Сладкая месть мажора

Его фигура в желтом клубничном фартуке посреди хлорной лужи выглядела верхом комедийного абсурда. Но в его глазах горело холодное, беспощадное пламя настоящей охоты. Он принял бой.

Я улыбнулась самой светлой улыбкой победителя и развернулась к подовой печи.

Первый раунд нашей войны остался за мной.

Глава 6. Личный аудит

Сырой осенний туман висел над Сокольниками серым покрывалом. Фонари на чугунных столбах пробивали муть тусклыми желтыми кругами, в лужах у кованой ограды плавали черные кленовые листья, прихваченные первым морозцем. Часы на моем запястье показывали ровно четыре часа тридцать минут утра. В такое время нормальные люди видели десятый сон под теплыми одеялами, но в полуподвале кондитерской «Мякиш и Крем» жизнь уже отсчитывала первые секунды рабочего дня.

Я стояла у тяжелой железной двери в своем старом безразмерном шерстяном свитере под теплым жилетом, вязаных гетрах и стоптанных кроссовках, сжимая деревянный планшет с накладными. Из вентиляционной отдушины тянуло вчерашней сухой ванилью и остывшим сдобным духом. Воздух был колючим, пахло прелой листвой, сырым бетоном и приближающимся дождем.

Со стороны переулка послышался надсадный рев мотора. Бортовая «Газель» с размаху затормозила у тротуара, обдав бордюр водяной пылью. Дверь кабины с визгом распахнулась, наружу вывалился дядя Гриша, наш поставщик из мукомольного хозяйства, закутанный в засаленный ватник.

— Здорово, Романова, — хрипло гаркнул он, натягивая на кулаки брезентовые рукавицы. — Принимай добро. Тридцать мешков высшего сорта, по полтиннику каждый. Шелковистая, сухая, вчера только с помола сняли. Быстрее подписывай бумаги и зови своих мужиков, а то у меня через сорок минут выгрузка на хлебозаводе в Перово, диспетчер шкуру спустит.

— Сейчас разгрузим, дядя Гриша, — отозвалась я, прижимая накладные к груди. — Помощник обещал быть без опозданий для изучения производственных цепочек.

— Помощник твой из министерства, что ли? — хохотнул водитель, с грохотом откидывая металлические крюки бортов. На настиле открылись плотные штабеля белых пузатых кулей из грубой мешковины. — Пусть пошевеливается, спину погреет.

За спиной хрустнул прихваченный морозцем лист. Дядя Гриша поднял голову от накладной и присвистнул.

Я обернулась. Из тумана неторопливо выплывал Денис Морозов.

Он выглядел так, словно перепутал полуподвальную разгрузку на окраине с закрытой презентацией в Барвихе. Белоснежные дизайнерские кроссовки с массивной подошвой ступали по мокрой листве с подчеркнутой ленцой. Темно-серые спортивные брюки из тончайшей шерсти сидели безупречно, мягкое графитовое кашемировое худи подчеркивало разворот широких плеч. В правой руке он держал высокий термостакан из матовой черной керамики, от которого поднималась струйка свежесваренного черного кофе. Идеальный пробор, гладко выбритое лицо, надменный прищур темных глаз.

— Доброе утро, Романова, — произнес он бархатным, спокойным голосом, остановившись в трех шагах. Он сделал неспешный глоток кофе и окинул вывеску пекарни таким взглядом, будто выбирал, какую стену снести при реконструкции района. — Четыре тридцать. Надеюсь, ты оценила мою пунктуальность. Я выделил два часа до утреннего совещания совета директоров, чтобы провести аудит логистики и оценить трудозатраты вашего полукустарного производства. Где управляющий? Пусть покажет отчетность за прошлый квартал.

Я медленно смерила его взглядом от мокрых шнурков до аккуратной челки.

— Управляющий спит дома, Морозов. Вчера до полуночи месил тесто на опару. А твой аудит начнется прямо сейчас.

Я опустила руку в карман своего теплого жилета и извлекла наружу главное орудие трудового воспитания.

Это был вчерашний желтый фартук, уже выстиранный после уборки. Канареечные нейлоновые рюши топорщились по груди и подолу, три клубничины таращили глаза с хлопковой ткани. Подарок дяде Боре с медовой ярмарки оказался на редкость полезен: вчера — для пола, сегодня — для воспитания инвестора.

— Держи, инвестор, — я протянула ему сложенную ткань. — Надевай. Без спецодежды вход в зону разгрузки категорически воспрещен санитарными нормами.

