Сладкая месть мажора

Анна Шилд

Сладкая месть мажора

Сладкая месть мажора

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1. Торт особого назначения

Алина

Воздух в нашей полуподвальной пекарне в Сокольниках каждое утро начинался одинаково. Сначала просыпалась старая подовая печь, глухо урча чугунным нутром и выдыхая сухой жар нагретого шамотного кирпича. Следом оживала закваска в дубовом чане — тяжелая, пористая, дышащая спелой ржаной кислинкой и терпким хмелем. К четырем часам утра к этому духу примешивался самый упоительный аромат на свете. Запах растопленного сливочного масла высшего сорта, стручковой бурбонской ванили, растертого в медной ступке кардамона и кипящей на медленном огне соленой карамели.

Я стояла у широкого кондитерского стола из полированной нержавеющей стали и выравнивала шпателем коржи для бенто-тортов.

Мои пальцы подрагивали от усталости. Я прижала локоть к боку и довела шпателем последний круг: под лезвием исчезла бороздка, и кремовый борт заблестел. На мне был привычный рабочий комбинезон из плотного серого хлопка и наглухо завязанный фартук. Волосы я убрала в тугой гладкий узел на затылке, закрепив двумя деревянными шпильками, чтобы ни одна непослушная прядь не посмела выбиться к раскаленным противням.

— Алина, доченька, ты бы присела хоть на минутку, — прогудел из дальнего угла дядя Боря.

Мой родной дядя, заменивший мне родителей после той проклятой аварии на трассе десять лет назад, выглядел как сказочный лесной богатырь, по недоразумению облачившийся в белоснежный поварской колпак. Широченный в плечах, с окладистой бородой и вечно припорошенными белой мучной пылью усами, он стоял перед деревянной колодой и священнодействовал над будущими круассанами. Его тяжелые ладони бережно, словно хрустального младенца, раскатывали слоеное тесто, заворачивая в него ледяные пласты вологодского масла.

— Если я присяду, дядя Боря, у нас пригорит малина для кули, — отозвалась я, не опуская шпателя. — Если пригорит малина, мы сорвем заказ для загородного клуба на Новой Риге. Наш любезный арендодатель придет сюда в понедельник ровно в десять утра и сменит замки.

Дядя Боря виновато шмыгнул носом и тоскливо опустил взгляд на деревянную лопатку.

Пекарня «Мякиш и Крем» была его жизнью. Он открыл ее двадцать лет назад в этом полуподвале старого доходного дома с толстыми кирпичными сводами, где сквозь низкие зарешеченные окна на уровне мостовой были видны только осенние желтые листья и ботинки прохожих. Здесь стоял старинный пузатый холодильник «ЗИЛ», выкрашенный мной в мятный цвет, здесь на полках теснились сотни стеклянных баночек с натуральными экстрактами, сушеными лепестками васильков и золотистым кандурином. Но последние полгода нас буквально душили коммунальные счета, подорожавшая мука и кабальный договор аренды. Долг перевалил за триста тысяч рублей. Выездной банкет девелоперской корпорации на Новой Риге был нашим последним золотым шансом выкарабкаться из финансовой ямы.

Дверь с улицы скрипнула, и в цех вихрем влетела Света. Моя лучшая подруга и по совместительству самопровозглашенный директор по маркетингу, контенту и связям со Вселенной. На ее круглом носу сидели модные очки в леопардовой оправе, а в руках она сжимала стопку картонных коробочек из сахарного тростника.

— Народ, вечер на дворе, трубы горят! — провозгласила Света, сбрасывая мокрый плащ прямо на табурет у входа. — На улице ветрище, пробки на кольце уже шесть баллов, а организаторы банкета только что прислали сообщение с тремя восклицательными знаками. Требуют привезти десертную линию на полчаса раньше.

— Спокойствие, только спокойствие, — я аккуратно сняла излишки бархатистого сырного крема с вращающейся подставки. — Все готово. Двести тарталеток с лимонным курдом и розмарином упакованы. Фисташковые макароны на решетках остыли. Остался только наш коронный номер.

Я перевела дыхание и бережно придвинула к себе центральный бенто-торт.

