Пульс мажора

Кирилл перевел очумелый взгляд с фиолетового пятна на своем белоснежном халате на дальний угол, где из мутной пены хлорамина торчали изуродованные стебли голландских роз, а затем на серый коридор.

Там, в полумраке у рентгеновского кабинета, зловеще поблескивала хромированными боками чугунная каталка номер четыре с кривым колесом.

Я видела, как в его серо-голубых глазах вспыхивает глухое, беспомощное отчаяние. До него наконец начало доходить, во что именно он ввязался той дождливой ночью у шлагбаума.

Тридцать дней пари на Порше Панамера, казавшиеся легкой прогулкой, только что захлопнулись над ним тяжелой чугунной крышкой больничного люка.

Глава 6

В следующую субботу в приёмном покое пахло прелыми бахилами у входного тамбура, выдохшимся раствором хлорамина и дешёвым яблочным освежителем, которым санитарка тётя Клава безуспешно пыталась заглушить стойкий больничный дух. Настенные часы над регистрационной стойкой показывали ровно восемь. Стрелка дёргалась с мерзким жестяным щелчком, отсчитывая удары по моим собственным натянутым нервам.

Я стояла у высокого деревянного барьера поста, прижав к груди увесистую папку с журналами передачи смены. Мои пальцы в тонких смотровых перчатках уже успели вспотеть. Ноги в растоптанных белых сабо гудели после вчерашнего вечера, впереди маячили полновесные двадцать четыре часа суточного дежурства.

— Соколова, ты живая там? — из ординаторской высунулся Паша. Наш молодой хирург потирал заросший колючей щетиной подбородок и с тоской разглядывал пустую эмалированную кружку. — Там в третьей смотровой дедушка с подозрением на панкреатит лежит, в процедурку уже очередь растянулась. Ты своего ненаглядного подопечного видела? Или столичная птица решила прогулять каторгу?

— Перестань каркать, Паша, — отозвалась я, даже не поднимая головы от раскладки бланков. — Придёт. Куда он денется с подводной лодки, когда у него приказ главного врача на столе лежит. Лучше иди больного смотри, пока Тамара Степановна не увидела твою сонную физиономию.

Дверь центрального входа с шумом распахнулась, впуская в коридор сырой сквозняк октябрьской мороси и тяжёлый стук подошв.

Я медленно подняла глаза.

По коридору широким хозяйским шагом двигался Кирилл Лебедев. За первую неделю он успел слегка видоизменить свой гардероб. Вместо ослепительно белых дизайнерских кед, испачканных в первый же вечер, на его ногах красовались синие резиновые шлёпанцы, надетые прямо на плотные тёмные носки. Медицинский костюм цвета глубокого ультрамарина сидел на нём безупречно, словно его шили на заказ в дорогом ателье. Широкие плечи, ровная осанка, гладко выбритый подбородок и привычное выражение снисходительной уверенности на породистом лице. Он держался так, словно сходил по трапу личной яхты где-то у берегов теплого моря.

Его серо-голубые глаза скользнули по облупленным крашеным панелям коридора, по бледным лицам утренних пациентов и остановились на мне. На тонких губах мгновенно расцвела та самая фирменная улыбка, от которой девушки должны были падать в обморок.

— Доброе утро, наставница, — произнёс он бархатным баритоном, опираясь ладонью о край регистрационной стойки. Золотые швейцарские часы с его запястья исчезли. На груди болтался казённый пластиковый бейдж с криво напечатанной надписью «Интерн Лебедев К. Р.». — Надеюсь, ты успела соскучиться? Я провёл великолепную ночь, изучая фармакологию, полон решимости избавить этот благословенный дом скорби от налёта провинциальной дремучести.

— Лебедев, убавь громкость, — сухо бросила я, щелкнув пружиной синей шариковой ручки. — Мы в приёмном отделении. Вон ту очередь вдоль стены видишь?

Кирилл скосил взгляд в сторону процедурного кабинета. Там, у закрытой двери с матовой стеклянной вставкой, уже переминались с ноги на ногу первые утренние ласточки. Бледный тучный мужчина лет пятидесяти с серым землистым лицом, судорожно прижимавший кулак к правому подреберью. Нервная дама в каракулевом берете с кипой направлений на плановую госпитализацию. Двое помятых парней со сбитыми костяшками после весёлой ночи в спальном районе.

