Сладкая месть мажора

Избалованный наследник строительной империи, владелец видового пентхауса на Патриарших прудах и давний клубный соперник Дениса, он олицетворял собой тот сорт золотой молодежи, для которого чужие жизни были всего лишь фишками в азартных играх. На нем была расстегнутая на две верхние пуговицы шелковая сорочка, а на правом запястье поблескивал массивный золотой браслет в виде изогнутого гвоздя. Следом за ним с бокалами ледяного шампанского ввалились двое завсегдатаев закрытых вечеринок — Глеб и Марк, уже основательно подогретые алкоголем и с трудом сдерживающие давящийся хохот.

Тимур неторопливо подошел к креслу, двумя пальцами брезгливо приподнял лацкан испорченного смокинга и нарочито глубоко втянул носом воздух.

— Восхитительно, — с театральным наслаждением протянул Каримов, поворачиваясь к Денису. — Чистейший бельгийский ганаш с тонким букетом публичного позора. Слушай, Морозов, я всегда знал, что у тебя крутой нрав, но чтобы тебя раскатала на глазах у половины списка Форбс сопливая девчонка из общепита? Это номинация на комедию года. Весь город гудит. Наш грозный инвест-хищник получил сладкий дивиденд прямо в табло.

— Закрой пасть, Тимур, — процедил Морозов сквозь зубы, не оборачиваясь от зеркала. Голос его звучал глухо, с опасной хрипотой. — Завтра в девять утра мои юристы снимут с этой лавки шкуру. Они получат судебный иск на такие миллионы, что эта кухарка будет до пенсии мести тротуары вместе со своим дядей.

— Судебный иск? — Каримов картинно всплеснул руками и со смехом рухнул на широкий кожаный диван, закинув ногу на ногу. — Наш грозный инвест-хищник побежит плакаться судье на крем для капкейков? Морозов, ты спекся. Тебя прилюдно опустила наглая пигалица с кондитерским шпателем, а ты прячешься за спины своих высокооплачиваемых крючкотворов. Ты просто испугался девчонки в рабочем фартуке. Признай, что у тебя задрожали коленки.

Глеб и Марк заржали в голос, расплескивая игристое вино на пушистый ковер.

Денис резко развернулся. Его темные глаза полыхнули бешеным, яростным пламенем. Мужчина сделал широкий шаг вперед, кулаки его сжались так, что побелели костяшки. В воздухе отчетливо запахло дракой.

Но Каримов даже не шелохнулся. Он лишь сыто прищурился, полез в глубокий карман дизайнерских брюк и выложил на стеклянный стол тяжелый прямоугольный предмет.

Раздался отчетливый металлический стук.

На стекле тускло блеснул массивный брелок из полированного титана с выгравированной эмблемой спортивного подразделения баварского автомобильного концерна.

— Узнаешь вещицу? — негромко спросил Тимур, постукивая пальцем по титановой грани. — Мой новенький матовый темно-синий спорткар БМВ М8 Гран Купе. Шестьсот двадцать пять лошадиных сил, керамические тормоза, индивидуальный салон из алой кожи. Машина только с таможни, пробег всего двести километров. И в придачу — ключи от моего пентхауса на Патриарших прудах с круговой террасой и видом на воду. Ты полгода уговаривал меня уступить этот автомобиль для своего гаража.

Денис замер, буравя взглядом титановый брелок на стекле.

— Ближе к делу, Каримов. Хватит крутить хвостом.

— Ставка простая, Морозов, — Тимур подался вперед, и в его холодных глазах вспыхнул хищный блеск азартного игрока. — Я ставлю этот чертов спорткар БМВ М8 и свой пентхаус против твоей двадцатипроцентной доли в клубном проекте на Софийской набережной. Раз ты считаешь себя непревзойденным альфа-самцом, докажи это делом, а не судебными бумажками.

В комнате мгновенно стихли смешки. Глеб с Марком переглянулись, осознавая масштабы названных цифр. Доля Морозова в набережном кластере оценивалась в сотни миллионов рублей. Это была игра по самым крупным ставкам в городе.

