Пульс мажора

Анна Шилд

Пульс мажора

Пульс мажора

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Автоматические двери приемного покоя двадцать четвертой городской клинической больницы открывались с коротким свистящим вздохом, похожим на дыхание застарелого астматика. Каждый раз, когда створки разъезжались в стороны, внутрь врывалась порция сырого октябрьского воздуха, пахнущего прелыми тополевыми листьями, выхлопными газами Садового кольца и мелким московским дождем. Следом за сквозняком тянулся знакомый до звона в зубах больничный букет. Дешевый хлорамин, спиртовые салфетки, мокрая шерсть дешевых пальто и сладковатый, тошнотворный дух застарелого человеческого пота.

Я сидела за высокой регистрационной стойкой из поцарапанного белого пластика, упираясь локтями в раскрытый журнал первичного учета. Пальцы сводило мелкой судорогой от непрерывной писанины. На мне был казенный темно-синий хлопковый костюм, выстиранный до легкой белесой ряби на швах, а в левом нагрудном кармане привычно оттягивал ткань толстый синий маркер с перманентными чернилами. Рядом лежала начатая пачка освежающих мятных леденцов. Я выщелкнула один кругляш языком, загнала его за щеку и с силой сдула с ресниц непослушную рыжеватую прядь.

Леденец обжег нёбо ядреным ментолом, ненадолго перебивая вкус остывшего растворимого порошка из картонного стаканчика. Три в одном, купленный в подвальном автомате за сорок пять рублей, отдавал жженым желудевым сахаром и вызывал стойкое желание вымыть рот физраствором. Но спать было нельзя. Пошел пятнадцатый час моей полуторной смены. Пятница только набирала обороты, впереди маячила целая ночь. За съемную однушку возле станции метро Сокол хозяйка требовала деньги ровно первого числа, а банк присылал уведомления по кредиту за стоматологию с безжалостной регулярностью швейцарских кукушек.

Справа от меня у конторки привалился плечом дежурный хирург Паша. Павел Дмитриевич выглядел так, будто его только что пропустили через центрифугу для белья. Зеленая хирургическая куртка потемнела на воротнике от пота, на лбу отпечатался багровый след от резинки защитной маски, в пальцах дрожал надкусанный бутерброд с докторской колбасой.

— Валерия, накрой меня ветошью и объяви недействительным, — пробормотал Паша, тоскливо глядя сквозь стеклянный тамбур в темноту двора. — Там на въезде опять две кареты мигалками крутят. Первая подстанция везет нам счастье оптовыми партиями. Травматология уже стонет, терапия забита до вентиляционных решеток, на улице даже заморозков нет. Что начнется в гололед, я даже под общим наркозом представлять отказываюсь.

— Меньше драматизма, Павел Дмитриевич, — отозвалась я, аккуратно выводя синим маркером номер карты на очередной серой обложке. — Лучше проверь аккумулятор в первом смотровом. Дефибриллятор с утра свистел при зарядке конденсатора так, будто собирался катапультироваться прямо через подвесной потолок. Если ночью привезут мерцательную аритмию, будешь запускать пациента вручную от розетки чайника.

Паша издал неопределенный горловой звук, проглотил кусок бутерброда и покачал головой.

— Ты безжалостная женщина, Соколова. Никакого сочувствия к благородному сословию эскулапов. В тебе погиб образцовый сержант пограничных войск.

— Во мне просто живет здоровый инстинкт самосохранения. Если комиссия из департамента найдет неподписанный штатив или разряженный прибор, премию снимут с меня, а благородные эскулапы отделаются замечанием. Так что дожевывай свою химическую колбасу и марш проверять электроды.

Стеклянные створки входа с грохотом разъехались шире обычного. С улицы пахнуло волной холодного дождя, заставив меня машинально передернуть плечами. Вместо привычных фельдшеров скорой помощи в оранжевых куртках или согбенных родственников с пластиковыми пакетами на пороге возникло явление, которое в интерьере нашего скоропомощного отделения смотрелось абсолютным инородным телом.