— Шесть человек на забор венозной крови, — продолжила я, вкладывая в его ладонь пачку бумажных бланков. — Курьер из экспресс-лаборатории приедет ровно в восемь двадцать. Опоздаем хоть на минуту, машина уедет по маршруту, эти люди будут сидеть голодными до полудня, пока вторая смена лаборантов не проснётся. Плановые операции встанут. Вопросы есть?

Кирилл хмыкнул, перебирая плотные листы направлений длинными ухоженными пальцами.

— Соколова, ты говоришь с человеком, который шесть лет слушал лекции ведущих академиков на кафедре госпитальной терапии. Взять кровь из вены и расставить пробирки по ячейкам — простейшая задача. Оставь свои нотации первокурсницам училища. Давай сюда ключ от кабинета. Я покажу тебе европейский класс работы.

Я прищурилась, чувствуя, как внутри закипает горячая волна раздражения. Больше всего на свете я не любила этих сытых мальчиков с золотыми ложками во рту. Они приходили в нашу пропахшую потом реальность с видом скучающих богов, уверенные, что любая рутина крутится сама собой.

— Держи ключ, светило науки, — я опустила холодный металл в его раскрытую ладонь. — Кровь берёт Катя. Твоя работа — направления и штативы. — Манипуляционный столик подготовлен. Штативы в правом шкафу. Перчатки твоего размера на второй полке. И смотри, ничего не перепутай.

— Обижаешь, Валерия, — он подмигнул мне с таким апломбом, что у меня свело скулы, крутанулся на резиновых подошвах и скрылся за дверью процедурной.

Я выждала ровно семь минут, чтобы зарегистрировать поступившего по скорой сердечника, отдала распоряжения тёте Клаве насчет свежей ветоши и торопливым шагом направилась следом. Моё сестринское чутьё буквально кричало о приближающейся беде.

Когда я толкнула дверь процедурной, картина внутри превзошла мои худшие ожидания.

Кабинет заливал резкий белый свет люминесцентных ламп. На манипуляционном столике из матовой нержавеющей стали царил полный разгром. Катя закончила забор и отошла с последним пациентом к умывальнику. Остальные сидели на деревянных стульях вдоль стены, зажимая локтевые сгибы ватными шариками; посреди кабинета суетился наш столичный гений.

Кирилл успел натянуть латексные перчатки, они сползали с его взмокших пальцев. На лбу мажора блестели мелкие капли пота. Вокруг металлического штатива веером лежали раскиданные пластиковые вакутайнеры — цилиндрические пробирки с цветными резиновыми крышками.

И тут мой взгляд упал на эти самые крышки.

В моих висках глухо стукнуло. Внутри всё похолодело.

Кирилл в лихорадочной спешке сгребал пробирки со столика и наклеивал узкие бумажные полосы со штрихкодами прямо поверх прозрачного пластика. Наклеивал вслепую, даже не глядя на формуляры направлений.

В ячейках штатива в диком беспорядке торчали вперемешку пробирки с фиолетовыми и красными резиновыми пробками.

Любой медик знал эту цветовую азбуку наизусть. Пробирки с фиолетовыми крышками содержали соли этилендиаминтетрауксусной кислоты — антикоагулянт, сохраняющий цельную кровь для развёрнутого клинического анализа. Пробирки с красными крышками были предназначены строго для биохимических исследований сыворотки.

Мажор свалил их в одну кучу. Для него это были просто одинаковые разноцветные колбочки.

— Какая разница, — бормотал он себе под нос, отрывая очередной штрихкод прямо сквозь латекс перчатки. — В лаборатории сидят тётки с анализаторами, прибор сам всё распределит. Главное — успеть до прихода курьера.

Он сделал резкое нервное движение локтем, пытаясь дотянуться до дальнего края столика.

Широкий рукав его модного костюма зацепил стоявший у самого бортика стеклянный флакон с кожным спиртовым антисептиком и мягкий пластиковый пакет с физраствором, приготовленным для промывания систем.

Раздался глухой стук.

Тяжёлый стеклянный флакон опрокинулся. Пластиковая пробка вылетела, едкая спиртовая жидкость хлынула по полированной стали широкой пенящейся волной. Следом, придавленный флаконом, лопнул пакет с физраствором. Солёная прозрачная вода смешалась со спиртом, мгновенно затопляя разложенные бумажные бланки направлений с гербовыми синими печатями врачей.

Фиолетовые чернила штампов потекли за секунду, превращая фамилии пациентов, номера полисов и строчки диагнозов в грязные размытые кляксы.