— Правила спора, — продолжил Каримов, отчеканивая каждое слово с жестокой точностью. — Ровно тридцать календарных дней. Ты находишь эту девчонку из полуподвала, втираешься к ней в доверие, заставляешь ее влюбиться в себя по уши и приводишь в свою спальню. Доказательство — ее добровольное признание в любви и проведенная ночь в твоих апартаментах до истечения тридцатого дня. Никакого физического принуждения, никакой прямой покупки за пачки денег. Только чистое мужское обаяние. Справишься — забираешь спорткар БМВ М8 и ключи от Патриарших в день расчета. Сдашься или получишь от ворот поворот — переписываешь на меня долю в проекте и публично признаешь перед всем клубом, что кондитерша сломала тебе хребет.

Денис молчал. В его висках глухо, тяжело стучала кровь.

Перед его глазами снова вспыхнуло лицо нахалки из банкетного зала на Новой Риге. Тонкие вздернутые брови, дерзкий прямой взгляд карих глаз, мазок белой муки на щеке и эта убийственная, медовая улыбка перед тем, как сочный «Красный бархат» расплющился о его грудь. Ни одна женщина в этом городе никогда не смотрела на него с таким откровенным презрением. Мысль о том, чтобы сломать эту спесь, поставить ее на колени, подчинить своей воле и заставить молить о внимании, отозвалась внутри темной, обжигающей волной триумфа.

— По рукам, — ледяным тоном произнес Денис и протянул широкую сухую ладонь.

Мужчины скрепили пари коротким, жестким рукопожатием.

Тимур довольно оскалился и тут же вытащил смартфон.

— Фиксирую условия в нашем закрытом чате инвесторов. Свидетели присутствуют. Время пошло, хищник. До тридцатого дня включен обратный отсчет.

Денис не удостоил дружков взглядом. Он взял со стола свой телефон и нажал кнопку быстрого вызова.

— Воронов, слушай меня, — бросил он в трубку тоном, не терпящим возражений. — Пекарня «Мякиш и Крем» в Сокольниках. Девушка, Алина Романова. К семи часам утра на моем столе должна лежать полная папка. Вся подноготная. Договоры аренды, банковские выписки, коммунальные задолженности, личные данные владельцев и все слабые места. Мы начинаем полный аудит.

Он сбросил вызов, подошел к панорамному окну и посмотрел вниз, на мерцающие огни ночного города.

В его глазах плескалась холодная, беспощадная сталь. Он привык побеждать в любой сделке любой ценой. И эта дерзкая девчонка с венчиком наперевес очень скоро поймет, какова настоящая цена ее сладкой мести.

Глава 4. Юридический террор

Субботнее утро в нашей пекарне началось обманчиво мирно.

К половине девятого полуподвал наполнился тем особенным, плотным и теплым уютом, ради которого люди возвращались к нам годами. В воздухе стоял густой аромат свежеиспеченного бородинского хлеба с терпким кориандром, подрумяненных сдобных плетёнок с маком и нежной корицы. В косых лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь зарешеченные окна на уровне асфальта, лениво кружилась золотистая мучная пыльца.

Дядя Боря в накрахмаленном белом колпаке орудовал длинной деревянной лопатой возле подовой печи. Он выгружал на деревянный стеллаж пышущие жаром караваи, бережно постукивая костяшками пальцев по коричневой глянцевой корочке. Хлеб отзывался глухим, правильным звуком спелого зерна.

Старик довольно мурлыкал себе под нос какую-то старинную казачью песню и сиял от счастья.

— Алина, доченька, глянь, какая красота поднялась, — басил он, с любовью поглаживая румяный бок буханки через рукавицу. — Тесто сегодня прямо пело. Ну, рассказывай, как там вчерашний банкет на Новой Риге? Гонорар скоро перечислят? А то наш хозяин вчера опять звонил, грозился с понедельника выставить охрану у входа.

У меня внутри все сжалось в ледяной комок. Горло перехватило спазмом. Я стояла за столом, механически протирая стальной шпатель салфеткой, и мучительно подбирала слова. Как сказать родному человеку, заменившему мне отца, что вместо гонорара мы привезли войну с самым опасным застройщиком Москвы?

— Дядя Боря, понимаешь, там произошла... небольшая накладка, — начала я, чувствуя, как предательски дрожит голос.

Договорить я не успела.

С улицы, прямо над нашими окнами, раздался пронзительный, визгливый вой тормозов.

Тяжелый представительский седан замер у тротуара, обдав витринное стекло веером грязных брызг. Хлопнула массивная дверь автомобиля. Спустя несколько секунд деревянные ступени нашей лестницы заскрипели под тяжелыми, уверенными шагами.