Мужчина переступил порог так, словно входил в ресторан с панорамным видом на Патриаршие пруды. На вид ему было около двадцати восьми лет. Высокий, с широким разворотом плеч, безупречной осанкой избалованного спортсмена и той особой, сытой небрежностью движений, какая дается только годами безбедной столичной жизни. Бежевое пальто из тончайшего мягкого кашемира распахнулось на сквозняке, открывая темно-серый шерстяной джемпер итальянской вязки. Но главное безумие скрывалось внизу.

На его ногах сияли ослепительной, прямо-таки вызывающей белизной дизайнерские кожаные кеды. Ручная работа, плотная толстая подошва без малейшего следа уличной пыли, тисненый золотой вензель на высоком язычке. Человек явно вышел из салона представительского автомобиля прямо под зонт личного водителя и ни разу в жизни не ступал по осенней московской жиже.

Я замерла с маркером в воздухе. Паша рядом медленно опустил бутерброд.

Незнакомец сделал два ленивых шага вперед. Подошва одного из белоснежных кедов с влажным чавканьем погрузилась прямо в мутную глинистую жижу, натекшую с колес уличной каталки. На породистом холеном лице с идеальной трехдневной щетиной промелькнула брезгливая судорога. Он замер, посмотрел вниз, словно под его ногой только что взорвалась противопехотная мина, затем достал из кармана пальто тонкий батистовый платок и демонстративно прижал его к кончику носа.

Из-под расстегнутого манжета джемпера на мгновение блеснул круглый золотой корпус швейцарских часов Патек Филипп. Сквозь тяжелый больничный смрад до меня докатилась тонкая, удушливо-дорогая волна цитрусового одеколона с нотами горького нероли и выдержанного кедра.

— Добрый вечер, труженики тыла, — раздался звучный, уверенный баритон, привыкший отдавать распоряжения официантам и администраторам закрытых клубов. — Где тут у вас прячется руководство этого благотворительного вертепа? Мне велено предстать пред светлые очи главного врача. Судя по амбре, я случайно свернул в химическую лабораторию времен Первой мировой войны, однако долг зовет.

Паша медленно моргнул. Я положила маркер на стойку, сплела пальцы в замок и посмотрела прямо в эти самодовольные серо-голубые глаза. Взгляд парня скользил по мне с ленивой мужской снисходительностью, задерживаясь на моем скромном вырезе и растрепанной челке.

— Гражданин в белой обуви, — я дождалась, пока он закончит осматривать мой вырез, и указала на корзину у двери. — Бахилы лежат в синей корзине у входа. Надевайте, прежде чем идти дальше. У нас здесь скоропомощной стационар, вовсе далекий от подиума миланской недели моды.

Парень усмехнулся углом красивого рта. Он подошел к стойке вплотную, небрежно оперся локтем о пластиковый бортик прямо возле моего журнала и слегка подался ко мне.

— Очаровательно. Люблю строгих девушек в униформе, это всегда интригует. Расслабься, красавица. Я Кирилл Лебедев. Твой новый интерн и по совместительству головная боль всего руководства. Отец посчитал, что несколько недель среди простого народа помогут мне осознать хрупкость бытия после небольшого дорожного инцидента на Садовом кольце. Так что показывай, где у вас тут приличная комната отдыха, кофемашина и нормальный диван. Документы оформим задним числом.

Дорожный инцидент. Вот оно что. В памяти мгновенно щелкнуло утреннее сообщение из городского новостного канала. Бешеный золотой Мерседес с форсированным мотором, устроивший ночные гонки со стритрейсерами, перекрытием трех полос и чудом не впечатавший рейсовый автобус в гранитную опору моста. Вся Москва гудела от возмущения, а сынок медицинского магната Романа Лебедева, владельца гигантской сети частных клиник Лебедев-Медикал, стоял сейчас передо мной в испачканных кедах и снисходительно хлопал ресницами. Папочка решил спрятать отпрыска от уголовного дела под видом благородного исправительного труда в обычной скоропомощной больнице.

— Кофемашина у нас только в мечтах, гражданин Лебедев, — ответила я, глядя ему в переносицу. — Диван занят пациентом с подозрением на педикулез в четвертом боксе. Можете составить ему компанию, если вас так сильно тянет к прекрасному.

Улыбка на лице мажора чуть дрогнула, сменившись холодной надменностью.