Это был настоящий шедевр кондитерского бунта. Насыщенный «Красный бархат» с добавлением отборного темного какао, пропитанный коньячным сиропом, с терпкой прослойкой из натурального малинового кули и плотным крем-чизом на сливках. Сверху торт был залит матовым черным ганашем из бельгийского шоколада. А в самом центре, тонким соплом кондитерского мешка, белоснежной сахарной глазурью я лично вывела каноническую фразу — «Жри и не подавись».

Света подошла ближе, благоговейно сложила ладони на груди и громко щелкнула языком.

— Божественно. Цинично, свежо и абсолютно в духе зажравшихся инвесторов. Они сейчас платят бешеные деньги за то, чтобы почувствовать себя ближе к народу через легкое светское хамство.

— Главное, чтобы они заплатили вторую половину гонорара наличными сразу после расстановки столов, — вздохнул дядя Боря, вытирая руки вафельным полотенцем. — Поезжайте с богом, девочки. Берегите коробки на поворотах.

Мы берегли. Мы везли эти коробки через половину Москвы так, словно в багажнике нашего старенького фургончика покоились бесценные хрустальные вазы династии Мин, требовавшие предельной осторожности на каждом ухабе.

Загородный комплекс на Новой Риге встретил нас слепящим сиянием ландшафтной подсветки, мокрыми гранитными дорожками и россыпью премиальных немецких автомобилей на закрытой парковке. В огромном банкетном зале девелоперского арт-кластера царил тот особенный тип дорогой суеты, от которого у нормального человека начинает звенеть в висках. Золоченые люстры под высокими потолками отражались в полированном черном мраморе пола. По залу бесшумно скользили официанты в строгих смокингах с серебряными подносами, на которых позвякивали бокалы с ледяным шампанским. В воздухе плыл тяжелый, душный коктейль из ароматов селективной амбры, дорогого табака, цветочных композиций из белых орхидей и холодного электрического сияния огромных экранов.

Мы со Светой встали за выделенную нам фуршетную линию.

Я быстро, привычными движениями раскладывала десерты по многоярусным хрустальным подставкам. Каждая тарталетка ложилась строго на свое место, пирожные выстраивались идеальной шеренгой, а бенто-торты заняли почетную центральную линию на зеркальном блюде.

— Внимание на двенадцать часов, — тихо, сквозь зубы шепнула Света, наклоняясь ко мне под видом проверки салфеток. — Десант хозяев жизни высадился у центрального входа.

Я подняла глаза.

В центр зала неторопливо входила группа мужчин. Они двигались с той ленивой, вальяжной грацией хищников, которая вырабатывается годами безграничной финансовой власти. Впереди всех шествовал мужчина, при взгляде на которого у меня внутри что-то оборвалось и сжалось в ледяной комок.

Высокий, широкоплечий, с точеной линией упрямой челюсти и темными, безупречно уложенными волосами. На нем сидел смокинг глубокого черного цвета от элитного ателье «Том Форд». Матовая ткань тончайшей шерсти, широкие шелковые лацканы, белоснежная сорочка с идеальной плиссированной манишкой и массивные платиновые запонки с черным ониксом. В правой руке он небрежно покачивал тяжелый граненый стакан с виски, где тихо звенел прозрачный кубик льда.

Вокруг него суетилась свита из молодых топ-менеджеров, жадно ловивших каждый жест своего лидера.

— Это Денис Морозов, — свистящим шепотом доложила Света, вцепившись пальцами в край стойки. — Тот самый вице-президент холдинга «Морозов Групп». В деловых кругах его зовут титановым капканом. На прошлой неделе он за полчаса выкупил долговые обязательства трех фабрик и закрыл производство, оставив конкурентов без штанов.

— Обычный лощеный наглец с идеальным пробором, — процедила я в ответ, чувствуя, как щеки обжигает волна неприязни.

Денис Морозов остановился в двух шагах от нашей десертной зоны. Он увлеченно диктовал условия своим помощникам, даже не глядя по сторонам. Помощник наклонил голову к его губам и приготовил телефон для записи. Морозову хватало вполголоса назвать улицу, чтобы вокруг умолкли.

— Спартаковская, четвертый дом. Первая линия под снос утверждена окончательно, — ронял Морозов, лениво взбалтывая янтарный напиток в бокале. — Исторической ценности в этих полуподвальных клоповниках в переулках нет никакой. Все эти ветхие кирпичные сараи мы сгребем экскаваторами до основания. Разобьем котлован под подземный паркинг, сверху посадим башню из стекла и полированного камня. Арендаторов уведомить за две недели и выставить вон с минимальной компенсацией.

