произнесла она медленно. — Пётр Аркадьевич, это уже не просто мистическое происшествие. Это семейная трагедия длиной в тридцать лет, и Братство Медного Круга стоит в её центре.

— Согласен, — коротко ответил Вершинин, убирая блокнот в карман. — И раз так, нам необходимо найти хоть одного живого свидетеля, заставшего первую экспедицию Аполлона Игнатьевича. Прохоров!

Околоточный, дожидавшийся за дверью, заглянул в кабинет.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Что удалось узнать в архиве по Братству Медного Круга?

Прохоров помялся, явно не желая начинать доклад с дурных вестей.

— Ваше высокоблагородие... дело в том, что архивная папка с этим названием значится в описи, а самого дела внутри — нет. Кто-то изъял его, и, судя по пыли на соседних папках, изъял давно, ещё до моего поступления на службу.

Вершинин и Аглая переглянулись. Молчание, повисшее между ними, было красноречивее любых слов: Братство, о котором говорил Ланевский с таким страхом, судя по всему, имело доступ не только к петербургским особнякам и лабораториям, но и к архивам самой Особой следственной канцелярии.

— Значит, — тихо произнёс Вершинин, — придётся искать ответы там, где бумаге ещё не позволили исчезнуть. Аглая Романовна, вы упоминали старейшину общины на реке Оять — Ефимью Саввишну. Как скоро мы можем отправиться к ней?

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава пятая. Фабрика на Обводном канале

— Поезд до Оять-погоста ходит трижды в неделю, — ответила Аглая. — Ближайший — послезавтра утром. Раньше не выйдет: дальше пути нет, придётся нанимать сани от станции.

— Значит, два дня у нас есть, — сказал Вершинин, — и потратить их следует не на ожидание, а на след, который мы уже нашли. Прохоров, вы говорили, что подобные подошвы штампуют на паровых фабриках. Сколько их в городе?

— Четыре, ваше высокоблагородие. Обуховская, на Выборгской стороне; Ронталера на Литейном — там больше офицерские сапоги шьют; фабрика Скорохода на Заставской, самая крупная; и ещё небольшая мастерская Гольдберга на Обводном канале, она с иностранными машинами работает, узор подошвы у неё особый, я слыхал.

— Особый узор — это то, что нам нужно, — кивнул Вершинин. — Едем к Гольдбергу.

Фабрика Гольдберга встретила их гулом машин, слышным ещё с улицы, и запахом варёной кожи и машинного масла, от которого у Аглаи, непривычной к городским мануфактурам, тут же заслезились глаза.

— Экая вонь, — пробормотала она, прижимая к носу платок.

— Прогресс редко пахнет розами, — заметил Вершинин, толкая тяжёлую железную дверь конторы.

Хозяин — сам Соломон Маркович Гольдберг, невысокий, юркий человек с проницательным взглядом и порыжевшими от табака усами, — принял их без промедления, едва услышав слово «следователь».

— Чем обязан, ваше высокоблагородие? Уж не пожар ли кто заподозрил, не приведи Господь?

— Пожара не было, — успокоил его Вершинин, доставая из папки лист бумаги с зарисованным по памяти отпечатком подошвы — набросок был грубоват, но узор Вершинин перерисовал тщательно, по горячим следам. — Скажите, эта подошва — ваша работа?

Гольдберг взял лист, надел на нос пенсне, долго вглядывался.

— Моя, — сказал он наконец с явной гордостью, смешанной с настороженностью. — Модель «Германъ», по образцу венской колодки, машина из Лейпцига штампует. Такой рисунок больше нигде в Петербурге не сделают — я патент выправил в прошлом году.

— Кому вы продаёте обувь с этой подошвой?

Гольдберг развёл руками.

— Дело коммерческое, ваше высокоблагородие, покупатель не докладывает, для чего сапоги берёт. Но модель дорогая, не для простого люда — офицерам продаём, инженерам с фабрик, чиновникам достаточного чина. Штучный товар, если угодно.

— У вас ведётся книга заказов? Список тех, кто покупал именно эту модель за последний месяц?

— Ведётся, как не вестись — иначе как я налоги плачу, — Гольдберг подошёл к конторке, вынул из ящика толстую разлинованную тетрадь и принялся листать её, послюнявив палец. — Так-с, так-с... модель «Германъ», размеры сорок второй и сорок третий... вот, извольте: за последний месяц продано семь пар.

— Назовите покупателей.

Гольдберг зачитал список — четыре армейских офицера, два инженера с Путиловского завода и, седьмым в перечне, значилось имя, от которого Аглая, стоявшая у окна, резко обернулась.

— Никита Фомич Гаврюшин, — прочитал Гольдберг. — Заплатил наличными, доставку просил на квартиру на Васильевском острове, седьмая линия.