— Слушай, девочка, давай без классовой ненависти. Мой отец вчера лично ужинал с вашим министром здравоохранения. Этот цирк с отработкой остается чистой формальностью для протокола комиссии. Я посижу пару часов в ординаторской с планшетом, потом за мной приедет машина, завтра же тебе доставят корзину таких сладостей, о каких ты в своем спальном районе и не слышала. Все довольны, все свободны. Усекла?

— Не усекла, — процедила я, ощущая, как внутри закипает густая, ледяная ярость.

Закончить перепалку я не успела. Из бокового коридора смотрового блока тяжелой поступью выплыла старшая медицинская сестра Тамара Степановна. Наше отделение держалось исключительно на этой монументальной женщине весом под центнер. Накрахмаленный высокий колпак сидел на ее седых волосах подобно гранитной башне, а тяжелый взгляд из-под очков в роговой оправе мог остановить разбушевавшегося хулигана на расстоянии десяти шагов.

Тамара Степановна держала в руках картонную папку с гербовым бланком департамента. Она остановилась в двух шагах от Кирилла, медленно скользнула взглядом по его кашемировому пальто, задержалась на белых кедах в грязи и с сухим треском захлопнула папку.

Кирилл повернулся к ней, расправляя плечи и вновь натягивая светскую маску обаятельного мерзавца. Он протянул руку для рукопожатия.

— Добрый вечер. Вы, должно быть, старший координатор? Я Кирилл Лебедев, прибыл по направлению от...

Тамара Степановна даже не шевельнула пальцем. Рука мажора повисла в воздухе.

— Лебедев Кирилл Романович, — зачитала старшая сестра низким, густым грудным голосом, перекрывающим гул вентиляции. — Личный приказ главного врача номер двести сорок два дробь три. Направлен на полугодовую первичную практику без права врачебных назначений, хирургических манипуляций и ведения документации строгой отчетности. Допущен к работе исключительно в качестве дежурного помощника среднего и младшего медицинского персонала. Опоздание на одиннадцать минут. Внешний вид грубо нарушает санитарно-гигиенические нормы скоропомощного стационара.

Мажор дернул уголком челюсти, его холеная спесь дала заметную трещину.

— Послушайте, уважаемая. Мой отец договорился...

— Твой отец, мальчик, просил сделать из тебя человека, — отрезала Тамара Степановна так, что штукатурка под потолком едва заметно вздрогнула. — Он устал вытаскивать тебя из полицейских участков после стритрейсинга на столичных трассах. Главный врач дал мне четкое указание. Никаких поблажек сыновьям спонсоров. Для меня ты просто лишняя пара неумелых рук без всяких привилегий. Громкие фамилии здесь остаются за порогом санпропускника. В этом отделении есть только один начальник — дежурный врач, только один закон — должностная инструкция.

Паша за моей спиной кашлянул в кулак, изо всех сил стараясь сдержать ликующий хохот. Кирилл потемнел лицом. Желваки на его острых скулах напряглись, а пальцы сжались в кулаки, выдавая привычку срывать злость на тех, кто ниже по статусу.

Тамара Степановна повернулась ко мне.

— Валерия, забирай практиканта под личную ответственность. Научи столичного мальчика отличать хирургический лоток от санитарной утки. Проследи, чтобы он вымыл руки с мылом до локтей и не путался под ногами у хирургов. Если от него будет хоть капля вреда — немедленно составляй служебную записку. Лично подпишу представление на отчисление.

Глава 2

С этими словами старшая сестра развернулась на скрипучих резиновых подошвах и величественно удалилась в сторону стерилизационной.

Мы остались втроем. В холле звенела тишина, нарушаемая лишь гудением трансформатора под потолком и каплями дождя, барабанившими в мутные стекла.

Кирилл медленно перевел взгляд на меня. В его серо-голубых глазах больше не было вальяжности. Там плескалась уязвленная, злая мужская гордость человека, которого только что публично выпороли на глазах у подчиненных. Он шагнул ко мне вплотную, уперев ладони в край регистрационного стола, так что я почувствовала тепло его дыхания.

— Ну что, сестричка, торжествуешь? — процедил он полушепотом. — Думаешь, натянула поводок? Давай начистоту. Ты ставишь мне отметку в журнале о присутствии, я исчезаю до утра, завтра в твоем шкафчике будет лежать флакон французских духов, за которые ты обычно отдаешь всю свою месячную зарплату. Или назови сумму. Сколько тебе надо, чтобы закрыть глаза и не отсвечивать?