— Чёрт! — рявкнул Кирилл, отскакивая назад и едва не поскользнувшись в шлёпанцах. — Откуда здесь столько воды?!

В этот самый момент входная дверь процедурной распахнулась настежь, ударившись о стену резиновым упором.

На пороге возник Степан Ильич. Наш бессменный курьер клинической лаборатории, вечно хмурый мужик в брезентовой куртке поверх халата, с массивной изотермической сумкой через плечо. Он окинул кабинет тяжёлым взглядом из-под кустистых седых бровей и постучал ногтем по циферблату старых часов.

— Приёмное, кончай волынку! — просипел Степан Ильич. — Восемь двадцать две. У меня машина у погрузочного пандуса коптит. Если через минуту не отдадите штатив, я уезжаю на третий корпус. Будете сами пешком по морозу свои пробирки таскать. Где кровь?

Кирилл, окончательно потеряв голову от паники, схватил металлический штатив, из которого торчали мокрые перепутанные вакутайнеры. Снизу капала мыльная жижа.

— Вот, держите! — выпалил мажор, протягивая штатив к сумке курьера. — Здесь все шесть человек, биохимия и общий анализ, всё готово!

Степан Ильич уже расстегнул молнию сумки и протянул ладонь навстречу штативу.

Ещё секунда — и анализы уехали бы в лабораторию.

Глава 7

Моё тело сработало на чистых рефлексах.

Я метнулась вперёд. Моя рука в перчатке с силой врезалась между растопыренными пальцами Кирилла и раскрытым нутром курьерской сумки. Я буквально вырвала металлический штатив из рук мажора, перехватив его за перекладину, резко завела себе за спину.

— Степан Ильич, доброе утро, — я встала между курьером и Кириллом. Степан Ильич снова потянулся к штативу; я удержала его за спиной. — Сделайте одолжение, подождите три минуты в коридоре. Тётя Клава только что поставила свежий чайник на посту, там пряники мятные лежат, угощайтесь. У нас тут экстренное дополнение по больному из третьей смотровой, Паша дописывает профиль ферментов. Ровно три минуты. Лично вынесу к машине.

Курьер прищурился, посмотрел на мокрый столик, на перекошенное бледное лицо Кирилла и вздохнул.

— Три минуты, Валерия. Ровно три. Потом пешком побежите.

Степан Ильич вышел, прикрыв за собой тяжёлую створку.

Как только в коридоре стихли его шаги, я повернулась, опустила штатив на край сухой тумбочки и повернула круглую металлическую защёлку замка на двери.

Щёлк.

Звук получился сухим и грозным, похожим на щелчок ружейного курка.

Воздух в процедурной мгновенно загустел. Пациенты на стульях замерли, боясь пошевелиться. Они почувствовали ту ледяную бурю, которая поднималась во мне с каждым ударом пульса.

Я медленно подошла к манипуляционному столику. Кирилл стоял, вжав плечи, судорожно сжимая пальцы в мокрых перчатках. На его лице не осталось ни следа утренней спеси. Он был бледнее кафельной плитки на стене.

Я сделала шаг вперёд. Он был выше меня на две головы, шире в плечах, но сейчас этот столичный ловелас пятился назад, пока не упёрся поясницей в стеклянный шкаф с медикаментами. Стеклянные полки звякнули ампулами.

Я заглянула прямо в его расширенные зрачки. Мой голос опустился до тихого, свистящего шёпота. Этот тихий звук резал тишину страшнее крика.

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас натворил, дипломированный идиот?

Кирилл дёрнул кадыком.

— Соколова, я хотел быстрее, курьер торопил…

— Замолчи, — прошептала я, он мгновенно прикусил губу. — Молчи и слушай сюда. Ты перепутал направления и наклейки. Сейчас чужой результат мог уехать под фамилией вон того человека. Видишь его? Он сидит и ждёт, что мы ему поможем. Ошибка в таком бланке может обернуться неправильным лечением. Из-за твоей спешки. Из-за твоих барских замашек. Из-за того, что ты поленился прочитать надпись на крышке.

Каждое моё слово падало свинцовой тяжестью. Я видела, как с лица Кирилла сходит последняя краска. Его щёки покрылись серой мертвенной бледностью. Он шумно втянул воздух через нос, словно ему пережали горло. В его глазах мелькнул неподдельный ужас. Тот самый ужас взрослого человека, который стоял на краю пропасти и внезапно увидел дно.

