Пульс мажора

Затем я медленно повернула голову и посмотрела на Кирилла.

Мажор так и застыл с открытым ртом, балансируя на одной ноге и судорожно поджимая пальцы в черном носке.

Мой голос прозвучал тихо, негромко, однако благодаря безупречной акустике больничного коридора каждое слово отпечаталось в воздухе подобно свинцовой пломбе.

— У техники просто аллергия на кривые руки, интерн Лебедев. А у тебя, судя по клинической картине, тяжелая врожденная патология. Хронический дефицит совести, помноженный на абсолютную непригодность к элементарным жизненным процессам.

Паша за конторкой не выдержал. Он от души, звонко захлопал в ладоши.

— Браво, Соколова! Диагноз века! Внесите в протокол утренней конференции!

Катя окончательно сползла под стол, захлебываясь смехом в медицинскую карту. Даже пожилой санитар дядя Гриша, выглянувший из подсобки с разводным ключом в руке, довольно крякнул и одобрительно покачал седой головой.

Уши и шея Кирилла мгновенно налились густой, бурачной краской унижения. Я видела, как бешено забилась жилка на его шее, как сжались кулаки, оставляя белые следы на смуглой коже. Если бы взглядом можно было испепелять, от приемного покоя осталась бы лишь горстка серого пепла.

Я сделала шаг ближе, указав пальцем под ноги столичного гостя.

— Шпатели собрать до единого. Упаковки бинтов рассортировать. Разлитый новокаин вытереть ветошью насухо. Ровно пять минут, доктор медицинских наук. Если через пять минут на этом кафеле останется хоть одна щепка, я лично вызову Тамару Степановну и продемонстрирую ей состояние вверенного тебе инвентаря.

Кирилл шумно, со свистом втянул носом воздух.

— Ты надо мной издеваешься?

— Я тебя обучаю, Лебедев, — отчеканила я, доставая из кармана мятный леденец и с хрустом раскусывая его пополам. — Обучаю полезным для выживания навыкам. Собирай шпатели. Время пошло.

К одиннадцати вечера бесконечный людской поток наконец начал иссякать. Скорые подкатывали реже, уличная суета притихла, сменившись тяжелым, вязким ночным дежурным маревом. В отделении наступило хрупкое перемирие между врачами и больничной энтропией.

Я заглянула в ординаторскую хирургического блока, неся под мышкой увесистую пачку свежих историй болезни для закрытия первичных протоколов.

В комнате пахло крепко заваренным гранулированным чаем из эмалированного чайника со сколотым носиком, подогретой в микроволновке докторской колбасой и ветхими страницами многотомного руководства по оперативной хирургии. На продавленном кожаном диване вытянулся Паша, закинув гудящие ноги на подлокотник и блаженно прикрыв глаза свернутой марлевой салфеткой. За круглым столом двое молодых травматологов-интернов вполголоса спорили над полуразобранной шахматной партией.

Кирилл Лебедев сидел на широком мраморном подоконнике у приоткрытой форточки.

Он успел избавиться от синей парусиновой куртки, оставшись в своем черном итальянском джемпере. Рукава были закатаны, открывая гладкие предплечья, а сам мажор усердно, с остервенением полировал шелковым уголком платка золотой циферблат своих наручных часов Патек Филипп. Рядом на подоконнике сиротливо лежали сложенные вдвое казенные штаны. Свои ладони парень явно оттирал с хозяйственным мылом, пытаясь стереть малейшее воспоминание о заклинившей каталке, рассыпанных шпателях и моем ледяном диагнозе.

Ему жизненно требовалось вернуть пошатнувшееся реноме столичного альфа-самца в глазах коллег.

Кирилл сделал глоток остывшего чая из граненого стакана, поморщился с таким выражением, будто хлебнул сыворотки против столбняка, и громко, с подчеркнутой светской ленцой заговорил, обращаясь к шахматистам.

— Знаете, господа эскулапы, ваш стационар — восхитительный полигон для съемок антиутопии. Условия каторжные, техника доисторическая, а персонал окончательно одичал от переработок. Взять хотя бы эту вашу Валерию. Держится так, словно ей дежурная корона потолок царапает. Типичный защитный панцирь провинциальной гордости. В нормальном столичном заведении на Патриарших такая девочка через пятнадцать минут за моим столиком мурлыкала бы от восторга, выпрашивая устрицы, поездку на спорткаре и приглашение на закрытый показ.