Я посмотрела на его холеные, гладкие пальцы без единой царапины. На золотые часы. На тонкую ткань джемпера.

Перед глазами всплыли мои собственные бессонные ночи, вечно ноющая спина после тяжелых носилок, синяки от металлических перил каталок и унизительный подсчет копеек на кассе в супермаркете перед днем зарплаты. Этот надушенный бездельник, чуть не разбивший рейсовый автобус на скорости двести километров в час, всерьез полагал, будто мир вертится вокруг содержимого его бумажника.

Я медленно сняла колпачок с синего маркера. Раздался отчетливый, сухой щелчок.

Взяв чистый бланк экстренного направления, я размашисто, на весь лист вывела жирную цифру двенадцать. Я пододвинула бумажку к его ладоням, перекрыв ею вид на золотые часы. Пусть теперь любуется номером своего шкафчика.

— Флакон духов оставь себе, Лебедев. Тебе сегодня предстоит долго пахнуть хлоркой, парфюм заглушит аромат победы. План такой. Цокольный этаж, лестница в конце коридора, седьмая дверь налево. Раздевалка хозяйственной части. Твой шкафчик номер двенадцать. Твой сосед — дядя Гриша, наш бессменный плотник и санитар морга. У него там сушатся шерстяные портянки и настойка валерианы, так что твой итальянский кашемир быстро пропитается духом подлинной медицины. На складе получишь комплект синей рабочей спецодежды и резиновые шлепанцы. Ровно через десять минут жду тебя здесь.

Кирилл остолбенел. Воздух в его легких застрял комом.

— Ты... ты в своем уме? Я не надену обноски после ваших плотников!

Я посмотрела на наручные часы Паши.

— Девять минут сорок секунд, интерн Лебедев. Если через девять минут ты не будешь стоять здесь при полном параде, я кладу на стол Тамаре Степановне рапорт об отказе выполнять распоряжения. Твой папочка уже к утренней чашке кофе узнает, что его гордость вылетела из больницы с волчьим билетом в первый же вечер. Время пошло.

Мажор с такой силой сгреб листок с цифрой двенадцать, что бумага жалобно хрустнула в его кулаке. Он смерил меня взглядом, в котором горело неприкрытое, ядовитое бешенство.

— Ты еще пожалеешь об этом, Соколова, — выплюнул он сквозь зубы.

— Обязательно, — кивнула я, пряча маркер обратно в карман. — Но позже. А сейчас бегом марш в подвал. Кеды свои сними, не позорь приличное медицинское заведение.

Спустя двадцать минут приёмный покой гудел на пределе возможностей. Осенний пятничный вечер щедро одаривал нас уличными драмами. В первом боксе надрывно стонал подвыпивший кровельщик с распоротой ладонью, у процедурного кабинета плакала испуганная девушка с ожогом от чайника, а за мутным стеклом тамбура уже мигали синие проблесковые маячки очередной скорой.

В коридоре раздался странный, шаркающий звук. Нечто среднее между шлепаньем мокрых ласт по мостовой и скрипом несмазанной телеги.

Процедурная сестра Катя, набиравшая в шприц обезболивающее, первой замерла со стеклянной ампулой в руке. Ее глаза округлились, губы задрожали, секунду спустя она торопливо уткнулась носом в карман халата, давясь беззвучным смехом.

Со стороны подвальной лестницы неспешно, пытаясь сохранить царственную осанку, шествовал Кирилл Лебедев.

От столичного денди в кашемире не осталось и следа. Наследник медицинской империи предстал перед нами в мешковатых хлопчатобумажных штанах ядовито-синего казенного цвета, сшитых на богатыря пятидесятого размера. Поясная веревка была затянута на три узла, ткань пузырилась на бедрах причудливыми складками, грозя сползти при каждом широком шаге. Бесформенная куртка из грубой парусины свисала с широких плеч, открывая застиранный ворот с печатью прачечной хозяйственного блока.

Однако истинным триумфом больничной моды стала обувь. На ногах мажора красовались ярко-синие резиновые шлепанцы фабрики Красный богатырь с тисненым геометрическим узором на союзке. Кирилл надел их прямо поверх своих тонких, черных шелковых носков. Шлепанцы были велики ему как минимум на два размера. При каждом шаге резина с чавканьем отставала от пятки, заставляя парня судорожно поджимать пальцы и нелепо балансировать руками.