Его пальцы мелко задрожали. Он попытался что-то сказать, губы шевельнулись, из горла вырвался лишь глухой хрип.

— Здесь городская больница скорой помощи, Лебедев, — продолжала я тем же безжалостным шёпотом. — Сюда люди приходят за спасением. Их жизни зависят от каждой пробирки, от каждого миллилитра раствора, от каждой строчки на бумаге. Если ты пришёл сюда строить из себя оскорблённого принца, собирай вещи и уходи прямо сейчас. Я сама пойду к главному врачу и оформлю твой отказ. Но если ты остаёшься здесь, ты забудешь свою фамилию. Забудешь свои дипломы. Ты станешь моими руками и моими глазами.

Я отступила на шаг, сорвала со стены рулон бумажных полотенец и с силой впечатала его в грудь Кирилла.

— Полотенца в руки. Насухо вытираешь манипуляционный столик от спирта и физраствора. Затем берёшь чистые бланки из среднего ящика. Садишься за стол и лично от руки переписываешь все шесть направлений. Паспортные данные, номера полисов, отделения, диагнозы. Я буду диктовать. Катя сохранила временные номера на пробирках и журнал забора; сверяем с ними каждую фамилию. Что нельзя достоверно восстановить, заберём повторно. У нас осталось две минуты. Время пошло.

Кирилл судорожно сглотнул вставший в горле ком. На секунду мне показалось, что его гордость вспыхнет, что он сорвёт перчатки и вылетит вон. Воздух между нами дрожал от напряжения.

Но он остался.

Мажор опустил глаза, стиснул челюсти до желваков на скулах и согнулся над залитым столом.

Он работал яростно, молча, без единого стона. Бумажные полотенца жадно впитывали влагу. Его длинные пальцы сдирали испорченные бланки, оттирали сталь до скрипа, сбрасывая мусор в бак для медицинских отходов.

Затем он опустился на деревянный табурет, выдернул чистую стопку направлений и схватил мой синий перманентный маркер.

— Диктуй, — хрипло бросил он, не поднимая головы. Пальцы мажора сжали пластиковый корпус маркера.

— Смирнов Геннадий Васильевич, — чётко начала я, сверяясь с раскрытым журналом на тумбочке. — Год рождения шестьдесят восьмой. Полис тридцать три, сорок четыре, восемьдесят два. Фиолетовая крышка, клинический анализ крови.

Кирилл писал стремительно. Его почерк оказался чётким, аккуратным, ровным. Чернила маркера ложились на бумагу ясными строчками. Рука больше не дрожала. Он выводил цифры полиса, прижимал наклейку к пластику вакутайнера, опускал пробирку в правильное гнездо штатива и переходил к следующей.

— Дальше, — коротко бросал он.

— Васильева Нина Петровна. Биохимия, красная крышка. Глюкоза, мочевина, креатинин, билирубин.

Я диктовала, сверяясь с журналом Кати. Она стояла рядом и проверяла каждую восстановленную пару: направление и пробирку. В утреннем свете его лицо казалось застывшим. Прядь тёмных волос упала на лоб, но он даже не шелохнулся, чтобы смахнуть её. Спина под синей тканью натянулась струной. Он работал так, словно спасал собственную честь.

Когда в дверь громко постучали, Кирилл аккуратно воткнул последнюю шестую пробирку в гнездо с красной маркировкой, защёлкнул замок штатива и поднял на меня потемневшие глаза.

— Всё, — выдохнул он.

На часах было ровно восемь двадцать пять.

Я повернула защёлку замка и открыла дверь. На пороге стоял нахмуренный Степан Ильич.

— Ну что, закончили совещание? — проворчал курьер.

Я молча взяла со столика безупречно собранный штатив, где стояли сухие пробирки с чёткими штрихкодами, передала его курьеру. Поверх лежал аккуратный пакет с шестью заполненными бланками без единого пятна.

Курьер бегло заглянул в штатив, проверил верхний бланк, удивлённо присвистнул и поднял брови.

— Надо же. Красные отдельно, фиолетовые отдельно, бумага сухая. Умеете ведь работать. Счастливо оставаться.

Степан Ильич застегнул молнию и зашагал к выходу на пандус.

Дверь закрылась. В процедурном кабинете снова воцарилась тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием Кирилла.