Мои пальцы побелели, намертво впившись в край кондитерского подноса. В ушах застучали тяжелые молоты. Он говорил ровно про наш переулок. Про наш старый кирпичный дом, про пекарню, где дядя Боря двадцать лет лелеял свои закваски, вкладывая душу в каждый каравай. Для этого холеного чудовища в смокинге за полмиллиона чужая жизнь была просто грязным пятном на инвестиционной карте.

Увлеченный собственным величием, Морозов сделал резкий шаг назад спиной к нашему столу.

Его локоть в шелковом рукаве с размаху врезался в верхний ярус хрустальной пирамиды с десертами.

Стойка качнулась. Хрустальная чаша с фисташковыми макаронами и профитролями накренилась над пропастью, готовая рухнуть на полированный мрамор.

Мое тело сработало раньше рассудка. Годы работы у раскаленных плит выработали во мне звериную реакцию на падающие предметы. Нырнув под локоть зазевавшегося метрдотеля, я в падении подхватила накренившуюся подставку за серебряную ножку буквально в пяти сантиметрах от пола. Ни одно пирожное не сорвалось с глазури. Равновесие было спасено.

Выпрямившись во весь рост, я обожгла широкую спину девелопера ледяным взглядом.

— Под ноги смотрите, пожалуйста, — отчеканила я звонким, режущим голосом, разрезавшим светский гул зала. — Здесь тонкая работа. И живой человеческий труд, между прочим.

Денис Морозов медленно повернулся.

Его темные брови надменно взлетели вверх. В глазах цвета горького шоколада вспыхнуло неподдельное, холодное изумление. Похоже, за всю свою сытую жизнь он ни разу не сталкивался с тем, чтобы девушка в фартуке посмела сделать ему замечание при подчиненных.

Его взгляд неторопливо скользнул по моему лицу, задержался на каштановой пряди у виска, мазнул по испачканному мукой краю фартука и с брезгливой ленцой опустился на выставленные бенто-торты.

— Что это за колхозное творчество? — скривил он тонкие губы, поморщив породистый нос.

Горло мне сдавило раскаленным обручем. Сердце колотилось прямо в горле.

— Это авторские десерты, заказанные организаторами вашего закрытого вечера, — произнесла я, изо всех сил стараясь не сорваться на крик. — Натуральные ингредиенты. Ручная роспись.

Морозов даже не стал дослушивать. Он повернул голову к стоявшему рядом куратору банкета и махнул рукой в сторону нашего стола.

— Уберите отсюда эту сельскую самодеятельность с сахаром, — бросил он равнодушно, словно отдавал приказ выбросить старую газету. — От одного вида этих крашеных лепешек несет дешевым маргарином и пальмовым жиром. Замените на свежие устрицы и тартар из тунца. А эту лавочку вместе с персоналом выставьте за шлагбаум прямо сейчас, пока я не распорядился вызвать охрану.

Он повернулся ко мне спиной и поднес бокал к губам, намереваясь сделать глоток.

Трое его спутников угодливо, мерзко захихикали.

В этот миг во мне сломалась последняя плотина терпения. Слово «маргарин» прозвучало как плевок в лицо. Мой дядя Боря покупал вологодское сливочное масло высшего сорта по безумным ценам, отказывая себе в новых ботинках, лишь бы сохранить безупречный сливочный вкус теста. Мы не спали трое суток, чтобы это лощеное чучело смело назвать наш труд колхозом?

Моя рука скользнула по зеркальному блюду. Пальцы сомкнулись на плотной картонной подложке центрального бенто-торта. Четыреста граммов влажного «Красного бархата», алый малиновый кули, густой темный ганаш и четкая надпись белой глазурью.

— Эй, господин инвестор, — негромко, но с пугающей отчетливостью позвала я.

Денис Морозов с раздражением полуобернулся через плечо.

— Что тебе еще надо —

Закончить фразу он не успел.

Глава 2. Приятного аппетита, инвестор

Я шагнула вперед и с резким, хлестким замахом прирожденного метателя дисков припечатала торт прямо в середину его груди.