Паша, не снимая марлевой салфетки с глаз, издал короткий смешок.

— Лебедев, умерь фантазию. У нашей Лерочки от морепродуктов начинается аллергический отек Квинке, а от самовлюбленных бездельников — рефлекторный спазм желудка. Так что не советую испытывать крепость ее брони, рискуешь остаться без зубов и без диплома.

Кирилл снисходительно хмыкнул, закидывая ногу на ногу и демонстрируя безупречную ткань брюк.

— Брось, Павел. Любая крепость сдается, все упирается исключительно в правильную осаду и бюджет операции. Девчонки из спальных районов устроены одинаково просто. Пара широких красивых жестов, правильный ресторан с видом на ночной город, гигантский букет и уверенный в себе мужчина. Ровно через неделю эта неприступная фурия будет дежурить под дверями моего пентхауса, забыв про свои ампулы и капельницы. Спорим на что угодно?

Глава 4

Я сделала шаг вперед и с глухим, громоподобным стуком опустила пачку историй болезни прямо на полированный стол перед шахматной доской.

Фигуры на клетчатом поле подпрыгнули, деревянный белый конь с треском повалился набок. Травматологи мгновенно замолчали, торопливо уставившись в записи. Паша сдернул салфетку с лица и сел на диване с видом человека, купившего билет в первый ряд партера.

Я скрестила руки на груди, глядя прямо в самодовольное лицо мажора.

— Твое драгоценное мужское внимание, интерн Лебедев, в этом отделении не стоит даже использованного рулона одноразовых простыней. А твои сказки про легкие победы оставь для глупых первокурсниц финансовой академии.

Кирилл вздрогнул, но тут же расправил плечи, спрыгнул с подоконника и попытался натянуть свою фирменную полуулыбку с легким прищуром.

— О, Валерия. Подслушивать чужие разговоры не слишком профессионально. Я всего лишь объяснял коллегам, что за твоей колючей маской прячется ранимая душа, которой просто не хватает заботы сильного мужчины.

Я сделала еще один шаг, сокращая дистанцию до полуметра. В воздухе между нами остро столкнулись запах моего мятного леденца и его дорогой цитрусовый парфюм.

— Сильный мужчина в приемном покое, Лебедев, определяется умением держать в руках уборочный инвентарь, а вовсе не способностью чесать языком в ординаторской. Третья смотровая. Там только что закончили вскрытие обширной флегмоны бедра у доставленного со стройки рабочего. Санитарка ушла помогать на пищеблок. Оцинкованное ведро стоит в тамбуре, трехпроцентный раствор хлорамина найдешь в белой канистре, желтые резиновые перчатки лежат на полке. Пол, инструментальный столик и смотровая кушетка должны блестеть до скрипа. Лично проверю каждый угол стерильным ватным тампоном ровно через сорок минут.

Лицо Кирилла мгновенно потемнело, благородная бледность сменилась багровыми пятнами ярости. Голос его сорвался на глухое шипение.

— Я дипломированный врач! Я окончил академию с отличием! Я не нанимался убирать гной за вашими маргиналами!

Я посмотрела на его чистые брюки, потом на дверь смотровой. Он перехватил мой взгляд и торопливо одернул джемпер.

— Ты интерн на штрафной практике без права голоса и привилегий. Либо через тридцать секунд ты надеваешь перчатки и отправляешься драить смотровую, либо прямо сейчас Тамара Степановна подписывает акт об открытом неповиновении и срыве работы дежурной смены. К утреннему обходу твой отец лично ознакомится с приказом об отчислении. Выбирай, покоритель женских сердец.

В ординаторской раздался дружный, громогласный хохот врачей. Даже тихие интерны-шахматисты не выдержали, от души ударив ладонями по столу.

Кирилл задохнулся от бессильной злобы. Понимая, что загнан в глухой угол, он с грохотом распахнул дверь, вылетел в темный коридор и со всей дури пнул попавшуюся под ногу пустую пластиковую коробку из-под шприцев.

Следующие сорок минут стали для наследника медицинской империи настоящим чистилищем.

Я дважды проходила мимо дверей третьей смотровой. Из полуоткрытого проема доносился удушливый, едкий пар хлорамина, заставлявший слезиться глаза даже на расстоянии нескольких метров. Внутри, яростно чертыхаясь и шумно шмыгая носом, мажор сдирал деревянной шваброй грязные разводы с серого кафеля. Желтые резиновые перчатки безбожно жали его длинные пальцы, оцинкованное ведро гремело о ножки кушетки, парусиновые казенные штаны промокли на коленях, а сам Кирилл выглядел так, будто проклинал тот день, когда впервые сел за руль автомобиля.