Мажор сидел на табурете, уронив руки. Он стянул латексные перчатки и бросил их в урну. На пальце под надорванным латексом синело пятно от маркера.

Я подошла к столику и оглядела кабинет. Сталь сияла. Пол был чистым. Пациенты на стульях облегчённо переводили дух.

Кирилл поднял голову. В его серо-голубых глазах не осталось светской насмешки. Там читалась глухая усталость и сосредоточенность взрослого человека, выдержавшего первый настоящий экзамен.

— Запомнил цвет крышек, Лебедев? — тихо спросила я, пряча маркер в карман.

Он расправил плечи, выдохнул и кивнул.

— Фиолетовые — клиника. Красные — биохимия. До конца жизни запомнил, Соколова.

— Вот и славно, — я развернулась к выходу. — Мой руки и ступай в третью смотровую. Там Паша уже устал ждать. Дежурство только началось, доктор.

К полуночи приёмный покой окончательно превратился в кипящий смолой котёл. Осенняя сырость снаружи словно выдавливала весь накопившийся за неделю городской хаос прямо под наши белые люминесцентные лампы.

За широкими стеклянными дверями одна за другой тормозили желтобокие кареты скорой помощи. Синие проблесковые маячки полосовали мокрые стены коридора тревожными холодными вспышками. В тамбуре непрерывно хлопала тяжелая металлическая дверь, визжали резиновые колеса, голоса фельдшеров сливались в сплошной напряженный гул.

— Валерия, принимай вторую хирургию! — прокричал из конца коридора старший санитар дядя Гриша, торопливо затягивая тесемки клеенчатого фартука поверх куртки. — Меня наверх забирают, там на срочной лапаротомии держать крючки некому! Мажора своего к носилкам припрягай, пусть спину гнет, иначе зашьетесь тут до рассвета!

Дядя Гриша скрылся на лестничной клетке, оставив нас втроем. Паша метался между первой и третьей смотровыми, зашивая рваные раны и слушая легкие, а мы с Кириллом приняли на себя весь тяжелый входящий вал.

Глава 8

Следующие два часа стерлись для меня в бесконечную чугунную карусель.

— Лебедев, приемник! — кричала я на бегу, срывая с крючка свежие смотровые перчатки. — Шестая бригада привезла мужчину с гипертоническим кризом, давление двести двадцать, срочно на каталку и в палату интенсивной терапии!

Кирилл вылетал из смотровой без лишних слов. От утренней вальяжности в нем не осталось даже следа. Его синий медицинский костюм на спине потемнел от пота, на лбу прилипла мокрая прядь волос, но он больше не задавал вопросов и не кривил губы.

Транспортировка тяжелых носилок в нашем стационаре всегда была отдельным испытанием на прочность. Кареты скорой подъезжали к пандусу задом, фельдшеры распахивали задние створки, из темного чрева машины выдвигались тяжелые металлические салазки. Переложить с них крупного, обмякшего человека весом под сотню килограммов на нашу внутрибольничную каталку требовало железных жил.

— Взяли на счет три, — командовал Кирилл хриплым, сорванным голосом, подсовывая сильные руки под простыню в районе лопаток. — Раз, два, три, пошли!

Мы переваливали носилки, рама звенела от предельной нагрузки, Кирилл глухо крякал сквозь сжатые зубы, удерживая основной вес на себе. Его резиновые шлепанцы скользили по влажной плитке, икры сводило судорогой, но он держал. Переложив больного, он тут же хватался за поручни нашей знаменитой каталки номер четыре.

У этой старой четырехколесной махины переднее левое колесо заедало на каждом третьем метре. Чтобы заставить каталку повернуть в узкий дверной проем смотровой, Кириллу приходилось наваливаться на раму всем корпусом, толкая ее плечом и бедром. Металл визжал, колесо чертило по кафелю черные полосы, но мажор упрямо пер вперед, объезжая углы и штативы с точностью опытного грузчика.

— Держи систему! — крикнула я, забегая в смотровую следом за каталкой.

Мужчина на кушетке тяжело хрипел, хватаясь за ворот рубашки. Тонометр показывал запредельные цифры. Мне нужно было немедленно подключить инфузию с магнезией, пока сосуды головного мозга не дали сбой.

Мои пальцы дрожали. Третья ночная смена за неделю давала о себе знать. В глазах стоял сухой песок, поясница горела огнем. Я торопливо вскрыла прозрачный пластиковый пакет с раствором, потянулась к металлическому штативу, но рука предательски соскользнула с рифленого колесика регулятора.