Морозов даже не шелохнулся. В уголках его губ зазмеилась презрительная усмешка.

— Романова, ты перепутала берега. Мое худи стоит больше, чем вся месячная выручка этой богадельни вместе со стульями и скалками. Я не стану натягивать клоунский реквизит.

— Вот как? — я приподняла бровь, доставая старенький кнопочный телефон. — Тогда я прямо сейчас звоню дяде Боре. Мы глушим печи, вешаем на дверь замок и собираем вещи. А ты через две недели будешь объяснять организаторам загородного приема в Барвихе и своим банкирам, почему сорван эксклюзивный десертный контракт, и почему досудебная претензия о рейдерском давлении легла на стол генерального прокурора. Выбирай. Либо соблюдаешь договор о стажировке и надеваешь форму, либо катись в свой офис прямо сейчас.

Желваки на его скулах вздулись так резко, что кожа натянулась белыми буграми. В темных глазах вспыхнула неприкрытая ярость. Но я стояла на месте, даже не моргнув.

Морозов выдохнул сквозь зубы. Он поставил стакан прямо на шершавую крышку ржавого мусорного бака у стены, протянул руку и резким рывком вырвал желтый фартук из моих пальцев.

Одним движением он натянул лямку через голову. Застиранная хлопковая ткань облепила дорогой кашемир. Канареечные рюши нелепо топорщились на его широких ключицах, три клубничины растянулись на груди. Он завязал тесемки на пояснице узлом, от которого затрещали швы.

— Довольна? — глухо бросил он, прожигая меня взглядом.

— Почти, — невозмутимо отозвалась я, делая пометку карандашом на листе накладной. — Начало положено.

— Эй, молодежь! — гаркнул из кузова дядя Гриша, сдвигая первый мешок к краю борта. — Время идет! Принимай куль, парень!

Денис подошел к кузову, вытянул руки и попытался ухватить верхний тюк двумя пальцами за торчащий угол мешковины. Ткань натянулась, затрещала, но пятидесятикилограммовая туша даже не шелохнулась. Мешок лежал как гранитная плита.

Морозов нахмурился. Он отступил на шаг, вытер ладони о бока спортивных штанов, достал тонкий смартфон в титановом корпусе и за секунду разблокировал экран. Пальцы замелькали над сенсором с пулеметной скоростью.

— Что ты делаешь? — прищурилась я.

— Решаю проблему эффективным рыночным методом, — холодно бросил он. — Сервис срочного найма персонала. Четыре грузчика будут здесь через семь минут. Тройной тариф по безналичному расчету. Они перетаскают этот мусор за четверть часа, пока я буду изучать ведомости.

Я шагнула к нему сзади неслышно, словно кошка. Прежде чем он нажал кнопку подтверждения заказа, моя рука скользнула мимо его локтя. Я ловко подцепила титановый корпус кончиками пальцев, выдернула аппарат из его хватки и тут же утопила в самом глубоком кармане своего жилета, застегнув молнию до упора.

— Романова! — рявкнул Морозов, резко разворачиваясь. Его фигура нависла надо мной грозной стеной. — Верни трубку. Там конфиденциальная переписка и доступ к счетам компании.

— В кармане полежит, целее будет, — я прикрыла ладонью молнию. Он посмотрел на нее и убрал протянутую руку. — В наших условиях стажировки сказано — личное участие инвестора во всех базовых производственных процессах. Хлеб не выпекается нажатием кнопок в приложении. Хлеб делается спиной, руками и потом. Ты хотел узнать, как выживает наше дело? Своими ручками, инвестор. Только своими ручками. Никаких наемных батраков. Время пошло.

Дядя Гриша в кузове запрокинул голову и залился раскатистым хохотом.

— Ай да девка! Ну что, барин, приплыли? Давай хватай, а то до вечера тут прокукуем!

Денис замер. В его висках бешено стучала кровь, напряглись мышцы челюсти. На секунду мне показалось, что он сорвет фартук и просто уйдет. Но в этом столичном хищнике вдруг проснулось темное мужское упрямство, не позволявшее отступать перед вызовом.

Он медленно закатал рукава худи до самых локтей. На предплечьях рельефно проступили тугие жгуты жил и темные дорожки вен.

— Отойди от борта, Романова, — бросил он глухим баритоном.