Ровно в полночь его первая штрафная смена подошла к концу.

Кирилл выскочил из смотровой с мокрыми по локоть руками, бросил ведро в подсобку и метнулся в душевой блок санпропускника. Через пятнадцать минут он уже торопливо шел к выходу, переодевшись в свое кашемировое пальто. На пороге мажор даже не обернулся, пулей вылетев сквозь автоматические двери в сырую ночную тьму.

Я почувствовала, как гудят натруженные ноги. Дежурство продолжалось, до утра оставалось еще добрых восемь часов, но воздух в отделении стал тяжелым и душным.

Накинув на плечи теплую шерстяную служебную жилетку и прихватив кружку со свежим кипятком, я толкнула тяжелую металлическую дверь служебного выхода и ступила на бетонный пандус для заезда карет скорой помощи.

На улице шумел мелкий, холодный дождь. Капли звонко барабанили по жестяному навесу надо мной, наполняя воздух сыростью и спасительной прохладой. Я сделала глубокий вдох, ощущая, как легкие наконец очищаются от запаха медикаментов и хлорамина.

Внезапно ночную тишину больничного двора разорвал свирепый, низкий, раскатистый рев мощного форсированного двигателя. Звук был настолько плотным и тяжелым, что оконные стекла в цоколе мелко задребезжали.

Из-за чугунных ворот клиники, взметая веера грязных брызг из луж, на служебную парковку вылетел приземистый хищный силуэт. Спортивный автомобиль цвета темного мокрого графита скользнул по мокрому асфальту в управляемом заносе и замер в двух метрах от шлагбаума, ослепив желтую будку охранника хищными диодными фарами.

Порше Панамера. Новейшая модель с широкими крыльями, карбоновым спойлером и золотистым гербом на длинном покатом капоте.

Тонированное стекло со стороны водителя плавно опустилось. В салоне горела мягкая неоновая подсветка, басили дорогие низкие частоты клубного трека. За рулем сидел молодой мужчина в расстегнутом дизайнерском пиджаке поверх шелковой футболки, с короткой стрижкой и толстой дымящейся сигариллой в зубах.

Богдан. Лучший друг Кирилла по закрытым автогонкам, чье наглое лицо я не раз видела в скандальных хрониках столичных аварий.

В этот момент из стеклянных дверей приемного покоя торопливо вышел сам Кирилл. Сгорбленный, с поднятым воротником пальто, пряча ладони в карманы, он спешил к выходу с территории больницы.

Богдан высунул руку с сигариллой в открытое окно и залился громким, лающим, издевательским хохотом на весь двор.

— Здорово, доктор Хаус! — прокричал он сквозь шум дождя. — Боже, Лебедев, от тебя даже через закрытое стекло хлоркой несет за версту! Что с лицом? Неужели грозу столичных красоток опустили до уровня поломоечной машины?

Кирилл подбежал к машине, нервно озираясь по сторонам, и с силой хлопнул ладонью по мокрому крылу спорткара.

— Заткни пасть, Богдан! Хватит ржать! Там не больница, там настоящий концлагерь! Особенно одна девка. Медсестра. Соколова. Наглая, ядовитая хамка в темно-синей робе. Построила меня перед всеми врачами, заставила руками отмывать гнойную палату! Я думал, разорву ее прямо на месте!

Богдан запрокинул голову, давясь хохотом так, что пепел с сигариллы посыпался прямо на кожаную обшивку двери.

— Наш альфа-самец сломался об обычную медсестричку! Лебедев, ты потерял хватку! Без папиной золотой карты и без ключей от тачки ты оказался пустым местом! Признай, Кирюха, ты перед ней абсолютный ноль!

Слова друга хлестнули по Кириллу больнее любого санитарного рапорта. Я видела с высоты пандуса, как выпрямилась его спина, как побелели костяшки пальцев, сжавшихся на кромке окна.

— Я ноль? — прорычал Кирилл глухим, яростным голосом. — Да я эту выскочку сломаю так, что она у меня с рук есть будет! Через месяц она будет умолять меня о встрече, забыв свою больничную спесь!