Звук получился сочным, глухим и оглушительным. Плотный бисквит смачно расплющился о крахмальную манишку. Густой черный ганаш жирными брызгами разлетелся по шелковым лацканам смокинга от «Том Форд». А ярко-алый малиновый джем щедрой струей потек вниз, заливая шелковый галстук-бабочку и безупречные складки белоснежной сорочки. Надпись «Жри и не подавись» распалась на две части, словно позорное клеймо отпечатавшись на груди главного девелопера Москвы.

Хрустальный бокал выскользнул из ослабевших пальцев Морозова и с дребезжащим звоном разлетелся на тысячи осколков по полированному мрамору.

В огромном зале воцарилась гробовая, парализующая тишина. Сотни нарядных гостей застыли с открытыми ртами. Музыка смолкла. Слышно было только, как тяжелая алая капля малинового джема с мерным стуком упала с лацкана Дениса прямо на зеркальный носок его черного дизайнерского оксфорда.

Лицо Морозова побелело до синевы. Его зрачки расширились от дикого, первобытного шока. Мужчина стоял неподвижно, не веря собственным глазам и боясь пошевелиться.

Я вытерла испачканный в креме палец белой льняной салфеткой. Морозов следил за ней так, будто я готовила второй снаряд. Я положила салфетку на стойку и одарила его самой ослепительной, медовой улыбкой.

— Приятного аппетита, инвестор, — ласково произнесла я. — Маргарина там нет, чистейшее вологодское масло и бельгийские какао-бобы. Носите на здоровье. Не обляпайтесь.

Сзади пискнул телефон. Света остановила запись — снимала с той самой минуты, когда Морозов назвал наши десерты колхозом.

Я подхватила металлический поднос, дернула оцепеневшую подругу за локоть, и мы стремительно рванули к служебному выходу. Сзади уже нарастала буря — истошные крики распорядителей, топот ног службы безопасности и свирепый, глухой рев Морозова, пришедшего в себя. Но двери кухни уже захлопнулись за нашими спинами. Мы вылетели в прохладную темноту служебной парковки, запрыгнули в наш фургончик и с визгом покрышек сорвались в спасительную ночь.

Наш старенький фургончик дребезжал всеми ржавыми рессорами, подпрыгивая на мокрых стыках эстакады.

В кабине пахло бензином, сырыми ковриками и остывающим шоколадом, остатки которого все еще темнели у меня под ногтями. Я вцепилась в потертую баранку руля так, что побелели костяшки пальцев. Ноги мелко, противно вибрировали на педалях сцепления и газа. Адреналиновый шторм, секунду назад заставлявший сердце колотиться о ребра с частотой отбойного молотка, начал медленно отступать, оставляя после себя сосущую пустоту в желудке и ледяную дрожь в коленях.

Рядом на пассажирском сиденье билась в форменной истерике Света.

Она то сползала вниз, зажимая рот обеими ладонями и давясь визгливым хохотом, то взлетала вверх, едва не пробивая головой провисший потолок фургона.

— Алина, ты его припечатала! — вопила подруга, размахивая смартфоном перед моим носом. — Ты видела его физиономию? Ты видела эти глаза? Человек строит жилые комплексы за миллиарды долларов, а ты влепила ему «Красный бархат» прямо в середину души! И джем... господи, этот алый джем на шелковой бабочке! Это же чистый кинематограф! Ты понимаешь, что ты сейчас совершила революцию в сфере кондитерского обслуживания?

— Света, прекрати орать, меня сейчас оштрафует первая же камера на развязке, — хрипло отозвалась я, глядя в мутное лобовое стекло, по которому метались старые резиновые дворники. — Лучше скажи, за нами была погоня? Охрана высылала перехват?

— Какая погоня? — фыркнула Света, утирая выступившие от смеха слезы тыльной стороной рукава. — Охрана на банкете стояла столбами, у них случился коллективный паралич от одного вида шефа в шоколаде! Пока распорядители бегали за влажными полотенцами и искали валерьянку для организатора, мы уже выскочили на шоссе. Но это еще цветочки, дорогая моя. Ты даже не представляешь, какие ягодки сейчас созрели в столичных пабликах.

Телефон в ее руке протяжно завибрировал. Звуки входящих уведомлений слились в сплошную пулеметную очередь, озаряя салон фургона мертвенным синеватым светом.

— Что там еще? — у меня внутри снова шевельнулся неприятный, липкий холодок. Желудок сжался в тугой узел.