Глава 7. Сахарный снеговик

Он подошел к кузову вплотную, уперся коленом в колесо, глубоко присел и обхватил неподъемный тюк обеими руками снизу. Мышцы бедер и спины натянулись под одеждой. С коротким рыком Денис оторвал мешок от настила, мощным рывком подбросил в воздух и взвалил на правое плечо.

Тяжесть пятидесяти килограммов помола ударила по нему сокрушительным весом. Подошвы белых кроссовок со звуком вжались в раскисшую грязь. Мешковина мгновенно впилась в шею, царапая кожу колючими волокнами. Сквозь грубое плетение ткани вырвалось первое белесое облачко едкой пыли, ударившее прямо в лицо.

Денис кашлянул, зажмурился и сделал первый тяжелый шаг по направлению к лестнице в полуподвал.

Лестница была крутой и узкой. Ступени из выщербленного бетона блестели от сырости, сверху нависал низкий косяк проема. Одно неловкое движение, один скользкий шаг — и центнер живого веса полетел бы кубарем вниз.

Денис спускался медленно, широко расставляя ноги и вжимаясь левым плечом в кирпичную стену. Я шла следом, наблюдая за каждым его движением. Дыхание стало частым, с хриплым подсвистом. На повороте мешок потянул его к перилам. Денис уперся в стену плечом и переждал, пока груз перестанет съезжать.

С глухим стуком первый мешок рухнул на деревянный поддон у мучного ларя. Денис выпрямился, уперся ладонями в колени и жадно глотнул сырой подвальный воздух. На шее алели глубокие полосы от жесткой нити, на висках блестели крупные капли пота, смешанные с белой мучной пудрой.

— Один, — невозмутимо констатировала я, стоя у входа с кружкой горячего чая из чабреца. — Осталось двадцать девять. Темп слабоват, инвестор. Водитель нервничает.

Он ничего не ответил. Лишь полоснул меня тяжелым взглядом, развернулся и зашагал обратно по ступеням вверх во двор.

Следующие сорок минут превратились в методичную, беспощадную проверку на прочность.

Денис таскал мешок за мешком. Пятый. Десятый. Пятнадцатый. Кашемировое худи промокло насквозь и потемнело от пота, налипнув на спину и грудь. Белоснежные кроссовки превратились в бесформенные серые комья грязи. Пальцы, не защищенные перчатками, покрылись ссадинами от шершавой пеньки, ладони горели огнем. Пыль висела в воздухе сплошной завесой, оседая на его темных волосах, бровях и ресницах.

Дядя Гриша подавал тюки молча, с неожиданным одобрением поглядывая на парня, который сгибался под грузом, но не издал ни единого стона и ни разу не попросил передышки.

К двадцать пятому мешку ноги Дениса начали мелко дрожать на каждой ступени. Он поднимался во двор медленнее, шатаясь от усталости, но в походке не было покорности. В нем клокотало упрямство строительной династии.

Я стояла у двери, прихлебывая чай, и ловила себя на странном чувстве. Я ждала, что он сломается на десятом куле, швырнет мешок, начнет орать и угрожать адвокатами. Мне хотелось увидеть его слабость, чтобы оправдать собственную неприязнь.

Но Морозов не ломался. Он молча тащил груз в желтом фартуке с клубничками, сжав зубы до скрипа.

Наконец кузов грузовика опустел.

— Все, красавица, принимай последний! — крикнул водитель, захлопывая борт с металлическим лязгом. — Тридцатый пошел! Парень у тебя двужильный, хоть и городской. Береги такого!

Денис взвалил последний мешок на плечо. Его шатало от истощения. Он шел через пустой мокрый двор, глядя исключительно под ноги, ссутулив спину и шумно выталкивая воздух сквозь забитые пылью ноздри.

Оставалось преодолеть последние три ступеньки и перешагнуть порог тамбура.

И в этот момент мокрая резина подошвы наступила на обледенелый стальной уголок порога.

Нога резко ушла в сторону. Денис потерял баланс, дернулся, пытаясь удержаться, и плечом врезался в косяк. Тяжелый тюк сорвался, полетел вниз и с размаху ударился об острый край металлической пластины.

Раздался сухой треск рвущейся ткани.

Центральный шов лопнул от верха до низа.

В узком пространстве тамбура взорвалась настоящая рукотворная метель. Пятьдесят килограммов тончайшей пшеничной муки взлетели на воздух плотным белым облаком. Ударная волна заполнила весь лестничный пролет, ударила в потолок, вырвалась наружу сквозь дверной проем и накрыла тамбур непроницаемой завесой.