— Помощник Северцева, — тихо произнесла Аглая. — Тот самый, о котором я говорила ночью.

Вершинин почувствовал знакомое, почти физическое напряжение, охватывавшее его всякий раз, когда разрозненные нити следствия вдруг сходились в один узел.

— Соломон Маркович, — сказал он, — когда именно была совершена эта покупка?

Гольдберг сверился с записью.

— Двадцать девятого декабря, ваше высокоблагородие. Неделю назад ровно.

— То есть накануне того дня, когда Северцев получил ящик с находками из Оятской экспедиции, — заметила Аглая.

— Именно, — подтвердил Вершинин. Он поблагодарил хозяина фабрики, оставил ему свою карточку с просьбой немедленно уведомить Канцелярию, если Гаврюшин или кто-либо иной вновь явится за подобным заказом, и вышел на морозную улицу вместе с Аглаей и притихшим Прохоровым.

— Едем на седьмую линию Васильевского острова, — распорядился он, усаживаясь в поджидавшие сани.

Квартира Гаврюшина оказалась заперта, а хозяйка дома, сдававшая комнаты внаём, сообщила, что жилец не появлялся со вчерашнего утра и задолжал за неделю.

— Обходительный молодой человек, — добавила она, впрочем, без особой теплоты в голосе, — да больно скрытный. Письма получал часто, а от кого — не сказывал. И третьего дня к нему приходил гость, важный такой, в шубе с бобровым воротником, они полдня в комнате просидели, а после гость ушёл сердитый.

— Вы разглядели гостя?

— Издали видала, из окна кухни. Высокий, с тростью, лицо не приметила — воротник шубы поднят был.

Вершинин попросил разрешения осмотреть комнату — хозяйка не возражала, лишь заметила, что за долг придётся ответить кому-нибудь, раз уж жилец пропал. Комната Гаврюшина оказалась почти пуста: узкая кровать, стол, несколько книг по этнографии на полке — и никаких личных бумаг, ни писем, ни записей. Кто-то успел побывать здесь раньше следствия и вынести всё, что могло дать зацепку.

— Второй раз за сутки нас опережают, — заметил Вершинин, оглядывая пустые ящики стола. — Кто бы ни стоял за похищением идола, он действует быстро и хладнокровно, точно знает наши шаги наперёд.

— Или наперёд знает шаги Модеста Аполлоновича, — тихо добавила Аглая, — а мы просто идём по его следу с опозданием.

Вершинин повернулся к ней.

— Вы полагаете, Гаврюшин мог быть в сговоре с Братством с самого начала?

— Я не знаю, Пётр Аркадьевич, — призналась она. — Но если так, значит, я работала бок о бок с предателем два года и ничего не заметила. Мысль эта мне отвратительна.

В её голосе прозвучала неподдельная боль, и Вершинин, глядя на неё, впервые за это долгое утро почувствовал не только профессиональный интерес следователя, но и нечто похожее на сочувствие человеку, чей упорядоченный мир учёного вдруг обрушился в одночасье.

— Не вините себя раньше времени, — сказал он мягче, чем собирался. — Люди, служащие Братству вроде того, о котором говорил Ланевский, умеют скрывать свою природу годами. Это их ремесло, а не ваша слепота.

Аглая благодарно взглянула на него, но тут же вновь посуровела лицом, будто устыдившись минутной слабости.

— Что теперь, Пётр Аркадьевич?

— Теперь, — сказал Вершинин, выходя из опустевшей комнаты, — мы объявим розыск Никиты Фомича Гаврюшина по всей столице, установим наблюдение за домом Ланевского на случай, если гость с тростью и бобровым воротником вернётся, и используем оставшиеся до поезда два дня, чтобы узнать как можно больше о Братстве Медного Круга из источников, до которых оно, надеюсь, ещё не успело дотянуться.

— Каких источников?

Вершинин на мгновение задумался, будто взвешивая, стоит ли делиться этой мыслью вслух, а затем произнёс с лёгкой, невесёлой усмешкой:

— У меня есть старый знакомый, Аглая Романовна. Человек, который тридцать лет собирает петербургские слухи и легенды с таким же усердием, с каким вы собираете предания северных деревень. Он давно отошёл от дел, живёт затворником в Коломне и не любит, когда его тревожат по пустякам. Но сегодняшний день, боюсь, пустяком не назовёшь.

— Кто он?

— Бывший следователь Особой канцелярии, мой учитель по службе, — ответил Вершинин, направляясь к саням. — Аполлинарий Егорович Крутицын. Если кто в этом городе и помнит времена, когда пропал без вести отец Северцева, так это он.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава шестая. Дом в Коломне

Коломна встретила их тем особым, тихим убожеством, что отличает окраинные кварталы старой столицы от парадного блеска Невского проспекта: покосившиеся заборы, обшарпанные фасады доходных домов, узкие переулки, где снег лежал грязными, нетронутыми дворницкой метлой кучами.