— Наш звездный час, — торжественно объявила подруга, поворачивая ко мне светящийся экран. — Закрытый телеграм-канал светской хроники Патриарших прудов. Канал элитных девелоперов Москвы. Городские сплетники всех мастей. Ролик с твоим броском выложили сорок минут назад. Уже больше ста тысяч просмотров. И цифры крутятся со скоростью счетчика на бензоколонке.

Я бросила быстрый взгляд на экран, пока фургон стоял на длинном красном сигнале светофора у Третьего транспортного кольца.

Картинка была предательски, пугающе четкой. Света сняла шедевр, достойный фестивальных наград. Замедленный повтор смаковал каждую секунду позора столичного мажора. Вот Денис Морозов брезгливо кривит губы и машет рукой в сторону нашего подноса. Вот я делаю решительный шаг вперед. Вот четыреста граммов сочного бисквита «Красный бархат» с малиновым кули врезаются в его безупречный смокинг от «Том Форд». Черный ганаш взрывается сочным фонтаном, а белые буквы «Жри и не подавись» красиво, словно печать возмездия, ложатся на крахмальную манишку. И вишенка на торте — расширившиеся от дикого первобытного ужаса зрачки грозного инвестора и медленно падающий на полированный мрамор хрустальный бокал с восемнадцатилетним виски.

Под видео полыхал настоящий пожар из ядовитых комментариев.

Конкуренты Морозова, партнеры по строительному бизнесу и завсегдатаи закрытых клубов упражнялись в сарказме с упоением голодных гиен. Кто-то уже успел пририсовать к портрету Дениса поварской колпак с клубничками. Другие наперебой строчили колкие реплики — «Инвест-хищник отведал крафтового бархата», «Морозов Групп открывает подразделение сладкой мести», «Когда хотел снести квартал, но получил десертом по зубам».

— Это катастрофа, — глухо выговорила я, трогая машину с места и переключая передачу. В горле пересохло, словно я наглоталась сырой муки.

— Какая катастрофа? Это бесплатный вирусный охват на миллион долларов! — возмутилась Света, убирая челку со лба. — Завтра к нашей полуподвальной двери выстроится очередь из хипстеров со всей Москвы! Все захотят попробовать тот самый торт, которым умыли главного сноба столицы! Мы назовем его «Слезы девелопера» и поднимем ценник втрое!

— Завтра к нашей двери выстроится взвод юристов с судебными приставами и болгарками, — оборвала ее я, сворачивая в темные переулки Сокольников. — Ты не понимаешь, с кем мы связались, Света. Такие хищники, как Морозов, не знают слова прощение. Они привыкли стирать людей в порошок за один косой взгляд. А я прилюдно выставила его посмешищем перед всей элитой города. Его мужское самолюбие растоптано в кашу. Он не просто разозлится. Он придет уничтожать все, до чего сможет дотянуться.

Света осеклась. Ее восторженная улыбка медленно угасла, сменившись растерянностью и страхом. Она опустила смартфон на колени и тихо уставилась в темное боковое окно, где в свете редких фонарей проплывали мокрые фасады старых домов.

До нашей пекарни мы доехали в полном, гнетущем молчании.

Полуподвал встретил нас знакомым, родным теплом. Я приткнула поднос к стойке и прислонилась лбом к прохладному кирпичу. Пахло ржаным караваем, сушеными яблоками, топленым молоком и ванильным сахаром. На деревянном прилавке дремал пузатый глиняный кувшин, в углу тихо урчал холодильник «ЗИЛ».

В маленькой комнатке за ситцевой занавеской на старом продавленном диване спал дядя Боря. Могучий старик даже во сне не снял своего белого колпака. Он тихо похрапывал в бороду, подложив под щеку тяжелую руку пекаря, огрубевшую от тысяч замешанных буханок.

Я на цыпочках подошла к кондитерскому столу, сняла куртку и бессильно опустилась на деревянный табурет. Руки гудели, плечи ломило от чудовищного напряжения последних суток.

— Деньги, — тихо напомнила Света, присаживаясь напротив и кутаясь в тонкий кардиган. — Вторую часть гонорара нам, понятное дело, никто не перевел. Что у нас вообще осталось в кассе?

Я молча пододвинула к себе круглую жестяную коробку из-под цейлонского чая, в которой мы хранили наличную выручку. Открыла тугую крышку и высыпала содержимое прямо на полированную сталь столешницы.