Медный колокольчик над входом сорвался на истерический перезвон.

Дверь распахнулась настежь, и в низкий проем полуподвала вошел Денис Морозов.

С его появлением все уютное тепло нашей маленькой пекарни словно вымерзло за секунду. Мужчина заполнил собой тесное пространство, принеся с улицы резкий, холодный аромат селективного парфюма с горькими нотами кедровой хвои, черного перца и дорогого табака. На нем был безупречный темно-серый костюм-тройка из плотной итальянской шерсти, темно-бордовый шелковый галстук и ослепительно начищенные черные кожаные туфли, смотревшиеся на нашем скромном линолеуме вызывающе чужеродно.

Ни следа вчерашнего шоколадного конфуза на его лице не осталось.

Гладкая, выбритая до синевы стальная челюсть, холодный насмешливый прищур темных глаз и абсолютная, сокрушительная уверенность хищника, пришедшего за законной добычей.

Дядя Боря застыл с лопатой наперевес, испуганно моргая из-под седеющих бровей.

— Доброе утро, господа кулинары, — произнес Морозов. Его бархатный баритон прозвучал под кирпичными сводами как щелчок взводимого курка. — Рад видеть, что вы сменили вечернее метание сладостей на утреннюю смену.

Я сжала шпатель в руке так, что металл врезался в ладонь.

— Вы перепутали адрес, господин инвестор, — отчеканила я, выходя из-за стойки и загораживая дядю собой. — Частная территория. Выход там же, где вход.

Морозов даже не удостоил мою реплику ответом.

Небрежным движением он вынул из-под мышки тяжелую папку из тисненой кожи цвета ночного неба с серебряным гербом холдинга «Морозов Групп» и с глухим стуком опустил ее на мучной прилавок возле кассового аппарата. Белое облачко муки взметнулось в воздух, осев на дорогой коже, но Денис даже бровью не повел.

— Знакомьтесь, Романова. Досудебная претензия по факту грубого хулиганства, срыва официального протокольного мероприятия и причинения колоссального имущественного вреда.

Он раскрыл первый лист, скрепленный синей гербовой печатью, и начал зачитывать пункты сухим, чеканным тоном судебного исполнителя.

— Пункт первый. Полное уничтожение эксклюзивного вечернего смокинга индивидуального пошива ателье «Том Форд». Согласно экспертному акту химической лаборатории, тончайшие волокна шерсти и натуральный шелк лацканов не подлежат восстановлению после глубокого загрязнения жировым красителем и ягодной кислотой. Сумма прямого ущерба — пятьсот сорок тысяч рублей.

Дядя Боря за моей спиной судорожно охнул. Деревянная лопата с грохотом выскользнула из его рук, ударившись о кафель пола.

— Пункт второй, — безжалостно продолжал Морозов, перелистывая страницу длинными холеными пальцами. — Штрафные санкции со стороны генерального распорядителя загородного комплекса за срыв торжественной части банкета и порчу антикварного напольного покрытия из итальянского мрамора. Один миллион двести тысяч рублей. Пункт третий. Репутационный ущерб холдингу, вызванный распространением видеозаписи инцидента в открытых источниках. Восемьсот тысяч рублей. Итоговая сумма досудебных требований — два миллиона пятьсот сорок тысяч рублей.

Слова эти повисли в воздухе тяжелой могильной плитой.

Слышно было только, как в углу надрывно и сипло гудит компрессор старого холодильника «ЗИЛ».

Дядя Боря побелел так, что его лицо сравнялось по цвету с накрахмаленным колпаком. Могучие плечи старика опустились, дыхание стало коротким, свистящим. Он судорожно схватился левой рукой за грудь, пошатнулся и тяжело осел на рассохшийся табурет у жаровни.

— Боря! — вскрикнула я, бросаясь к нему.

Его пальцы мелко тряслись, губы посинели. Старик хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

Я лихорадочно сорвала со стены аптечку, выбила зубами резиновую пробку из пузырька корвалола и трясущимися руками накапала мутные пахучие капли в пластиковый стаканчик с водой. Резкий аптечный дух мгновенно заглушил аромат свежего хлеба и кедровый парфюм визитера.

— Пей, родной, пей, дыши глубже, — шептала я, поднося стаканчик к его побелевшим губам.

Дядя Боря сделал несколько судорожных глотков. Затем поднял полные немого ужаса глаза на стоявшего посреди цеха гиганта в костюме-тройке.