Я успела лишь прикрыть рот ладонью, но меня тоже обдало белой пудрой с головы до ног.

Когда мучная пыль начала медленно оседать на пол, моим глазам открылась картина невероятной силы.

Денис Морозов сидел на корточках посреди этого белого безумия, в самом эпицентре погрома.

Он был белым абсолютно весь. С ног до головы. Меловая пудра ровным слоем покрывала его темные растрепанные волосы, превратив их в парик екатерининского вельможи. Белыми стали брови, густые ресницы, гладкие скулы и шея. Желтый фартук с клубничками исчез под плотной гипсовой коркой, лишь кончик зеленого хвостика ягоды проглядывал сквозь сугроб на животе. Он сидел совершенно неподвижно, похожий на античную статую, которую сто лет держали на пыльном чердаке.

Денис медленно моргнул. С ресниц сорвались две маленькие снежинки. Он шумно втянул воздух носом и громко чихнул. Из ноздрей брызнули два аккуратных белых фонтанчика.

Я смотрела на него две секунды в тишине.

А затем плотину прорвало.

Я прижалась спиной к осыпанной мукой стене, сползла по ней на пол и начала хохотать. Я попыталась произнести его фамилию и согнулась пополам. Дядя Гриша заглянул в тамбур, увидел моего мучного вельможу и тоже заржал, держась за борт. Я хохотала так, что звенели банки на полках в подвале, хлопала ладонями по коленям и никак не могла остановиться.

— Боже мой, Морозов! — всхлипывала я, задыхаясь от смеха. — Ты просто сахарный снеговик! Акула бизнеса в сахарной пудре! Тебя прямо сейчас можно ставить на витрину вместо рекламы булок!

Не переставая смеяться, я выхватила из кармана его смартфон, дважды щелкнула боковой клавишей для быстрого запуска камеры и навела объектив на поверженного мажора.

Экран мигнул вспышкой. Снимок запечатлел этот шедевр для вечности — белое лицо, облепленные ресницы, торчащие рюши фартука и смертоносный взгляд темных зрачков.

Денис медленно поднял голову.

В его взгляде не было растерянности обиженного мальчика, которому испортили дорогую игрушку. В нем горело такое свирепое, концентрированное мужское пламя, что мой смех оборвался на полуслове, застряв комком в горле.

Он не стал орать. Не стал ругаться или бросать вещи.

Денис молча поднялся на ноги. С его плеч и груди посыпались сугробы пыли. Он опустился на колени прямо в рассыпанную муку, подобрал разорванные края мешка, закрутил их узлом и, сцепив зубы, рывком поволок оставшуюся муку по полу внутрь склада. Мышцы спины бугрились под влажным кашемиром, костяшки побелели от напряжения, но он дотащил мешок до поддона и уложил поверх остальных тюков.

Затем он подошел к дверному проему, где стояла щетка с жестким ворсом и совок. Молча взял инструмент и принялся методично сгребать рассыпанную по полу муку в ведро.

Я поднялась у стены и убрала телефон. Денис выгребал муку из-под нижней ступеньки, а я все еще держала готовую колкость на языке. Теперь она царапала горло. На его содранных ладонях пыль сбилась розовыми комочками.

Я подошла к нему, достала из ящика чистое полотенце и протянула на раскрытой ладони.

— На, — сказала я тихо, без тени прежней язвительности. — Вытри лицо. А то глаза воспалятся.

Денис замер. Рука со щеткой остановилась. Он медленно перевел на меня тяжелый взгляд, но полотенце взял, коснувшись моих пальцев горячими, содранными ладонями. От этого прикосновения по спине пробежала странная дрожь.

— Разгрузка закончена, Романова, — произнес он хрипло, вытирая белую корку со лба. — Что дальше по твоему графику?

Я сглотнула, глядя на его дрожащие от перенапряжения пальцы.

— Дальше — кухня, Морозов. Будем учить тебя взбивать белки для капкейков. Если твои руки способны удержать что-то легче лома.

Он криво усмехнулся пыльными губами.

— Способны. Веди на свою кухню.

Глава 8. Турборежим

Вечер плавно перетекал в глухую ночь, а моя пятиметровая кухня в сокольнической хрущевке напоминала отсек подводной лодки перед торпедной атакой.