Паша у регистрационной конторки медленно опустил фонендоскоп на шею, прищурился и издал долгий восхищенный свист.

— Париж рыдает, Милан в глубоком обмороке, — протянул дежурный хирург с неподдельным восторгом. — Лебедев, этот благородный ультрамарин фантастически оттеняет твою трехдневную небритость. Тебе непременно нужно сфотографироваться для ежегодного вестника городской клинической фармакологии. Раздел инновационных средств индивидуальной защиты.

Кирилл подошел к стойке. Желваки на его челюсти ходили ходуном с такой силой, будто он перетирал в порошок гранитные булыжники. Пальцы побелели от напряжения, глаза метали молнии, но голос он попытался сделать максимально небрежным.

— Повеселились? Рад за ваше убогое чувство юмора. Где мое рабочее место? Надеюсь, стул хотя бы протирают спиртом?

Я медленно поднялась со своего места, придирчиво оглядывая плоды трудов дяди Гриши.

— Твое рабочее место на ближайшие часы снабжено четырьмя колесами, интерн Лебедев. Травматологическое крыло, дальний тупик возле рентгеновского кабинета. Там припаркована каталка номер четыре. Доставить сюда к первой смотровой ровно за пять минут. Бригада везет перелом шейки бедра со строительных лесов, больного придется перекладывать прямо у раздвижных дверей. Справишься с задачей для подготовительной группы детского сада?

Кирилл криво усмехнулся, вздернув подбородок.

— Каталку привезти? Ты серьезно думала напугать меня доставкой металлической тележки? Засекай три минуты, Соколова. Смотри и учись, как работают мужчины.

Он резко крутанулся на пятках. Правый резиновый шлепанец предательски соскользнул на мокром кафеле, мажор взмахнул руками, едва не сбив плечом стойку с санитарными бюллетенями, чудом удержал равновесие и гордо зашагал по коридору, громко шлепая резиной по полу.

Паша проводил его сочувственным взглядом.

— Зря ты так с мальчиком, Валерия. Он же не знает специфики четвертого номера.

— Вот и познакомится, — сухо ответила я, вытаскивая из лотка чистые спиртовые шарики для обработки вены. — Практическая медицина начинается с физики твердого тела.

Каталка номер четыре была живой легендой нашего приемного покоя. Этот монументальный памятник тяжелого советского машиностроения помнил еще зимнюю Олимпиаду восьмидесятого года. Сваренная из толстостенных никелированных труб рама весила добрых шестьдесят килограммов, вытертый дерматиновый матрас болотного цвета хранил следы десятков поколений пациентов, четыре цельнолитых чугунных колеса обладали собственным строптивым характером.

Переднее левое колесо каталки номер четыре находилось в перманентной коме. Оно застряло под углом в девяносто градусов, намертво заклиненное многолетними хлопьями ржавчины, окаменевшим солидолом и плотным пучком ниток от марлевых бинтов. Медсестры отделения знали секрет. Чтобы разблокировать строптивый агрегат, требовалось нанести удар каблуком по нижнему кулачку тормозной педали. Но мажор этого тайного знания не имел.

Из глубины коридора послышался глухой металлический скрежет, сменившийся яростным мужским пыхтением.

Кирилл вцепился в хромированные поручни обеими руками, уперся плечом и изо всех сил толкнул конструкцию вперед. Каталка вздрогнула, издала пронзительный визг, похожий на визг испуганного поросенка, и резко вильнула влево, с глухим стуком впечатавшись резиновым отбойником в выкрашенную масляной краской стену. Сидящие в коридоре бабушки дружно охнули и подобрали ноги.

— Да пошла ты! — донесся до стойки сдавленный рык столичного плейбоя.

Кирилл дернул каталку на себя. Шлепанцы заскользили по скользкому линолеуму, тонкие шелковые носки прокручивались внутри резины, напрочь лишая его сцепления с поверхностью. Лоб мажора мгновенно покрылся крупными каплями пота. Дорогая клубная стрижка растрепалась, пряди прилипли к вискам, парусиновая куртка на спине промокла темным пятном. Годы праздношатания по барам, кальянным залам и закрытым вечеринкам дали закономерный результат. Обычная физическая нагрузка вышибла из него дыхание за полторы минуты.