— Сынок... господин хороший, — слабым, срывающимся голосом пробормотал старик, и по его щеке, затерявшись в седой бороде, покатилась мутная слеза. — Да откуда же у нас такие деньжищи? Мы же простые пекари... Всю жизнь до копеечки сюда вложили. Нас же по миру пустят, на улицу вышвырнут... Возьми вот, сынок, хлебушка горячего. Свеженький, только из печи, с маком... Попробуй, он чистый, как слеза...

Дрожащей, обсыпанной мукой рукой старик потянулся к подносу, пытаясь протянуть лощеному хищнику румяную горячую плетёнку.

Денис Морозов брезгливо отступил на полшага назад, окинув протянутую сдобу таким взглядом, словно ему совали кусок ядовитого мусора.

Это движение стало последней каплей.

Вся тревога, вся вина и весь страх за дядю мгновенно переплавились внутри меня в слепую, сокрушительную ярость. Я выпрямилась во весь рост. Схватила с пола тяжелую деревянную пекарскую лопату с длинным черенком и выставила ее вперед на манер рыцарского копья, направив плоский край точно в безупречный шелковый галстук девелопера.

— Убери свои поганые бумажки и пошел вон отсюда, лакированный рэкетир! — зазвенел мой голос, отскакивая от сводов потолка. — Ты сам устроил этот скандал! Ты оскорбил наш хлеб, обозвал его дешевым маргарином, опрокинул этажерку и вел себя как последнее быдло с золотой картой! Думаешь, раз у тебя миллиарды на счетах, тебе позволено топтать стариков? Проваливай, пока я тебе этой лопатой пробор на твоей холеной башке не поправила!

Денис даже не моргнул.

Он не отступил ни на миллиметр. Лишь медленно, с оскорбительным спокойствием поднял правую руку и двумя пальцами отвел черенок лопаты в сторону.

Его тонкие губы искривились в торжествующей, хищной усмешке.

— Заявление в суд и ходатайство об аресте всех расчетных счетов пекарни уже подписаны моими юристами, — не повышая тона, сообщил Морозов. — Срок добровольного погашения истекает в понедельник ровно в двенадцать часов дня. Если денег на счетах не окажется, судебные приставы опечатают помещение, печи пойдут с молотка за бесценок в счет долга, а твой драгоценный дядя отправится на теплотрассу с волчьим билетом и уголовным делом за мошенничество. Выбирай, Романова. Твоя гордость или жизнь твоей семьи.

Глава 5. Желтый фартук

Денис Морозов выдержал долгую, театральную паузу.

Он наслаждался произведенным эффектом. Медленно опустил руку, поправил манжету сорочки и смерил нас тяжелым, оценивающим взглядом. Все шло строго по его расчету. Ужас осел на наших плечах, парализовав волю к сопротивлению. Теперь настало время вбросить ядовитую наживку, ради которой он явился в наш полуподвал.

— Впрочем, у вас есть выход, Романова, — вкрадчиво произнес он, делая неторопливый шаг вокруг мучного стола. — Наш холдинг в настоящее время рассматривает диверсификацию инвестиционного портфеля в сектор крафтового гастрономического бизнеса. Мне нужен наглядный кейс изнутри. Я готов отозвать досудебную претензию и полностью заморозить судебный иск.

Дядя Боря на своем табурете перестал судорожно глотать воздух. В его слезящихся глазах вспыхнул робкий, отчаянный огонек надежды.

— Более того, — продолжал Морозов, и в его бархатном голосе зазвучали медовые покровительственные нотки, — через две недели состоится закрытый благотворительный прием на Рублевке. Там соберется весь свет столичного бизнеса. Я готов отдать генеральный подряд на все десерты вашей скромной лавке. Сумма официального контракта с лихвой покроет все ваши долги по аренде, штрафы и коммунальные платежи на полгода вперед.

— Господи... Матерь божья... — выдохнул дядя Боря, прижимая дрожащие руки к груди. По его седой бороде снова покатились крупные слезы, на этот раз слезы слепого облегчения. — Вы не шутите, сынок? Вы правда поможете нам?

— Я никогда не шучу деньгами, — Денис повернулся ко мне, прожигая победным, невыносимо самоуверенным взглядом. — Но у меня есть одно непреложное условие. Я лично проконтролирую каждый этап технологического цикла. Мне нужен сквозной аудит производственных процессов. В течение тридцати календарных дней я буду присутствовать в этом цеху в качестве стажера и куратора. Каждый божий день, от утреннего замеса до вечерней уборки.