По металлу с сиротливым звоном раскатились латунные монеты. Следом легла тощая пачка помятых сторублевых и пятисотенных купюр, перехваченная аптечной резинкой.

Мы пересчитали трижды, раскладывая бумажки по кучкам. Пальцы сводило от холода.

Двадцать четыре тысячи шестьсот рублей.

Это было все. Наш неприкосновенный запас, оставшийся после закупки какао-бобов, мешка фисташек и оплаты счетов за электричество. А долг по аренде составлял триста двадцать тысяч рублей. И срок жесткого ультиматума хозяина помещения истекал в понедельник в десять утра.

— Мы не наберем эту сумму, — прошептала Света, глядя на жалкую горку бумажек влажными глазами. — Даже если продадим все пирожные в округе и сдадим наши телефоны в ломбард.

— Значит, будем работать без сна и отдыха, — ответила я, убирая деньги обратно в жестяную банку. — Завтра суббота. Я замешу тройную порцию круассанов с темным шоколадом. Испеку партию пышных бриошей с заварным ванильным кремом. Сделаем ягодные корзиночки с малиной. Мы выставим витрину прямо на тротуар, если понадобится. Будем кричать на всю улицу.

Я заварила в большой щербатой кружке крепкий черный чай с сушеным чабрецом, обхватила горячую керамику ладонями и закрыла глаза.

Перед моим внутренним взором все еще стояло лицо Дениса Морозова. Его темные, налитые яростью глаза, побелевшие от бешенства скулы и капля алого малинового сока на зеркальном носке туфля. В груди тянуло тяжелым, тревожным предчувствием скорой беды. Я понимала, что эта пятничная ночь разделила нашу спокойную жизнь на до и после. Машина возмездия уже тронулась с места, и ее колеса катились прямо к нашему порогу.

Глава 3. Ставка на тридцать дней

Тогда, сидя в тихом полумраке над остывающим чаем в Сокольниках, я еще не знала, какая изощренная мужская игра закрутилась в тот самый час на другом берегу реки.

Я не слышала глухого басового гула закрытого клуба на шестьдесят втором этаже стеклянной башни в Сити. Не видела, как за панорамным остеклением от пола до потолка раскинулось холодное море ночной Москвы, мерцающее миллионами золотых и неоновых огней. Лишь много недель спустя, когда тайное станет явным и сокрушительная правда разорвет мое сердце на куски, я узнаю каждое слово, каждое оскорбительное движение и каждую циничную улыбку той ночи.

В приватной вип-комнате ресторана стоял удушливый запах едкого химического пятновыводителя, дорогого торфяного виски и кубинских сигар.

На спинке широкого кожаного кресла сиротливо висел изувеченный смокинг от «Том Форд». Шелковые лацканы покрылись несмываемыми бурыми разводами какао-масла, а тончайшая хлопковая ткань манишки безнадежно пропиталась алой малиновой кислотой. Клубный стюард уже двадцать минут безрезультатно втирал в ткань специальный состав из баллончика, но жирное пятно только расползалось вширь, насмехаясь над лучшими портными Лондона и Рима.

Денис Морозов стоял перед огромным настенным зеркалом в одних брюках и тонкой белой майке, остервенело растирая шею влажным махровым полотенцем.

Капли воды стекали по его широким рельефным плечам и крепкой шее. Мышцы спины мужчины были натянуты до твердости гранитной плиты, челюсти сжаты с такой силой, что на скулах отчетливо перекатывались желваки. Запах кондитерской ванили и шоколада преследовал его повсюду, смешиваясь с химией и доводя до белого каления. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вспыхивало дерзкое лицо девчонки с подносом и насмешливый звук шлепка торта о манишку.

На низком столике из темного дымчатого стекла непрерывно вибрировали три смартфона.

Канал светской хроники уже преодолел отметку в сто восемьдесят тысяч просмотров. В закрытых чатах девелоперов творилась настоящая вакханалия. Члены совета директоров присылали Морозову ядовитые смайлики с кексами, а партнеры по строительному пулу открыто интересовались, не собирается ли его холдинг открыть сеть детских кондитерских в спальных районах.

Массивная дубовая дверь распахнулась без стука.

В комнату легкой, танцующей походкой вошел Тимур Каримов.