Кирилл шагнул ближе, перехватил холодную трубку штатива своим плечом и свободной рукой потянулся помочь мне закрепить флакон.

— Давай я подержу, — быстро сказал он.

В спешке он слишком резко дернул защитный пластиковый колпачок капельницы. Тонкая игла соскочила с переходника. Упругая струя физраствора брызнула в сторону, обдав рукав его куртки и с шумом выплеснувшись на кафельный пол под нашими ногами. Соленая вода запенилась на белой плитке.

— Черт, сорвалось, — выдохнул он, ожидая от меня новой вспышки гнева.

Но злиться не было сил. Я лишь покачала головой, достала из лотка запасную стерильную иглу и показала ему пальцами на пластиковый зажим.

— Зажим вот здесь, — я показала ему ролик. Кирилл перекрыл трубку и ждал следующего указания. — Держи флакон, пока я заменю систему.

Кирилл зафиксировал флакон с ювелирной точностью. Он держал флакон, пока я закрепляла новую трубку. Когда я потянулась за пластырем, он сам подставил свободный конец ленты. Я подключила новую систему, открыла регулятор, прозрачные капли побежали по трубке с ровной спасительной скоростью. Мужчина на кушетке протяжно выдохнул, напряжение в его лице начало спадать.

Мы переглянулись. Кирилл смахнул тыльной стороной запястья пот со лба, оставив на коже мокрый след от физраствора, и коротко кивнул. Без слов. Без насмешек. Это была чистая, слаженная работа в четыре руки, когда каждый понимает другого по малейшему движению век.

Но передышки нам никто не обещал.

В половине второго ночи за дверью второй смотровой раздался отборный мат и звон разбитого стекла.

— Соколова, глянь, что там! — крикнул из коридора Паша, занятый накладыванием швов пострадавшему в аварии. — Там буйного из парка привезли с рассеченной скулой, наряд полиции его сдал и уехал оформлять протокол!

Я выскочила в коридор и толкнула дверь второй смотровой. Кирилл шагнул следом за мной, словно тень.

На медицинской кушетке сидел грузный широкоплечий мужик лет сорока пяти в грязной спортивной куртке. Правая половина его лица была залита запекшейся кровью от глубокого рассечения над бровью, а изо рта разило удушливой смесью дешевой водки и ядовитого табачного перегара. На полу валялся сбитый лоток с использованными салфетками.

Мужик тяжело покачивался, глядя перед собой мутными налитыми кровью глазами.

— Слышь, медички! — прохрипел он, завидев меня. — Какого лешего меня сюда приволокли?! Вы мне пластырь налепите и валите отсюда, уроды! Мне кореша на районе ждут!

— Сядьте прямо и успокойтесь, — жестко сказала я, подходя к манипуляционному столику и доставая ампулу с местным анестетиком. — У вас глубокая рана, нужно обработать края и наложить швы. Иначе начнется нагноение. Сидите смирно.

Я повернулась к столику спиной к пациенту, чтобы набрать раствор в одноразовый шприц. Мои плечи опустились от накопившейся усталости. Тонкие пальцы с трудом надламывали стеклянную шейку ампулы. Я была уверена, что пьяный просто ворчит и никуда не дернется.

Это была моя ошибка.

Мужик с ревом вскочил на ноги. Кушетка со скрипом отлетела к стене. Он сделал два тяжелых шага вперед, вытянул лапищу и с размаху схватил меня сзади за воротник халата.

Ткань на моем левом плече с треском лопнула. Меня с силой дернуло назад, шприц вылетел из пальцев, звякнув о кафель.

— Ты кому тут указывать вздумала, пигалица?! — взревел дебошир, нависая надо мной своей перегарной тушей. Его свободная правая рука сжалась в пудовый волосатый кулак, готовый обрушиться мне на лицо. — Я те ща покажу швы, сука! Я те харю так разделаю…

Договорить он не успел.

Сзади метнулась темная тень. Воздух свистнул от яростного, стремительного движения.

Кирилл сорвался с места в один хищный, кошачий прыжок. Вся накопленная за смену усталость, вся боль в натруженных мышцах мажора испарилась в единую долю секунды.

Кирилл перехватил поднятое правое запястье хулигана и отвел кулак от моего лица. Второй рукой он сдернул с моего воротника левую кисть дебошира. Ткань выскользнула, и я отшатнулась к столику.