Я стояла неподвижно, сжимая черенок пекарской лопаты.

Внутри меня все клокотало от ярости. Я видела его насквозь. Миллиардер, ворочающий жилыми кварталами на сотни гектаров, вдруг решил изучать секреты слоеного теста на пяти квадратных метрах подвала? Какая дешевая, шитая белыми нитками ложь! Этот лощеный самец пришел сюда с одной целью — сломать мой характер. Залезть ко мне в печенку, превратить каждый день моей жизни в ад, довести до слез и заставить вымаливать пощаду за вчерашний испорченный смокинг.

— Ни за что, — отрезала я, глядя ему прямо в переносицу. — Мы не нуждаемся в вашей фальшивой благотворительности. Подавайте в суд! Мы наймем адвоката и докажем, что вы сами спровоцировали инцидент своими барскими замашками!

— Алина, доченька, побойся бога! — в панике вскрикнул дядя Боря, сползая с табурета и хватая меня за подол фартука. — Какой адвокат? На какие шиши? Суд будет тянуться годами, а в понедельник нас выставят на улицу! Где мы возьмем два с половиной миллиона? Нас же закопают живьем! Человек пришел с миром, предлагает спасение, руку помощи протягивает! Ради памяти твоей покойной матушки, умоляю тебя, согласись!

Слова дяди резанули по живому.

Я посмотрела на его седые волосы, на осунувшееся после приступа лицо, на руки, покрытые старыми ожогами от противней. Этот человек воспитал меня, отдавал мне последний кусок хлеба, когда мы еле сводили концы с концами. Позволить Морозову уничтожить его жизнь из-за моей гордости?

Я перевела взгляд на Дениса.

Он стоял, слегка склонив голову к плечу, с едва заметной сытой улыбкой удава, уверенного, что добыча уже трепыхается в его кольцах. Он ждал, что я упаду на колени. Ждал слезливой благодарности.

«Ты думаешь, что загнал меня в ловушку, мажор? — подумала я, и в глубине моей души вспыхнуло ледяное пламя кондитерского бунта. — Ты очень скоро поймешь, кто здесь хищник, а кто попал в капкан».

Я медленно опустила деревянную лопату на пол, расправила плечи и сделала шаг вперед.

— Хорошо, — произнесла я ледяным, деловым тоном. — Мы принимаем условия стажировки. Но контракт будет двусторонним, господин инвестор. Это пищевое производство, сертифицированное по государственным стандартам санитарно-эпидемиологического контроля. Здесь действуют строгие правила гигиены и безопасности. И никаких поблажек для представителей списка Форбс в этом подвале не будет.

Денис насмешливо прищурился, засунув руки в карманы брюк.

— Излагай свой регламент, шеф.

— Пункт первый, — начала я загибать пальцы. — В производственной зоне строжайше запрещено находиться в уличной одежде и обуви. Пункт второй. Полное, беспрекословное подчинение распоряжениям старшего смены, то есть моим. Пункт третий. Никаких телефонных разговоров у жарочных шкафов, никаких телохранителей у входа и никаких визитов ваших светских дружков. Пункт четвертый. Вы выполняете всю грязную, черновую работу, положенную ученику пекаря. Отказались от выполнения поручения — контракт немедленно аннулируется, а видеозапись вашего вчерашнего купания в «Красном бархате» со звуком и вашими угрозами улетает во все федеральные СМИ. Договорились?

Морозов коротко, снисходительно усмехнулся.

Про его черный пояс и корпоративные захваты я уже слышала от Светы. Сейчас он оглядел мои весы и венчики с таким видом, будто собирался купить их вместе с инструкцией. Я переставила лопату поперек прохода: к столу он подойдет по моим правилам.

— По рукам, Романова. Документы подпишем в понедельник.

— Документы подождут, — на моих губах расцвела самая ядовитая, медовая улыбка, на какую я только была способна. — Сначала спецодежда. Без формы к станкам я вас не допущу.

Я развернулась, прошла в дальнюю кладовку и поднялась на цыпочки к верхней полке стеллажа.

Там, за коробками с пергаментом, покоилось наше тайное сокровище.