Богдан прищурился. На его лице мелькнул холодный, азартный расчет сытого хищника, ищущего острого развлечения. Он полез во внутренний карман пиджака, извлек увесистый фирменный брелок с золотым гербом и демонстративно покрутил его на пальце перед носом Кирилла.

— Слова дешевые, Лебедев. Докажи поступком. Вот ключи от моей новой Панамеры. Муха не сидела, полный фарш, карбоновый обвес. Ставлю эту тачку против твоего заряженного Мерседеса. Пари простое как дважды два. Ровно тридцать дней. Если ты выдержишь тридцать дней под началом этой мегеры, не сбежишь к папочке с соплями и заставишь эту злюку подчиниться тебе — забираешь мою ласточку без единого вопроса. Но если ты сольешься, запросишь пощады или вылетишь с треском — ключи от твоего тюнингованного зверя переходят ко мне, а видеозапись твоего ночного позора со шваброй облетит все закрытые каналы столицы.

Кирилл замер. Он смотрел на сверкающий брелок в пальцах друга, жадно глотая холодный воздух. В его глазах полыхнул безумный, отчаянный огонь уязвленного эго.

— Тридцать дней? — переспросил Кирилл.

— Ровно тридцать дней, — усмехнулся Богдан. — Таймер пошел прямо сейчас.

Кирилл резко подался вперед и со всего размаха ударил раскрытой ладонью по ладони друга. Звонкий хлопок разнесся по бетонному двору, заглушая шум дождя.

— По рукам! — отчеканил Лебедев. — Готовь документы на свою Панамеру, Богдан. Через тридцать дней я заберу твою машину, а эту строптивую девку научу уважать настоящих мужчин.

Богдан довольно осклабился, достал смартфон и принялся быстро набивать текст в светящемся экране, фиксируя условия пари в закрытом групповом чате их тусовки. Затем нажал на педаль газа. Мощный мотор взревел, колеса спорткара провернулись на мокром асфальте с дымным визгом, темный силуэт сорвался с места и исчез за чугунными воротами, оставив после себя запах жженой резины.

Кирилл поправил воротник пальто, сплюнул под ноги и быстрым шагом направился в сторону проспекта.

Я стояла в тени бетонного козырька пандуса, не шевелясь. Кружка в моих пальцах остыла, мелкие капли дождя холодили лоб, на губах медленно расползалась холодная, опасная улыбка.

Так вот оно что.

Избалованные столичные мальчики решили поразвлечься. Заключили пари на элитные спорткары, выдержит ли сынок магната тридцать дней больничной дисциплины под моим началом. Он решил превратить мое отделение в арену для спасения своего мужского самолюбия.

Я сделала маленький глоток остывшего чая и тихо выдохнула в сырую темноту.

— Ну что, доктор Лебедев. Ты хотел тридцать дней? Обещаю, ты запомнишь каждый из них до конца своих дней.

Глава 5

Утро понедельника встретило нас редким для поздней осени холодным солнечным светом. Косые лучи пробивались сквозь вымытые окна вестибюля, высвечивая танцующие в воздухе пылинки и свежие влажные полосы от швабры на сером кафеле. Приемный покой только что пережил шумную утреннюю пятиминутку, отделение входило в привычный ритм нового рабочего дня. Пахло крепким чаем, свежевыглаженным казенным хлопком и неизменным дезинфицирующим раствором.

Я сидела за своим постом, методично разбирая утренние журналы и маркируя пластиковые пробирки для забора венозной крови. На мне был чистый, темно-синий рабочий костюм, волосы были туго стянуты на затылке в строгий узел, в нагрудном кармане блестел верный синий маркер. В висках еще оставалась легкая тяжесть после бессонных выходных, но привычный ментоловый леденец за щекой помогал держать рабочую концентрацию.

Внезапно размеренный больничный шум оборвался громкими, удивленными возгласами у центрального входа.

Раздвижные двери разъехались в стороны, внутрь, тяжело дыша и сгибаясь от непомерной тяжести, протиснулся вспотевший курьер в ярко-зеленой форменной куртке службы экспресс-доставки. В руках он держал нечто воистину колоссальное, закрывавшее его фигуру почти целиком.

Это была огромная плетеная корзина из светлой ивы, доверху наполненная отборными голландскими розами редкого, пудрово-кремового оттенка. Ровно пятьдесят один цветок на тяжелых метровых стеблях с сочными темно-зелеными листьями и тугими бутонами величиной с кулак взрослого мужчины. Лепестки были сплошь усыпаны блестящими каплями свежей оранжерейной росы. Густой, пьянящий, приторно-сладкий аромат роскошных цветов мгновенно затопил вестибюль, напрочь вытесняя въедливый запах карболки на добрый десяток метров вокруг.