Дом Крутицына оказался двухэтажным, деревянным, с резными, потемневшими от времени наличниками и печной трубой, из которой лениво поднимался дымок. Вершинин постучал условным стуком — три коротких удара, пауза, ещё один, — привычка, сохранившаяся, видно, с давних лет службы.

Дверь отворилась не сразу. На пороге возник высокий, худой старик с длинной седой бородой и цепким, отнюдь не старческим взглядом серых глаз — тем же взглядом, каким, подумалось Аглае, наверняка обладал в молодости и сам Вершинин.

— Пётр, — произнёс старик без особого удивления, будто ждал этого визита. — Не заходил три года, а тут вдруг явился, да ещё с барышней. Стряслось что-то серьёзное.

— Стряслось, Аполлинарий Егорович, — подтвердил Вершинин. — Позвольте войти, разговор не для порога.

Крутицын посторонился, впуская их в тесную, но опрятную горницу, где вдоль стен теснились книжные полки, а на столе среди бумаг стоял медный самовар, уже пыхтевший паром.

— Присаживайтесь, — велел он, разливая чай по трём чашкам с потемневшей позолотой. — Рассказывайте, что за нужда привела бывшего ученика к старому затворнику.

Вершинин коротко, без лишних подробностей, изложил события минувшей ночи: смерть Северцева, пропажу идола, рассказ Ланевского о Братстве Медного Круга, исчезнувшее архивное дело и, наконец, упоминание Аполлона Игнатьевича Северцева — отца покойного, пропавшего без вести тридцать лет назад.

По мере рассказа лицо Крутицына менялось: настороженность сменилась мрачной сосредоточенностью, а к концу повествования старик отставил чашку и долго молчал, глядя на огонь в печи.

— Значит, дошло и до сына, — произнёс он наконец глухо. — Я всё гадал, доживу ли до этого дня.

— Вы знали Аполлона Игнатьевича? — спросила Аглая, не сдержавшись.

Крутицын перевёл на неё взгляд, будто впервые внимательно её разглядывая.

— Знал, сударыня. Я вёл дело о его исчезновении в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году, тогда я был молод и глуп, немногим старше Петра сейчас. Дело закрыли через полгода, официально признав Аполлона Игнатьевича погибшим от переохлаждения в тайге. Неофициально же...

— Неофициально? — поторопил Вершинин.

— Неофициально мне велели закрыть дело, — сказал Крутицын с горечью, которую не смогли смягчить и тридцать минувших лет. — Указание пришло не от моего непосредственного начальника, а откуда-то выше, из кругов, куда простому следователю заглядывать не полагалось. Мне тогда дали понять предельно ясно: дальнейшее расследование грозит не только концом карьеры, но и куда более серьёзными неприятностями.

— Вы подчинились, — заметил Вершинин без осуждения, лишь констатируя факт.

— Подчинился, — не стал спорить Крутицын. — У меня к тому времени была молодая жена и грудной ребёнок, Пётр. Я не был героем и не претендую на это звание теперь. Но кое-что я всё же успел выяснить, прежде чем меня остановили, и записи эти сохранил — из упрямства, а быть может, из совести, которая всё же не давала мне покоя все эти годы.

Он поднялся, подошёл к одной из книжных полок и, отодвинув несколько тяжёлых томов, извлёк из тайника за ними потрёпанную папку, перевязанную выцветшей от времени тесьмой.

— Вот, — сказал он, кладя папку на стол. — Всё, что мне удалось собрать за те полгода. Возьмите, Пётр, мне эти бумаги больше ни к чему — разве что напоминают старику о собственном малодушии.

Вершинин развязал тесьму и принялся листать пожелтевшие страницы, исписанные знакомым, хотя и более молодым почерком Крутицына. Аглая заглядывала ему через плечо, не в силах сдержать нетерпения.

— Братство Медного Круга было основано, по моим тогдашним сведениям, в тысяча восемьсот тридцать втором году, — рассказывал Крутицын, вновь усаживаясь и разливая остывающий чай. — Учредителями значились несколько сановников и один инженер, чьё имя мне удалось узнать лишь косвенно — Никодим Львович Бельский, конструктор паровых механизмов, приближённый ко двору. Официальная цель общества — «споспешествование соединению механических искусств с изучением древних верований для блага державы». Так, во всяком случае, значилось в уставе, который я успел получить копию до того, как оригинал исчез из архива Департамента полиции — точно так же, как исчезло теперь дело, о котором говорит Прохоров.