Три года назад на региональной ярмарке меда дяде Боре шутки ради подарили этот шедевр китайского текстильного абсурда. Я стряхнула с пакета пыль и торжественно вернулась в цех, держа вещь перед собой на вытянутых руках.

Это был гигантский хлопковый фартук ядовитого, кислотно-желтого цвета. По груди и подолу шли пышные канареечные рюши из шуршащего нейлона, а на животе красовались три огромные термонаклейки в виде мультяшных алых клубничин с выпученными, ошалелыми глазами.

— Надевайте, — приказала я, протягивая фартук двухметровому девелоперу.

Лицо Дениса Морозова окаменело.

Его темные брови сошлись к переносице в сплошную грозовую тучу. Он посмотрел на желтые рюши, затем на выпученные клубничины, затем на меня.

— Это издевательство?

— Это единственная запасная спецодежда, прошедшая полную термическую обработку и имеющая действующий санитарный допуск, — не моргнув глазом, отчеканила я. — Или вы немедленно надеваете клубнички, или покидаете производственный цех за нарушение санитарного регламента. Выбор за вами, стажер.

Желваки на челюсти Дениса заходили с пугающей амплитудой.

В воздухе раздался отчетливый скрежет его зубов. Он покосился на дверь и снова на меня. Я продолжала держать перед ним клубнички. До выхода три шага — и он прекрасно это видел.

Мысленно матерясь на чем свет стоит, вице-президент девелоперского холдинга сдернул с себя серый пиджак за триста тысяч рублей, небрежно швырнул его на спинку стула и рывком натянул лямку фартука через голову.

Желтые рюши встали дыбом на его могучей груди. Алые клубничины угрожающе натянулись на кубиках пресса. Тесемки на широченной спине едва сходились. Я подошла сзади и лично, с особым садистским наслаждением, затянула узел потуже, так, что Морозов шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

В этот момент входная дверь распахнулась.

В цех с беспечным видом ввалилась Света, держа в руках два картонных стаканчика с горячим капучино.

Увидев грозного инвест-хищника Дениса Морозова в ярко-желтом фартуке с канареечными рюшами и выпученными клубничинами на животе, моя подруга издала странный клокочущий звук. Ее пальцы разжались. Стаканчики с кофе с глухим шлепком упали на пол, заливая линолеум коричневой жижей. Света мгновенно опомнилась, выхватила из кармана смартфон и сдавленно захлюпала носом, пряча лицо за экраном и судорожно нажимая кнопку записи.

Денис медленно повернул к ней голову. Во взгляде мужчины плескалось концентрированное желание совершить тройное убийство.

Я тем временем не теряла ни секунды.

Нырнув под раковину, я с грохотом выкатила на середину помещения тяжелое оцинкованное ведро, наполненное до краев мутной мыльной водой с чудовищной дозой хлорной извести. В ведре сиротливо торчала старая деревянная швабра с серой, истрепанной половой тряпкой. От едкого запаха хлорки мгновенно заслезились глаза.

— Ваше первое производственное задание, стажер Морозов, — звонко объявила я, складывая руки на груди. — Вымыть пол в цеху, оттереть следы пролитого кофе и начисто отдраить тридцать стальных противней от пригоревшей сахарной патоки. Металлические губки и чистящий порошок на нижней полке.

Я сделала короткий шаг и носком кеда с силой толкнула оцинкованное ведро вперед.

Серая волна с мыльной хлорной пеной переплеснула через край и щедрым, пенным потоком окатила зеркально начищенные носки черных дизайнерских оксфордов Дениса.

Дорогая кожа мгновенно покрылась белесыми разводами химического раствора.

Морозов замер. Кулаки мужчины сжались с такой силой, что побелели не только костяшки, но и запястья. Казалось, еще секунда, и он просто сломает деревянную швабру пополам о собственное колено.

— Что-то не устраивает, стажер? — сладко поинтересовалась я, любуясь плодами своих трудов. — Ах да, чуть не забыла самое главное правило нашего производства. Завтра воскресенье. Генеральный замес теста на всю неделю. Жду вас у служебного входа ровно в четыре часа тридцать минут утра. Прибывает фура с полуторатонной партией муки высшего сорта. Будете лично разгружать пятидесятикилограммовые мешки. Опоздаете хотя бы на одну минуту — наш договор сгорает.

Денис медленно, не отрывая от меня пылающего ненавистью взгляда, наклонился и взял в пальцы шершавый деревянный черенок швабры.