Курьер опустил эту тяжелую цветочную клумбу прямо на край моей регистрационной стойки, шумно вытер рукавом лоб и растерянно огляделся по сторонам.

— Валерия Соколова здесь принимает? Распишитесь за доставку особо ценного груза.

Процедурная сестра Катя выронила из рук металлическую коробку со стерильной ватой, всплеснула ладонями и восторженно взвизгнула на весь коридор.

— Лерочка, мамочки мои родные! Это же настоящие эквадорские розы! Пятьдесят штук! Нет, больше полусотни! Господи, да они же стоят как годовой абонемент в самый элитный фитнес-клуб столицы! Кто это тебя так задаривает?

Из кабинета старшей медсестры неторопливо вышла Тамара Степановна. Она смерила оранжерею тяжелым, инквизиторским взглядом из-под очков и недовольно поморщилась, скрестив могучие руки на груди.

— Это еще что за ботанический сад на путях пожарной эвакуации? У нас скоропомощной стационар или филиал ритуального агентства на выезде? Немедленно убрать это безобразие с прохода.

Я молча поставила закорючку в электронном терминале курьера. Тот облегченно кивнул, подхватил пустую сумку и торопливо выскочил на улицу.

Из самой середины роскошного букета выглядывал плотный конверт из тисненой кремовой бумаги. Я двумя пальцами подцепила карточку, извлекла ее на свет и развернула. Внутри ровным, летящим мужским почерком было выведено всего две строчки.

Валерии от интерна, готового объявить перемирие. Жду сегодня в двадцать ноль-ноль на крыше панорамного ресторана.

Я медленно опустила карточку на стол. Мое сердце даже не екнуло. В памяти вспыхнул ночной рев спортивного двигателя у шлагбаума, золотой брелок в пальцах Богдана и самодовольный оскал Кирилла. Значит, мажор решил начать операцию по взятию крепости с классического букета и пафосного ресторана. Он искренне полагал, будто любая работающая девушка растает от вида дорогих цветов и забудет про растоптанное человеческое достоинство ради красивого вечера.

Словно подгадав момент максимального зрительского внимания, из ординаторской плавной походкой победителя появился сам виновник торжества.

Сегодня на Кирилле Лебедеве не было мешковатой робы хозчасти. Каким-то непостижимым образом за выходные он раздобыл безупречный медицинский халат из плотной, хрустящей белоснежной ткани, сшитый по индивидуальным меркам у дорогого портного. Ткань сидела на его широких плечах как влитая, верхняя перламутровая пуговица была небрежно расстегнута, из нагрудного кармана выглядывала позолоченная мембрана немецкого фонендоскопа, на ногах мягко поскрипывали мягкие кожаные туфли ручной работы.

От него пахло свежим цитрусовым одеколоном, успехом и абсолютной уверенностью в собственной неотразимости.

Кирилл неспешно подошел к стойке, грациозно оперся локтем о перегородку прямо возле корзины с розами и одарил меня своим самым вкрадчивым, бархатным взглядом с легким прищуром.

— Доброе утро, Валерия, — произнес он мягким, глубоким баритоном, от которого стоявшие у соседней двери санитарки дружно затаили дыхание. — Надеюсь, цветы помогут скрасить унылую серость этих казенных стен. Я подумал о нашей пятничной перепалке. Мы оба немного погорячились. Предлагаю обнулить счетчики и начать общение с чистого листа. Сегодня вечером за тобой заедет машина. Ужин на открытой террасе с панорамой на вечернюю Москву, живой джаз, изысканные блюда и нормальный разговор двух взрослых людей без запаха лекарств. Как тебе такое предложение?

Катя за стойкой прижала ладони к щекам, едва сдерживая стон зависти. Молодые медсестры из травматологии высунулись в дверной проем, пожирая мажора восхищенными глазами. Казалось, любая нормальная женщина на моем месте должна была смутиться, покраснеть до корней волос и благодарно кивнуть.

Я посмотрела Кириллу прямо в глаза.

Он кивнул на конверт, ожидая ответа. Я положила карточку приглашением вниз и освободила край стойки от журнала.

Я медленно поднялась со стула. Взялась обеими руками за крепкие плетеные ручки гигантской корзины. Кирилл самодовольно ухмыльнулся, уже приподнимая руку, явно намереваясь по-хозяйски коснуться моего плеча.