Кирилл навалился на перекладину всем весом своих восьмидесяти килограммов. Чугунные колеса со стоном провернулись, оставляя на желтом линолеуме жирный черный след паленой резины.

— Давай, шевелись, кусок металлолома! — сквозь зубы хрипел интерн, пытаясь проломить сопротивление непослушной телеги грубой силой.

Он разогнал непокорного монстра по длинной прямой коридора. Каталка набрала приличный ход, сотрясая пол тяжелой металлической вибрацией. Кирилл решил триумфально влететь в холл на полной скорости, доказав всем свое превосходство.

Это стало его роковой тактической ошибкой.

Глава 3

На повороте возле первой смотровой заклинившее левое колесо окончательно закусило металл. Каталка резко встала на дыбы, совершила дикий пируэт вокруг своей оси и на полном ходу протаранила массивный дубовый косяк дверного проема.

Удар был такой силы, что со стен смотровой посыпалась мелкая штукатурка.

От мощного сотрясения стоявший у входа высокий хромированный штатив для внутривенных капельниц дрогнул. Тяжелая чугунная крестовина потеряла равновесие, длинная стальная стойка качнулась и с оглушительным звоном рухнула на пол, подобно подрубленному фонарному столбу.

Падая, стойка зацепила угол манипуляционного столика процедурной сестры. Стоявший на краю тяжелый эмалированный лоток подлетел в воздух, перевернулся и с грохотом шлепнулся на кафельные плитки.

Сотни стерильных деревянных шпателей, марлевые салфетки, рулоны бинтов и ватные шарики веером брызнули во все стороны, устилая пол толстым белым ковром под ногами стонущих пациентов. Следом за шпателями полетела стеклянная десятимиллилитровая ампула новокаина. Раздался резкий хруст стекла, по коридору пополз острый аптечный запах.

В приемном покое воцарилась мертвая, оцепеневшая тишина.

Даже стонущий в боксе кровельщик захлопнул рот, завороженно глядя на эпицентр погрома. Паша прижал ладонь ко лбу, беззвучно сотрясаясь от смеха. Катя зажала рот обеими руками, округлив глаза от ужаса.

Посреди этого стерильного разгрома стоял Кирилл Лебедев.

Зрелище получилось монументальное. Мажор согнулся пополам, тяжело упираясь ладонями в колени и жадно глотая воздух открытым ртом. Холеный подбородок блестел от пота, ворот парусиновой робы сполз на правое плечо, обнажая ключицу, а правый резиновый шлепанец сиротливо валялся в двух метрах позади, возле разбитой ампулы. Кирилл остался стоять на холодном кафеле в одном черном шелковом носке.

Понимая, что на него смотрит добрый десяток пар глаз, мажор судорожно попытался спасти остатки мужского достоинства. Он выпрямился, дернул головой, отбрасывая со лба мокрую челку, и закричал сорванным, злым фальцетом на все отделение.

— Это не больница, это гребаный музей пыток! Вашу рухлядь пора сдать на переплавку вместе с фундаментом этого сарая! Нормальный человек физически не способен управлять этой грудой ржавого железа! У нее колеса приварены насмерть! Вы здесь людей калечите еще до того, как они до палаты доедут!

Я медленно вышла из-за регистрационной стойки.

Я обходила осколки в белых кожаных сабо. Кирилл ждал разноса и набирал воздух для нового крика. Я остановилась у колеса; он проследил за моим взглядом и наконец замолчал.

Я остановилась возле перекошенной каталки, даже не удостоив мажора взглядом.

Я ударила носком правого сабо по нижнему стопорному кулачку тормозной педали. Кирилл наклонился, пытаясь разглядеть, куда пришелся удар.

Раздался сухой, звонкий металлический щелчок.

Ржавая пружина освободилась, стопорная пластина отскочила на место, левое чугунное колесо мягко встало на рабочую ось.

Я положила одну ладонь на хромированный поручень и легко, без малейшего физического усилия, буквально двумя пальцами выкатила огромную громоздкую каталку на середину коридора. Колеса бесшумно скользнули по линолеуму, повинуясь малейшему движению моей кисти.