Здесь было тесно даже одному человеку с пухлой разделочной доской, а вдвоем мы буквально задевали друг друга локтями при каждом повороте. Старая газовая плита работала на полную мощность, раскаляя воздух до состояния финской сауны. Стекло духовки запотело изнутри крупными каплями конденсата, в густом мареве плавал пьянящий коктейль запахов — сливочное масло, жженый тростниковый сахар, горьковатая ваниль и щепотка кардамона.

У узкого подоконника, заставленного банками с кондитерскими посыпками и весами, стоял Денис Морозов.

После утренней каторги с мешками он успел съездить домой, но теперь снова стоял на моем линолеуме. На нем была свежая серая хлопковая футболка, выгодно обтягивающая широкие плечи, но поверх нее вновь красовался тот самый желтый фартук с алыми клубничками и рюшами. Он двигался с осторожностью раненого медведя — спина и поясница после тридцати мешков муки одеревенели настолько, что каждое движение давалось ему через глухой сдавленный выдох. Однако признаться в слабости перед «подвальной девчонкой» ему не позволяла врожденная спесь.

— Долго мы еще будем дышать этим угарным газом? — осведомился он, разминая шею затекшей рукой. — На дворе одиннадцатый час. Нормальные предприятия используют автоматизированные конвекционные шкафы с климат-контролем, а не музейные экспонаты эпохи застоя.

— Нормальные предприятия не берут кредиты у рейдеров, — отрезала я, с виртуозной скоростью разбивая яйца над стеклянной миской.

Скорлупа с сухим щелчком раскалывалась о край, желтки отправлялись в керамическую плошку для заварного крема, а прозрачные белки стекали на дно широкой чаши из нержавеющей стали. Двадцать отборных яиц высшей категории. Чистый, идеальный белок без единой капли жира или желтка.

Я вытерла пальцы полотенцем и указала подбородком на тяжелый настольный планетарный миксер с массивным металлическим венчиком.

— Твоя задача элементарна, инвестор. Берешь эту чашу с белками, фиксируешь в пазах до щелчка. Затем засыпаешь вот эту просеянную сахарную пудру тонкой, ровной струйкой. И включаешь первую скорость. Первую, Морозов! Чтобы пудра плавно соединилась с белком. И главное — обязательно надень прозрачный пластиковый купол-брызговик. Он защищает от брызг. Все понял?

Денис оскорбленно усмехнулся, глядя на прибор сверху вниз.

— Романова, я руковожу строительным холдингом с капитализацией в десятки миллиардов. Ты всерьез полагаешь, что я не разберусь с кухонным вентилятором на три кнопки? В любом бизнесе скорость решает исход сделки. Чем быстрее крутится ротор, тем быстрее достигается нужная консистенция. Закон физики и оптимизации процессов.

— Не вздумай умничать с кондитерской химией! — крикнула я, потянувшись к противню с тестом. — Надень крышку!

Но мажор меня уже не слушал.

Он снисходительно хмыкнул, отставил прозрачный защитный купол в сторону на подоконник, опустил металлический венчик в глубокую чашу с жидкими белками и горкой пудры, а затем уверенным барским жестом сдвинул хромированный тумблер управления до самого упора вправо.

Сразу на третью скорость. В предельный турборежим.

Мощный промышленный электромотор взвыл, словно форсажный двигатель истребителя на взлетной полосе. Металлические прутья венчика раскрутились до бешеных оборотов за десятую долю секунды.

Раздался глухой, чавкающий хлопок.

Жидкая, скользкая белковая масса вперемешку с облаком невесомой сахарной пыли не успела даже взбиться. Центробежная сила подхватила ее со дна чаши и единым мощным, липким гейзером выбросила вертикально вверх.

Белоснежный сладкий фонтан с гулким шлепком врезался прямо в побеленный потолок хрущевки.

От потолка взрывная волна рикошетом ударила по стенам, заливая выцветшие обои с мелкими цветочками, оконное стекло, стопки чистых тарелок на сушилке и, разумеется, самого Морозова. Густая, пенистая белая жижа накрыла его лицо плотной сладкой маской. Она залепила ему лоб, забилась в аккуратный пробор темных волос, повисла на ресницах и толстым слоем облепила нос, щеки и подбородок.

С кончика его породистого прямого носа медленно, лениво сорвалась крупная мутная капля и с тихим звуком упала прямо на алую клубнику на фартуке.

Я замерла с открытым ртом, онемев от масштаба катастрофы. Затем метнулась к розетке и с корнем выдернула шнур питания. Мотор миксера заглох, издав жалобный стонущий свист.

В кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением старого холодильника и редкими шлепками падающих с потолка сладких сталактитов.

Денис стоял неподвижно, держа руки на весу. Его темные глаза, обрамленные белыми ресницами, медленно моргнули. Он осторожно приоткрыл рот, чтобы сделать вдох, и тут же шумно отплюнул попавшую на язык пену.

— Кажется, — он скосил глаза на каплю, сползавшую по носу, и с достоинством стряхнул ее, — этот прибор не откалиброван должным образом.

Я глубоко вздохнула, досчитала до пяти, чувствуя, как внутри закипает смесь бешеной злости и неудержимого смеха.

— Не откалиброван? Морозов, ты угробил двадцать яиц и килограмм французской пудры мелкого помола! Посмотри на потолок! У меня теперь на кухне пещера с соляными наростами!

Я развернулась, достала из-под раковины цинковое ведро, с грохотом набрала в него горячей воды из крана, сыпанула горсть моющего порошка и сунула ему в руки пачку плотных вискозных салфеток и старую деревянную швабру с металлическим зажимом.

— Держи свой инструмент оптимизации, господин девелопер. Либо мы отмываем эту сладость до того, как белок засохнет и намертво схватится с побелкой, либо завтра утром нас съедят тараканы размером с твой служебный автомобиль. Работай.

Так началась наша ночная осада пяти квадратных метров.

Это было настоящее испытание на выживание в замкнутом пространстве. Единственный проход между кухонным столом и стеной составлял ровно шестьдесят сантиметров. С одной стороны пылала жаром газовая духовка, от которой исходил сухой нестерпимый зной, а с другой высился монументальный белый исполин — старый пузатый холодильник марки «ЗИЛ» с тяжелой хромированной ручкой-защелкой, доставшийся мне еще от бабушки. Он урчал, вздрагивал и периодически издавал глухие металлические щелчки, словно живой сторожевой пес.

Денис, задрав голову, методично драил потолок мокрой тряпкой, намотанной на швабру. Мышцы его спины и плеч отчетливо перекатывались под тонкой серой тканью футболки. Пот градом катился по его вискам, смывая остатки сладкой пены.

Каждый раз, когда мне требовалось подойти к раковине, чтобы ополоснуть салфетку, мне приходилось буквально протискиваться между раскаленной плитой и широкой фигурой Морозова.

— Романова, ты можешь двигаться по другой траектории? — сквозь зубы бросил он, нажимая на швабру так, что деревянный черенок жалобно скрипел. — Ты постоянно вторгаешься в мою рабочую зону.

— Это моя кухня, Морозов! Другой траектории здесь не предусмотрено советскими архитекторами! Втяни живот и прижмись к стенке!

Я сделала шаг вперед с влажной тряпкой, пытаясь обойти его сзади. В этот момент подошва моих кроссовок скользнула по лужице мыльной воды на линолеуме. Я покачнулась, потеряв равновесие, и невольно взмахнула руками.

Денис отреагировал мгновенно.

Он выронил швабру, резко развернулся всем корпусом и выбросил вперед правую руку, чтобы поймать меня. Но его собственная мокрая подошва предательски поехала по линолеуму. Он не упал, однако по инерции подался вперед и с глухим стуком уперся широкой ладонью в деревянный косяк шкафа прямо над моей головой.

Я оказалась в глухом капкане.

Моя спина уперлась в холодный, гладкий эмалированный бок холодильника «ЗИЛ». А прямо передо мной, на расстоянии всего в несколько сантиметров, стоял Денис Морозов.

Его тяжелая горячая ладонь упиралась в косяк над моим правым плечом. От его тела исходил густой, волнующий жар раскаленных мышц, горьковатый аромат дорогого парфюма с нотами кедра и табака, смешанный с запахом теплой ванили и мокрого сахара. Его грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью, почти касаясь моего свитера при каждом глубоком вдохе.

Воздух между нами мгновенно сгустился, превратившись в натянутую до звона струну.

Я замерла, боясь шелохнуться. Сердце в груди заколотилось как сумасшедшее, отдаваясь гулкими ударами в висках. Я подняла глаза и утонула в его темном, обжигающем взгляде. В полумраке кухни его зрачки расширились почти на всю радужку. Я ждала очередного замечания о тесной кухне. Он смотрел на мой рот и молчал; большой палец на косяке сдвинулся, царапнув краску. Я поймала себя на том, что наклоняюсь к нему.