Но я даже не повернула головы в его сторону.

Обойдя вытянутую руку Кирилла, я понесла полутораметровую охапку роз через весь вестибюль прямо в угол холла. Туда, где возле подсобного помещения стоял большой синий пластиковый бак дежурной санитарки тети Клавы.

Бак был до половины наполнен свежеприготовленным, густым, мутно-серым раствором трехпроцентного хлорамина для дезинфекции уборочного инвентаря. На поверхности химической жижи лениво переливалась ядовитая белесая пена, распространяя вокруг удушливый запах хлорной извести.

Не сбавляя шага, я подняла корзину над головой, решительно перевернула ее вверх дном и со всего размаха погрузила роскошные голландские розы бутонами прямо в мутную дезинфицирующую жижу.

Раздался тяжелый, смачный, хлюпающий звук.

Серая едкая пена жадно облепила нежные пудровые лепестки. Тонкие бутоны с хрустом сминались под тяжестью раствора, стебли жалобно трещали, химический концентрат мгновенно разъедал тонкую ткань цветов, превращая сорок тысяч рублей в уродливый, мокрый, дурно пахнущий серый ком.

В приемном покое наступила оглушительная, парализующая тишина.

У Кати отвисла челюсть. Проходивший мимо с чайником дядя Гриша поперхнулся воздухом и замер с выпученными глазами. Паша в дверях смотровой медленно сполз по косяку вниз, беззвучно хватаясь за сердце от переизбытка чувств.

Кирилл Лебедев застыл у стойки, превратившись в соляной столб. Его выхоленная светская улыбка сползла с лица, обнажая гримасу абсолютного, дикого, первобытного шока. Он смотрел на торчащие из мутного бака обломанные стебли так, будто я только что совершила публичную казнь его фамильного герба.

Я достала из кармана салфетку и вытерла пальцы. Кирилл следил за каждым движением, ожидая, что я сейчас брошу спасать цветы. Я вернулась к регистрационной конторке.

Мой голос прозвучал сухо, четко и убийственно громко, раскатываясь по замершему отделению.

— Пункт два точка четыре действующих санитарно-эпидемиологических правил и нормативов для скоропомощных стационаров, интерн Лебедев. Нахождение срезанных живых растений в помещениях экстренного приемного покоя категорически запрещено. Это мощнейший рассадник бактериальной флоры, источник спор серой плесени и опасный аллерген для поступающих пациентов с бронхоспазмом. Санэпидемстанция тебе вовсе не ботанический сад. Да и я никогда не стану твоей клубной содержанкой с Патриарших прудов.

Кирилл судорожно, со свистом втянул ртом воздух. Кровь отлила от его лица, сделав его смертельно бледным.

— Ты... ты больная на всю голову?! Они стоят сорок тысяч рублей! Это редкий сорт, их везли самолетом!

Я взяла со стола увесистую стопку медицинских документов в толстой картонной папке, скрепленной металлическим канцелярским зажимом. Шагнула к мажору вплотную и с размаху припечатала эту тяжесть прямо ему в грудь.

С еще не просохшего верхнего направления фиолетовые чернила штампа приемного отделения отпечатались на ослепительно-белой ткани его эксклюзивного докторского халата.

— А вот это, интерн Лебедев, стоит неизмеримо дороже твоих сорока тысяч. Это человеческие жизни. Держи. Направления на ультразвуковое исследование органов брюшной полости и контрольную рентгенографию. Ровно пять человек. Все лежачие, послеоперационные, тяжелые. Двое с множественными переломами после падения со строительных лесов, один с острым перитонитом и двое с нестабильным артериальным давлением после тяжелых травм.

Кирилл машинально прижал папку к груди, глядя на меня ошалелыми глазами.

— Грузовой лифт в хирургическом корпусе встал на плановое техническое обслуживание до четырнадцати ноль-ноль, — продолжила я с ледяной невозмутимостью. — Твоя прямая служебная обязанность на сегодня — взять каталку номер четыре и вместе с дядей Гришей транспортировать всех пятерых пациентов по крутому наклонному пандусу на второй этаж. И смотри, Лебедев, не урони никого на поворотах. Если с аппаратуры хоть пылинка упадет, твой папа будет лично покупать больнице новый перевозочный монитор. Время пошло, доктор. Каталка ждет тебя в тупике.